Седьмой круг: город Дит и Лес самоубийц

Они как те люди, которые думают, что будут счастливы, если переедут в другое место, а потом оказывается: куда бы ты ни поехал, ты берёшь с собой себя. © Нил Гейман. История с кладбищем

      В конце декабря, в один из самых морозных вечеров, я впервые не могла успокоиться. Мне было страшно. Страх этот давил на легкие, заставлял время от времени попискивать, как это делает мышь, клюнувшая на съестное в пружинчатой мышеловке, и заострял углы рассудка, вновь и вновь подкидывавшего последние воспоминания багрового цветка на сугробе.       В поле моего зрения попадал деревянный потолок, часть сёдзи и само оледеневшее окно. Морозные узоры на черном фоне воспринимались с особым откликом, и хотя в момент осознанности мне хотелось рыдать, я не могла отвести взгляд. Смотреть на переплетения узоров, букеты пленяющих сердце будто насмерть замёрзших цветов…       Кто-то когда-то говорил, что осознанное принятие смерти требует невероятной силы воли. Возможно, это действительно так. Однако, в таком случае, предложение звучало бы несколько иначе, и ключевым бы я оставила фразу «либо её отсутствие». Когда силы воли нет даже для того, чтобы подняться с дивана и по банальности хотя бы умыться после продолжительного сна. Ещё и в неудобной позе. Хотя кого бы то волновало? В последние дни я перестала чувствовать кого-либо рода неудобства, и это были самые спокойные дни моей недолгой жизни.       Неожиданно возникшее перед глазами лицо женщины было уставшее. Тёмные круги под глазами, глубоко пролегающие на бледной коже морщины, опечаленный взгляд в темноте казался более мрачным, но от того откликавшимся в быстро колотящемся сердечке — улыбка сама наползла на лицо, а ранее казавшееся болезненным попискивание превратилось в хихиканье, от которого и женщина не могла не улыбнуться.       Меня подняли на руки с невероятной лёгкостью, а я только и могла хвататься маленькими ручками за всё подряд и издавать беспорядочно вырывавшиеся изо рта звуки, более напоминавшие признаки слов с прошлой жизни.       Если бы Вы приходились той же национальности, что и я, то хотя бы раз слышали о зловещей, как мне кажется, шестой заповеди: «Не убий». Ближнего ль своего, недруга ль… самого себя. Самовольный уход из жизни — словно бунт против Бога, соблаговолившего дать в залог плоть и кровь, и наказание за дерзость свою, по заповеди ль или по социальному освещению, — вечные муки.       После эгоистичного, в прямом смысле, выхода в окно, почему-то православные заповеди мне не кажутся такими уж бессмысленными, потому как помнить прошлую жизнь, вновь ощущать то состояние безнадёги и отчаяния в совсем ещё маленьком тельце — это ужасно. До тошноты противно вновь дышать и пытаться хвататься за новую жизнь, подаренную, возможно, людям по-настоящему ту желавших. Например, этой женщине, на самом деле, очаровательной в своём существе. Претерпевшая чудовищную боль, сейчас мать не может не получить хотя бы отклика в ответ, и я улыбаюсь, хихикаю, хотя и чувствую скапливавшиеся в уголках глаз горькие слёзы.

— почему моя душа просто не могла исчезнуть?..

