Седьмой круг: город Дит и Лес самоубийц

      Удивительный для здешних мест смог стоял в воздухе несколько месяцев. Густая листва широких деревьев плохо защищала деревню от проникновения на территорию трупного смрада и крупинок праха сожженных неподалёку шиноби, и от того выходили мы с матерью раз в неделю за продуктами и новыми книжками, необходимыми для домашнего обучения.       В свои четыре я уже признала перерождение в новом мире одним из божьих наказаний за совершенное преступление, и потому к очередному удару судьбы относилась проще вечно беспокойной матери. Мне не было дела до собственного тела, и когда я узнала про интерпретацию известной мне жизненной силы и возможность использовать её с помощью духовного контроля, особого расстройства не почувствовала. Более того, возможное затухание крохотного огонька чакры в раннем возрасте повлекло бы смерть, к которой и стремилась душа нерадивого грешника, — это радовало, пускай мне и не хотелось умирать при живой матери, к которой я успела привязаться за годы затворнического образа жизни.       Сегодня, к слову, был осмотр. Госпиталь Конохагакури, под завязку забитый раненными шиноби (на удивление, не только мужчинами, но также женщинами и детьми) с самого разгара военных действий ограничивал доступ гражданским, и нам приходилось обследоваться у ненавистных нашему клану Хьюга, которые имели потрясающего знахаря.       Когда матери показалось, что я достаточно сообразительный ребёнок и стала понимать её наказания, в тайне от главы клана она отвела меня на первый осмотр вне дома. Госпожа Чихару Хьюга до того навещала меня дважды: когда мать самостоятельно осмотрела систему каналов чакры и, шокированная, решила уточнить у более дотошных в этой сфере Хьюга, и в мои три года.       Честно признаться, прошлый год пролетел, словно в тумане. Меня будто выворачивало наизнанку, и говоря об этом, я в прямом смысле описываю то состояние, когда внутренности выблёвываются в тазик рядом с футоном, с кровью, желчью и желанием прекратить эти мучения кунаем в горло (забавно, что крови от того бы выблёвывалось больше). Но госпожа Чихару вытянула практически утратившего физическую и духовную энергию ребёнка и заставила жить, пару раз проехавшись по мозгам.       Мышление, казалось бы, жизнерадостного ребёнка, вскрылось психосоматическими* проявлениями. Госпожа Чихару объяснила это несколько проще, но факт отторжения душой само существование был раскрыт, и мать просидела со мной в обнимку больше пятнадцати часов, не давая возможности вздохнуть полной грудью где-нибудь в уголке нашей спальни, и после держалась ближе обычного, навещая оставленную меня на самопопечение в соседней комнате чуть чаще.       Позднее она допустила проявление свободы действий по отношению к одиночным выходам из дома. В один из таких дней мне и давилось выйти на осмотр самостоятельно. Плотно прижимая маску к лицу, я шла по гравийной дороге к клановому кварталу и с грустью наблюдала за прохожими. Гражданские, имеющие дело, в таком положении ещё как-то умудрялись торговать и держаться на плаву, но продолжительная война оказала влияние на все сферы деятельности, и многие точки были закрыты.       В их число попала палатка со сладостями. Не скажу, что любитель, но местное данго приподнимало уровень сиротина в мозге, и я хотя бы могла смотреть на гибискус без рвотных позывов…       — Прощай, еда в желудке, — произнесла я тихо у самой двери магазинчика и тяжело вздохнула. Гибель столь важной для спокойного существования палатки влекла тяжелые психологические последствия, и теперь у меня не было абсолютно никакого желания идти домой, где смрад и гибискус сплошь и рядом раздражает и обоняние, и зрение.       Наперекор моему личному трауру, вопреки устоявшейся на улице тишине, рядом раздался задорный мальчишечьий смех: — Какие интересные у тебя изречения!       Слегка повернувшись и непроизвольно пригладив торчащие на макушке волосы, я заметила ребёнка, чуть старше меня самой. Клановая одежда определяла его, как и меня, к Учиха, известным своим уникальным Кеккей Генкай Додзюцу — шаринганом, а также серьёзным, многим кажется, хмурым видом. Вид, однако, показушный, но из Учиха редко кто с яркой улыбкой бродил по улицам деревни. Что уж говорить про смех.       — Сколько тебе лет? Я не видел тебя в академии. Но не похоже, что тебе нет пяти…       Мне оставалось только повернуть к кварталу, чтобы показать незаинтересованность в дальнейшем общении — это не имело смысла. Друзья, лишние знакомые лишь утруждают: требуют к себе внимания, желают общения, привязываются сами и привязывают тебя — а потом сложнее жить. Особенно в мире, где за каждым вышедшим из академии так называемым шиноби по пятам следует смерть. Даже этот светлый ребёнок падёт страшной смертью раньше, чем воспитает собственных детей.       Мне хватает матери. Пока она жива — живу и я, и больше не нужен какой-то смысл, чтобы тащить на себе бремя очередной бессмысленной жизни.       — Ты на домашнем обучении? Слышал, у тётушки Хотару есть дочка, которая не может стать шиноби, поэтому обучается дома. — Говорил паренёк задумчиво, словно в голове перебирая возможные варианты моей причастности к клану, но попадал в самую цель. Мою мать действительно зовут Хотару и я действительно не могу стать шиноби из-за возможной смерти при использовании чакры. — Хей…       Как бы то ни было, я выдохлась. Выход на дальние дистанции в таком возрасте всё ещё доставляют дискомфорт. Непривыкшее к долгим прогулкам тело, малое количество физической энергии и, в принципе, наихудшие для развития здорового ребёнка условия жизни в совокупности создавали комплект утяжелителей. Моей физической массы не хватало, чтобы пройти весь путь от квартала Хьюга к Учиха без отдыха, и в середине пути я делала перерыв. Как сейчас, присев у одной из стен нежилого дома на корточки, укладывала голову на колени и отдыхала какое-то время без маски, в целом как-то даже наслаждаясь удушливым смогом.       Парнишка сел рядом. Придя к каким-то своим выводам, Учиха не нарушал личного пространства и придерживался правила тяжело вздыхать раз в пять минут, чтобы точно отмерить потраченное впустую время с неразговорчивой, вымотанной дочкой чрезмерно нервной тётушки Хотару. Я наблюдала за ним непроизвольно, краем глаза, — мне хватало того, чтобы понять его несостоятельность в качестве “стандартного Учиха”, — а он смотрел на небо. Мутное и тусклое. Мрачное, как время, в которое мы были рождены.       Поднялась сама — поднялся и он. Попыток заговорить после двадцатиминутного молчания предпринято не было, а я и рада отсутствию в дальнейшем явного игнорирования соклановца, с которым ещё в одном квартале жить пару лет. Мы спокойно дошли до моего дома, и Учиха, как сопровождающий, проводил меня взглядом до двери, поклонился и ушёл в прямо противоположную сторону.       — Так ты подружилась с Шисуи? — задала логичный вопрос стоявшая рядом со мной женщина и немного просияла.       Честно, было приятно видеть пускай и вымученную, но всё же слабую улыбку на покусанных, бледных губах.       — Да, мы встретились у квартала, и он проводил меня до дома.       — Это так замечательно, что у тебя появился друг, Тсумико. Шисуи хороший мальчик. Он всегда поможет, если потребуется помощь. Да и, знаешь, поговаривают, что он маленький гений, и выпуск из академии — вопрос времени.       — Думаю, что это так... — задумчиво проговорила, поворачиваясь к матери лицом. — Но, мама, война не щадит никого. Это не место для детей.       Женщина улыбнулась и мягко, с нескрываемой заботой и любовью приобняла меня, совсем закрыв обзор на лицо. Лёгкое подрагивание тела, прикрытое хихиканьем, казалось обманом любимого чада. Я знала это, но не могла описать в подробностях ощущаемую боль в груди родного человека. Лишь слышен был тяжёлый отстук сердца, порванного в одночасье незадолго до моего рождения.       Успокоившись и отстранившись, чуть сломленным голосом она спросила меня про осмотр у Хьюга, но мне нечего было ответить. Скопление чакры у сердца, как у самого низшего в этом мире существа, едва ли поддерживало организм в стабильном состоянии, а рваные каналы и глухие тенкецу не подлежали восстановлению. По версии знахаря, я могла остаться инвалидом с прошлого года, но, видимо, вечные муки за совершение преступления в прошлом нужно было переносить не ни в чём неповинным родителям, а мне самой. Потому пришлось смириться и просто действовать по заранее намеченному кем-то пути.

