Пятьдесят оттенков черной смородины

Разговоров с ним я избегаю нарочно. Теперь-то понятно, почему начальник всеми руками и ногами выступал против отношений среди коллег: в случае разрыва поддерживать общение дальше будет невозможно — это я проверил на своей шкуре. Серега успевает схватить меня за руку прежде, чем я сяду в машину и спрячусь от посторонних взглядов за свежезатонированным стеклом. —Вылезай! — голос раздраженный и привычно строгий. — Что за херня происходит? Вань! Я не настроен говорить — я даже в глаза ему смотреть не хочу. Обидно, стыдно, еще что-то — не понимаю; знаю только, что не хочу — и все. Холодный ветер треплет мои волосы. Я одергиваю руку, и резкий старт обдает его дымом из выхлопной трубы. —Кретин!.. Вечерний город, опять зима. Я не знаю, сколько времени проходит с нашего разрыва, с того моего недельного запоя: может, год, может, месяц — не знаю. Я давно уже ничего не знаю. Пограничное состояние между сном и реальностью преследует меня по пятам. В квартире по-прежнему пусто, в квартире не пахнет больше черной смородиной — еще в тот день ветер унес последние следы пленяющего разум запаха. На телефоне остаются наши фотки, которые я не удаляю; на тумбочке открытка, которую он подарил мне на день рождения — сегодня первое декабря, кстати. Не вспомнил. Ну и пусть. В хлебнице ничего, кроме ломтика белого хлеба, полки холодильника пусты. Я пытаюсь почистить картошку, чтобы пожрать хоть чего-то, но к середине процесса желание продолжать отпадает: нож отправляется в раковину, недочищенная картошка — в ведро к предыдущей. Да, я устал и меня все заебало. Ночью уснуть не получается тоже. Глаза закрываются, и я едва ли держусь на ногах, но стоит лишь коснуться подушки — и сердце начинает биться так, будто оно вот-вот выпрыгнет из груди. Дышать сложно. Я вскакиваю с кровати и от бессилия едва ли не плачу — впереди долгий рабочий день. …С кучей проблем и разборок. Наверняка мне влетит за вчерашнюю выходку, наверняка снова все пойдет наперекосяк. Стоит мне разобраться с одной проблемой, как на горизонте появляется еще целый вагон таких же. А может, даже хуже. Октавия заводится с третьего раза: видимо, заморозки-таки ударили по отслужившему свой век аккумулятору — нужно менять. …Запах смородины в салон въедается намертво. Я снимаю очередную вонючку и бросаю ее в бардачок, к остальным: как бы я ни пытался, какие бы запахи не пробовал — все было тщетно. Наверное, на уровне подсознания. Пропуск на входе тоже срабатывает не сразу. Уже по таким мелким и незначительным неприятностям я понимаю, что день будет ни к черту, вернее — сам себя накручиваю, и все, разумеется, запланировано идет наперекосяк. Прямо с порога. Когда пропуск наконец срабатывает, и я открываю стеклянную дверь. —Ко мне в кабинет, Вань. Мои неловкие попытки оправдаться, что рабочий день у меня вообще-то с восьми, ни к чему не приводят — он тащит меня на второй этаж за руку. Он ждал меня здесь с семи. Он в ярости. —Почему ты меня игнорируешь? Первый удар по лицу. Пощечина — сильнее он не бьет — но пощечина довольно крепкая. Я теряю равновесие и опираюсь о стол, на котором уже через пару секунд буду лежать с разведенными в стороны ногами. Карма. …И сопротивление мое как обычно не приведет ни к чему: я подергаюсь, получу еще пару пощечин и сдамся, расслабившись и тем самым дав свое молчаливое согласие. А он продолжит стаскивать с меня джинсы как ни в чем не бывало. —Хватит… — почти умоляю я, когда чувствую, что силы уже на исходе. — Хватит… Не надо… Я повторяю это свое «хватит» как заведенный, он не останавливается. Стол поскрипывает в такт движениям, обессиленное тело дрожит. У меня сводит ноги, у меня кружится голова и темнеет в глазах — я ищу в кабинете что-то, за что можно было бы зацепиться взглядом. Не нахожу и кричу уже в голос. И член внутри меня становится больше. —Открой глаза, Вань. Я и не замечаю, когда прикрываю глаза: картинка никуда не девается, и крупное тело продолжает насиловать меня даже в моем воображении. До обжигающей пощечины у меня ровно одна попытка — и я перевожу взгляд к противоположной стене. …Сталкиваясь с ничего не понимающим взглядом Сереги. Теперь я проебал все окончательно. Пока мое тело содрогалось от грубых толчков, я смотрел на него почему-то вдруг остекленевшими глазами, а он — он не мог оторвать взгляд. Клянусь — он и дышать-то не мог — замерев у двери не в состоянии сдвинуть оцепеневшее тело с места. Я не жду, что он поможет, но мне интересно. …И страшно. Я все еще надеюсь на что-то и боюсь этими ложными надеждами в очередной раз себя обмануть. —Смотри на меня. Я прикрываю глаза лишь на мгновение, а когда открываю — силуэт за дверью уже исчезает. И пусть. Но верил я до последнего — не в его характере уходить, когда рядом творится какой-то пиздец. —Держи. Моральная компенсация. Мне в руку суют несколько крупных купюр — как шлюхе; джинсы липкие, ноги дрожат. Я кое-как поднимаюсь и кое-как ползу в сторону выхода — лишь бы не ждал где-то под дверью. Его нет. Хорошо. —С контейнерами-то что? Я ищу его добрых полдня, чтобы задать так интересующий начальство (а значит — и меня) вопрос, но Серега пропадает бесследно, даже к обеду не появляется — как обычно он делал, когда, не желая работать, прятался где-то в недостроенных частях нового цеха. —Не идут. — честно отвечает мне новенький. — Совсем. Что-то мне это напоминает. —И что? Сколько в браке? Я помню, что на эту партию процент брака должен быть минимальным: из двадцати можно было испортить два от силы — за все этапы. Парень с таким же как у него именем мнется, что-то бубнит себе под нос — и я понимаю, что это пиздец. Хорошо, если после первого этапа у нас останется половина. С такими конструкторами — хоть что-то. —Ну… я на пяти потренировался… А самое обидное — пизды получать все равно мне. —И хуй с ними. — не могу вспомнить, когда я стал выражаться могучим русским вслух. — Иди давай, смена закончилась. Пересменка закончилась уже как минут десять, пацана сменить было некому. Мысленно ругая нерадивых работников, я решил вспомнить давно забытое старое и зажал деталь в станке, пытаясь сообразить, куда нажимать дальше. Недолго успел на таких поработать — я больше по старым. —Че, Вань? Понизили? Людей вокруг меня становилось больше: кто-то подходил просто поржать, кто-то пытался сориентировать меня в приборной панели — в итоге общими усилиями мы привели станок в действие и разошлись по своим делам ждать результата. Я взглянул на часы: мой рабочий день закончился еще сорок минут назад. А его — два часа и десять минут. —Че, Вань, решил результата дождаться? — чья-то тяжелая рука опустилась мне на плечо. — Иди, иди! Все равно ничего не получится!.. Оптимизму парней можно было только позавидовать. Нет, я и сам мало верил в успех своей работы: едва ли смещение осей могло исправить ошибку в модели. Ошибку в модели мог исправить конструктор, но не мог — и я опять возвращаюсь к точке отсчета. …Станок уже давно мигает желтым, оповещая меня о готовности к следующей работе, а я не замечаю — я продолжаю думать о чем-то своем и прихожу в себя только тогда, когда Серега уже вертит в руках слишком рано снятый контейнер. —Че это за хуйня? — в его голосе чувствовалось недовольство. — Вань, и это твоя работа?.. Он не смотрит мне в глаза, но упорно пытается сделать вид, словно ничего не произошло. Не получается — и исцарапанные стружкой руки начинают дрожать. —Есть еще?.. Все ровно как в тот день: он привязывает координаты через касание, что-то смещает, где-то ставит коррекцию. Каждый инструмент подходит плавно и четко в заданное место — и на том месте, где модель была неверная, ошибки больше нет. —Программу со стойки исправил. — поясняет Серега, сверяясь с чертежом. — Подостыл, подотпустило… Он, наверное, еще хочет что-то сказать, но взгляд в пол — так для него нетипично. Мы не произносим больше ни слова, и к октавии я иду молча, без единой мысли в голове, но звонкий голос вдруг заставляет меня обернуться. —Стой, Вань! Подожди!.. Летние кроссовки оставляют вмятины на белом полотне, крупные снежинки остаются на этой его дурацкой шапке — лучше бы капюшон надел, ей богу. Я не хочу останавливаться, предчувствуя непростой разговор, но с места сдвинуться не могу — ноги не хотят идти дальше, предав меня в самый неподходящий момент. До машины каких-то полметра, а я стою и смотрю на сверкающее темное небо. —Вань… В его голосе не то жалость, не то сильное чувство вины — этого только не хватало — не переношу, когда меня жалеют. Но иногда хочется. —Вань, я… Прости… Слезы застывают на его черных ресницах. Он неуверенно касается рукой моего плеча и, не почувствовав сопротивления, вдруг стискивает меня так, что дышать становится трудно. Но мне — пусть ненадолго — но хорошо. —Я испугался… — дрожащим голосом продолжает Серега, сжимая меня крепче с каждой секундой. — Я просто в глаза не смог тебе смотреть после этого!.. Мне так стыдно было, что я ничего не сделал!.. —Все в порядке. В ответ на коктейль из слов и эмоций. Сухое и небрежное «все в порядке» — на большее я сейчас не способен, да и никогда не был, предпочитая держать все чувства внутри. А они все равно рвались наружу ярким и разрушительным фейерверком — коротковременным, но обжигающе горячим. —Садись в машину. —Но я… —Садись, блядь, кому говорю!.. Я хожу на поводу этих чувств. Я сажусь в его тоже Шкоду и тоже октавию, не гася мотор на своей — потому что знаю, что домой мы вместе не поедем. Он выбрал не меня. В машине тепло, будто он грел ее нарочно заранее; на задних сиденьях пакеты с вещами. Я приглядываюсь незаметно, исподтишка — чтобы заметить среди потасканных шмоток знакомую кожаную куртку и кроссовки на невысокой платформе. Всегда тащился с его маленького роста. —Ничего не говори сейчас и не… И не ржи!.. Чего ты ржешь?! Ответить ему я не смог — я и сам не в состоянии был найти этому объяснения. Просто настолько вдруг плохо, что даже хорошо: от воспоминаний бессонных ночей, проведенных вместе; от осознания того, что никогда это уже не вернуть — что роман был краткосрочный и скорее всего ошибочный. Что ему было просто интересно, а на мои чувства как обычно все наплевали. —Я развелся. — внезапно говорит Серега, кивая на кучу вещей. — С Анькой. Насовсем. Я смотрю на него ничего не понимающим взглядом, пытаясь переварить и разложить по полочкам полученную информацию. Еще один взгляд на забитые одеждой пакеты, на отсутствие кольца на пальце, на безумно уставший взгляд — и пазл начинает складываться. Но я не верю. Я не хочу в это верить. —Я развелся. — он повторяет это снова и снова. — Я… я не могу без тебя, Вань… Вот теперь стало понятно, что он все для себя решил — на мрачном лице ни тени сомнения. Он выбирает меня — как в том сне — но радости я не испытываю. Я хочу обернуть вспять окончательное и бесповоротное, но такое поспешное и необдуманное решение — потом он будет жалеть. Потом он обязательно… —Не буду!.. — в своей привычной манере психует Серега. — Мы нормально разошлись, с детьми общаться буду… Мне настаивать бы на своем до конца, но я устал — так устал, что ничего уже не соображаю, касаясь пересохших от волнения губ и ощущая заполняющий салон запах черной смородины. —Я временно без жилья, но… —Поехали. —Я не договорил!.. —Ебал я твою дачу. Я достаточно взрослый для того, чтобы не ехать с ним в одной машине; я достаточно взрослый для того, чтобы, несмотря на пьянящее чувство счастья, держать полосу, не петляя по широкой дороге. Я достаточно взрослый для того, чтобы не играть в шашки, но резкий поворот руля — и я чуть подрезаю его сбоку, наращивая обороты. Ослепляющий дальний свет и рев мотора позади заставляют меня жить. —Кретин… — выдыхает он мне прямо в губы, пока я дрожащими руками безуспешно пытаюсь попасть ключом в замок. — Я реванш возьму!.. Руки трясутся, и ключ так и остается торчать в двери. Вместо этого я прижимаю его к бетонной стене, я снова впиваюсь в его губы и в тусклом свете лампы ловлю в серых глазах свое отражение. —Не в подъезде же!.. Но тем не менее в подъезде и несколько раз — пока недовольные соседи не начинают стучать через стенку, грозясь вызвать полицию. Крышу мне срывает как в первый раз, чувства не гаснут — только сильнее становятся, сводя меня в очередной раз с ума и вынуждая запустить руку в чужие джинсы. —Вань, они вызовут полицию!.. —У тебя там знакомые. —Они… —Заткнись. —На кровати удобнее!.. Последний аргумент более-менее приводит меня в чувства. Снова в спешке открытая дверь, снова грохот упавшей связки ключей, снова заливистый смех и улыбки. Мне не проснуться бы снова — и щека изнутри до крови, до боли. До приятной боли — до осознания того, что это больше не сон. —Зеркало тут это твое не в кассу. — по-хозяйски начинает Серега, едва переступив порог. — И диван бы другой. Я думаю, что ничего больше мне для счастья не надо — свое я уже получил, и вряд ли что-то сделает меня счастливее, нежели разбрасывающий свои вещи и что-то довольно мурлычущий Серега. —Вань, ну ты где там? Ты заходить будешь или нет?! Невесомая улыбка — и я делаю шаг вперед. Уютная квартира встречает меня запахом черной смородины.