      Быть эгоистом достаточно сложно, когда на деле ты совсем не такой. Поддаваться мягким рукам, принимать лёгкие поцелуйчики, отвечать сбивчивыми слогами и чувствовать незаслуженную тобою любовь только для того, чтобы лишний раз не расстраивать отчего-то вымученную женщину — поступать иначе тяжело и горько. Я не имею права тянуть с собой в бездну отчаяния, и потому вновь и вновь натягиваю маску на довольно гибкое лицо новорожденного, лживо влюблённого в жизнь.       Со временем понимать речь взрослого становилось проще. Морозный рисунок, увлекавший меня от случая к случаю, тогда более не проступал на окнах, и я уже могла спокойно переворачиваться на живот и крутить головой из стороны в сторону, чтобы осмотреть детскую. Она была небольшой, но просторной (так казалось, потому что мебели, как таковой, не наблюдалось), и тогда от скуки я произносила то единственное идеально выученное мной слово: «мама». Громко так, чтобы услышали. И один раз, чтобы не причинять лишнего неудобства и без того загруженной рутинной женщине.       — Ты хороший ребёнок, Тсумико. Мама любит Тсумико, — произносила она каждый раз, беря на дрожащие руки. Так я и поняла, что назвали меня Тсумико.       Доселе у меня не получалось выговорить нового имени, потому что оно было слишком сложным для слабого язычка ребёнка, но односложное «любовь»* в сочетании с «мама» я говорила каждый раз, когда видела эту женщину.       Спустя полгода, если быть верным по развитию собственного тельца, я могла выпрямиться и самостоятельно подняться на ноги (упустим момент с падением каждые пять секунд). К тому времени мы с матерью уже изучили детское помещение, гостиную, впрочем, практически не отличавшуюся от детской, и сад. Маленький и такой же серый, как всё вокруг: дом, одежда единственного ответственного за ребёнка родителя, погремушки и мягкая игрушка в виде перешитого зайчика.       По неясной причине гибискус стал единственным растением в саду, хотя небольшая территория позволяла усадить два куста хотя бы той же дикой розы или иного растения. Но так или иначе кусты гибискуса заполонили сад, а сам цветок вызывал отвращение с каждым брошенным в его сторону взглядом. Меня тошнило, и то ли мать заметила моё неважное состояние во время прогулок, то ли ей просто было некогда, но выходили мы раз в две недели.       Развивать детское тельце было проблематично. Нехватка сил заставляла вспомнинать времена перед смертью, когда единственным моим спасением был сон и бесконечное чтение „позитивной” литературы, и от того хотелось прибегнуть к прошлым привычкам и просто лежать сутки напролет. Но в той жизни надзирателя у меня не было так же, как и того, кто хоть как-то бы поддерживал, и разочаровывать эту очаровательную женщину, воспитывающую ребёнка — как бы иронично это ни звучало — мне не хотелось так же, как дышать. Вот только каждый раз, бессильно сползая к полу за неимением возможности уцепиться за ускользающую энергию, мать печально поджимала губы.       Ущербный у тебя ребёнок, мама, вялый, апатичный и немножко лживый. Я буду плакать тихо ночью в своей укромной кроватке с перешитым серым зайцем, а днём ярко улыбаться, пытаясь не упасть безвольной тушкой к твоим аккуратным ножкам.       Несколько позднее нас навестил врач. Это было второе лицо, встреченное мной в этой жизни, и, признаюсь, оно мне не понравилось. Хмурая женщина с лавандовыми, практически белыми глазами лишь пристально смотрела на меня пару минут, прежде чем сказать что-то, подкосившее мать. Она рухнула рядом с кроваткой, и я могла лишь видеть её опущенную тёмную макушку, а та женщина, написав, видимо, рецепт, ушла из дома, громко хлопнув дверью.       — Мама, тябя любовь, — будучи способной лишь на такие простые слова, я пыталась донести до матери, что хотя бы ради неё я буду стараться. Что хотя бы ради такой маленькой цели постараюсь повысить уровень жизненной энергии.       Умом я понимала, что особым здоровьем в этой жизни отличиться у меня не удастся, но объяснить отчаяние родителя сталось высшей точкой моих логических рассуждений. Этой весной я тяжело болела. Даже в таком состоянии было понятно, что это всего лишь грипп, и обычно (по крайне мере, в прошлой жизни) меня отпускало без лекарств. Конечно, будучи грудничком, шансов выжить, не прибегая к помощи лекарственных препаратов, в данной ситуации меньше, однако как-то всё вроде бы обошлось после недельки глубокого сна, но мать, сейчас обеспокоенная больше обычного, практически плакала уткнувшись в мой живот.       — Всё будет хорошо, — проговорила она невнятно, а мне оставалось лишь радостно повторять это мерзкое на вкус слово.