***

      — Таким образом, Сейки Бутай сформировывает основу Какурезато. Отсюда появляется и система шиноби, которые в военный период являются частью Сейки Бутай…       Изучение истории нового мира приходилось одним из занимательных занятий, предоставленных в общее пользование асоциализированному человеку, и эпоха Сенгоку Джидай казалась самой интересной, возможно, чем-то даже напоминавшей Период Сражающихся царств из китайской истории. Дальнейшие политические действия, совершенные главой клана Учиха и Сенджу — ныне практически исчезнувших, — пускай и оказали немало влияние на мир, однако мною не были оценены однозначно. Возможно, несведущий в данной сфере человек и не имеет права выносить какого-либо рода оценки, но, как по мне, территориальные споры — это нерешаемая проблема любого общества. А учитывая иерархическую систему государств сего мира, конфликты и вовсе разжигались буквально за считанные секунды.       — Каждый шиноби, достигший ранга генина — напомню, что это самый низкий ранг, буквально выпускник академии, — обязан принять участие в военных действиях во благо деревни вне зависимости от личных обстоятельств…       Она редко когда читала для меня. Чаще всего изучением основ, как ребенок самостоятельный, я занималась в одиночестве с утра и до ужина, когда мать освобождалась от повседневных задач и могла уделить мне внимание. Тогда мы играли, учились готовке или занимались в саду с мозолившим глаза гибискусом (в такие моменты я обычно старалась вдыхать запах реже, а глаза жмурить сильнее, но мать очень любила это растение и каждый раз отмечала о значимости его цветения, что мне просто приходилось переступать через всё своё отвращение).       Сегодня же у неё не было дел с самого утра, но я, на самом деле, не хотела вдаваться в уклад структуры военной сферы.       — Мама, может быть, ты поучишь меня готовить? Я устала…       Женщина в стандартной клановой одежде сидела подле притянутой часом ранее меня и уже тише читала об обязательствах каждого шиноби. Её руки дрожали больше обычного — это было заметно при перелистывании страницы, когда она, хватаясь бледными пальцами за тонкий листок, чуть ли не надрывала тот, — а общее состояние не вызывало доверия. Поникшие плечи, обычно идеально прямая сейчас сгорбленная спина. Метание зрачков не по тексту книги и повторение всё тех же «обязательств перед деревней» вызывали недоброе чувство.       Внутри покалывало. Я схватилась за мешковатую одежду в районе груди и постаралась скорее усмирить негативные чувства, подавить нарастающую панику и хотя бы создать видимость общей стабильности; но… возможно ли сделать что-то с израненными лёгкими?       — Мама… — Хватаюсь за широкий рукав рубашки и привлекаю к себе внимание. — Ты ведь джонин?       Моё сердце почти останавливается в тот же миг, когда она улыбается той самой разрушающей все надежды улыбкой.

— пожалуйста, нет.