— кажется, я всё-таки ужасный эгоист, раз надеюсь умереть от болезни.

      После на улицу мы не выходили. Я не стремилась выползти за лёгкие сёдзи нашего дома и спокойно просиживала часы за развивающими мелкую моторику игрушками и слабыми попытками стоять на ногах дольше минуты. Наверное, в отличие от обычных детей, я была чрезмерно спокойной (=апатичной), но взамен мать уделяла достаточно внимания, чтобы ребёнок мог нормально развиваться: мы вместе учились дыхательной гимнастике, делали растяжку и общались по средствам невербального общения, то бишь через указания на предмет и цвет.       Может, сказалось отсутствие альтернативы, но, на удивление, учить новый язык оказалось занимательным занятием, и я сама тянулась к знаниям, ломанным языком с десяток раз повторяя за чёткой артикуляцией родителя.       — Хороший ребёнок, Тсумико. Мо-ло-дец.       — Маладетс! — с радостным прихлопыванием повторила я, кидаясь на сидящую рядом мать с объятьями.       То стало моим выбором — дарить своё тепло этому печальному человеку. Пускай воспоминания прошлой жизни, где родители стали для меня размытым пятном, не отпускали дырявой души, сердце нового тела откликалось на проявленные эмоции взрослого.       Отчаяние, безысходность, уныние, тоска — гамма чувств, чрезмерно уходящих в отрицательное поле свидетельствовало о шаткой ситуации вне стен родного дома. Отсутствие отца, родственников и друзей по версии моей было не выбором её собственным, а лишь стечением неведомых мне обстоятельств. Столь светлый человек не мог погрязнуть в них сам, и я убеждалась в этом, видя неподдельную искренность по отношению к собственному чаду.       Когда моё сердце стало бить тревогу, мы играли с мячиком. Серый шарик несколько меньше моей головы укатился под комод в родительской спальне, и я, как самый маленький в доме, поползла за ним через грязь и пыль и тонкую паутинку перепуганного паучка. Проём под комодом не был достаточно большим, чтобы принять тело полностью, однако, заползя на половину, мне удалось достать короткими ручками непослушный мяч. Там-то я и заметила смятый листок, казалось, забытый в таком состоянии с прошлой осени.       Достать заинтересовавший меня предмет задачей оказалось не такой уж лёгкой. Но упорно забиваясь в щель, зная о возможности застрять головой, мне удалось добыть лист с, как оказалось, фотографией, и я поспешила показать её погрузившейся в свои воспоминания матери.       — Мама, мама!       Я боялась услышать собственные догадки, но…       — … а это твой папа. Правда, красивый? Он шиноби. Это человек, который защищает тебя, меня и нашу деревню.       …на фото была изображена улыбчивая женщина двадцати лет с действительно красивым молодым человеком в военной форме. Счастливая пара, переживавшая расставание в военное время — именно поэтому за весь год мы с отцом так и не увиделись, именно поэтому так редко выходили на улицу и к нам самим никто не приходил, и именно поэтому впервые открыв глаза в этом мире я встретила лишь опечаленный взгляд уставшего человека.       За пределами стен шла кровавая война.       Как то часто бывает, в военное время редко какая семья остается полной. Не знаю, жив ли этот человек или давно уже похоронен в общей куче тел, но надежда, прослеживавшаяся во взгляде погрустневшей ещё больше матери могла говорить лишь о том, что не всё потеряно, и мужчина имеет достаточно сил, чтобы выжить и вернуться к семье; и я бы не посмела даже мысленно похоронить эту маленькую надежду на лучший исход…       Вот только прожив жизнь в мире, где война — вполне нормальное явление раз в двадцать лет, надежду всё же вырвала бы с корнем, не позволяя оставлять этот сжигающий без остатка лучик жжёной серы.       — Мама…класивый… люблю. Папа…класивый… люблю…

— запихните в мой рот вату и подожгите.