      — Малышка… Тсумико, дорогая. Ты ведь у меня такая сообразительная девочка, верно? Способная и самостоятельная. Мама ведь обучила тебя всему самому необходимому на первое время, да?       — Нет, вовсе нет… — Чуть ли не плача.       — А ещё сильная, серьёзная и ответственная, — она продолжала, а я, и слёз не сдерживая больше, всё крепче прижималась к ней. — Ты ведь уже понимаешь, да? Твоя мама не может больше выполнять задания внутри деревни. Тебе почти пять, а мне, как токубетсу джонину, пришло задание от Каге. Я не могу отказаться…       — Мама, мамочка, умоляю, не бросай меня одну!       — Да кто же тебя бросит одну, моя милая. Всё будет хорошо, обещаю.       “Всё в порядке”, “всё хорошо”, “всё нормально”, “не беспокойся” — эти фразы будто преследуют меня. Обещания без гарантии на исполнение. Брошенное “всё хорошо”, когда дверь наружу захлопывается перед лицом, а кровь из носа заливает пол, — и я тону. Захлёбываюсь в луже крови, просачивавшейся из каждой щели, каждой дыры истерзанного тела. Кричу, надрываясь, пытаюсь спастись, в полной мере не имея смысла от сего действия, ведь ничего не изменится. Ни сейчас, ни когда мне нужна была помощь в прошлом в момент эйфории в миг смерти. Последний человек, единственная причина жить сейчас безжалостно обрубает концы, и никто не в состоянии прижечь кровоточащие раны.       Беспомощность, слабость и растерянность. Я вожу шмыгающим носом по довольно мокрой ткани и борюсь с обрушившейся сверху усталостью: жмурюсь крепко, стискиваю зубы и молю всевышнего впервые за обе жизни не отнимать то дорогое, что держит на плаву. Но тщетно.       С наступлением следующего дня не остается и толики мысли. Чугунная голова, содранная с груди матери, отказывалась воспринимать информацию. Меня куклой затащили в ванную и привели в божеский вид. Одели, накормили, собрали в довесок небольшую сумку с самым необходимым и всучили в руки зайца — того самого, шитого-перешитого серого друга, как оказалось, в наследство данного отцом. Напоследок мы вышли в сад. Мать говорила что-то про красный гибискус и просила заботиться о нём хотя бы первое время. Я не отказывала, да и тошнотный запах, по-прежнему серых цветков едва ли добирался до забитых ноздрей, чтобы хоть как-то повлиять на отрицательный ответ.       Хотелось повести себя, как настоящий ребёнок: закатить истерику, вцепиться в руку матери и умолять, умолять, умолять не уходить, не бросать, не заставлять терпеть это ненавистное растение. Но я не могла.       Держаться молодцом, когда внутри разрастается дыра, на мой взгляд, — заслуживает оценки истинного Учиха. Мать отдала мне ключ от дома и попросила привязать его на веревочку и носить с собой. Сказала, если её и отца не будет слишком долго, — возвращаться в отчий дом и жить, ни в чём себе не отказывая; и тогда глаза вновь заслезились.       Я далеко не оптимист.       Сильный, способный человек выживает не только за счёт качественных данных. Выжженная в сердце идея и цель ведёт того к наивысшей точки, откуда виден рассвет. Если цель та бледна, слегка надломлена иль вовсе разбита, то единственное, на что способен человек — медленное увядание. Вследствие — смерть; и нет никаких других опорных пунктов, кажущимися реальными в какой-то период времени.       Учиха Тсумико никогда не была благонадёжным опорным пунктом для увядающего человека.       С матерью мы прошли до дома главы клана. Нас встретили трое: чудесная, благодушная женщина, серьёзно настроенный глава и внимательный мальчик лет трёх. Мы были в гостях не долго, попили чай, обсудили военное положение (взрослые обсудили, я — потупила в каменную мордашку ребёнка) и вышли во двор.       — Мы с ней уже обсудили это, не переживай, Хотару. Да и раз дети уже знакомы, то в установлении взаимопонимания не будет проблем. Ко всему, Мичи — неплохой педагог. Тсумико быстро привыкнет, — произнесла Микото и ласково встрепала мне волосы. — Тсумико, дорогая, запомнила дорогу к нашему дому? — Я кивнула. — Заходите иногда, может, поиграете с Итачи.       Мне не оставалось иного выбора кроме как принять предложение, и мы распрощались, как полагается, и отправились к людям, которые примут чужого ребёнка на неопределённый период времени.       Я не плакала, когда мама гладила меня по щекам и голове, не плакала, когда она передавала меня в руки беременной госпожи Мичи, потерявшей на войне мужа, не плакала и тогда, когда мать прямым текстом сказала о своей возможной гибели.       — Всё будет хорошо, обещаю. Пожалуйста, береги себя и живи полной жизнью. Улыбайся. Твоей маме нравится твоя прекрасная улыбка…

— надежду я вырвала с корнем.