(не)шуточные истории, о которых невозможно молчать

      Ацуши сваливается Дазаю на голову одним жарким безоблачным днём.       Нет, буквально — сваливается. Да и небо действительно сверкает синевой так, что без солнцезащитных очков можно даже не пытаться открывать глаза, а столбик термометра грозится лопнуть от перенапряжения.       В общем, ни слова лжи.       Так вот. Дазай как раз неторопливо вышагивает по тротуару, от которого так тащит теплом, что ещё немного — и подошвы начнут липнуть к асфальту, и высчитывает секунды до того, как уставшая голова соприкоснется с прохладной подушкой, когда прямо над ним раздается то ли писк, то ли крик. И не успевает он остановиться, чтобы выяснить природу странного явления, как сразу после следуют треск, шорох, оборвавшийся вскрик и долгая череда ругательств. Последнее — уже заслуга Дазая.       Который сам не понимает, как оказывается прибит к огненному асфальту чем-то не то чтобы очень тяжёлым, но чрезвычайно острым.       — Какого?..       Открыв глаза, он натыкается на незнакомую белобрысую макушку. Макушка тут же вскидывает на него испуганные глаза и пытается подняться на ноги, но тактику для этого избирает наихудшую из всех возможных — упирается локтем прямо Дазаю в грудную клетку.       Дазай позорно взвывает и хватается за свои незаслуженно пострадавшие рёбра. Зато сразу становится понятно, что же там было таким чрезвычайно острым.       — Пацан, у тебя шпоры вместо локтей?       Испуганные глаза пару раз глупо моргают.       — Мама говорит не списывать, — растерянно отвечает пацан и наконец поднимается, напоследок вдавив коленку Дазаю в бедро.       — Чего? — удивляется Дазай и даже приподнимает голову.       Сверху вниз на него смотрит тощее создание лет двенадцати в голубых шортах и белой футболке. С футболкой ему скоро придётся распрощаться: на плече красуется свеженькая дыра, из которой торчат три потрёпанных зелёных листочка.       — Ну, мама запрещает мне делать шпаргалки. Говорит, это плохо.       Тяжело вздохнув, Дазай роняет голову обратно на тротуар и хмыкает, заметив сквозь листву возвышающегося над ним дерева любопытную чёрно-белую морду кота Барона.       — Пацан, — зовёт он топчущееся вокруг создание. — Ты что, за котом на дерево лазил?       — Меня Ацуши зовут.       Интересно, думает пригревшийся Дазай, он всегда невпопад на вопросы отвечает или это последствия падения с дерева? И если последствия, то кратковременные или на всю жизнь? Будет обидно, если вредный кот Барон попортит пацану всё дальнейшее существование.       — Так что ты делал на дереве, Ацуши?       — Он мяукал.       Нет, решает уже откровенно разомлевший от тепла Дазай, это не Барон виноват, это пацан наверняка издевается.       — Хорошо, что не гавкал.       — Коты не гавкают, — с важным видом поправляет его вредный отличник.       — Вот именно, Ацуши. Коты мяукают. Это вроде как их специализация. Так зачем ты за ним на дерево полез?       На этом вопросе курс биологии для дошколят, кажется, всё-таки подводит Ацуши, так что он начинает топтаться активнее, оскорблённо шмыгает носом и тянет полувопросительное:       — Он грустно мяукал?       Кот Барон, соглашаясь со сказанным, тут же издаёт оглушительный мяв и резво слезает с дерева. Без чьей-либо помощи.       Дазай с Ацуши в две пары глаз наблюдают за тем, как тот, важно подняв хвост, ступает на тротуар, замирает, просчитывает что-то в своей усатой голове и резко меняет курс — в три прыжка оказывается у Дазая на груди, остервенело танцует то ли танго, то ли вальс на и так пострадавших рёбрах, а потом растекается там же чёрно-белой лохматой лужей.       — Баро-он, — ноет Дазай, — ну опять же рубашка вся в шерсти будет.       Попыток подняться, впрочем, не делает. Только показательно тяжело вздыхает, гладит наглеца и нравоучительно заявляет:       — Это, Ацуши, кот Барон, он самый голодный и самый наглый кот на свете, хотя его хозяйка исправно его кормит. Я знаю, я узнавал. И весь район узнавал, потому что Барон у всего района каждый день еду выпрашивает. Так что не поддавайся на его провокации.       Неизвестно, насколько его короткая лекция оказывается действенной, потому что в этот момент Барон с урчанием тычется головой ему в подбородок, и Дазай, смотря провокации прямо в бесстыжие жёлтые глаза, послушно начинает чесать ему за ушком.       — Чувствую себя хлебом в тостере, — отстранённо добавляет он, чувствуя, как припекает теперь аж с двух сторон.       Ацуши, наконец переставший топтаться, тихо хихикает, и Дазай снова переводит взгляд на него.       — Ты ведь наш новый сосед? Это вы заехали в дом напротив? — он машет рукой в сторону дома, который последние несколько месяцев толпами ходили смотреть потенциальные покупатели, а потом указывает на соседний: — А я вот в этом живу. Дазай Осаму.       Плюхнувшись рядом с ним, Ацуши с улыбкой, в которой не хватает пары зубов, кивает и протягивает руку к Барону, чтобы аккуратно начать гладить того по спине.       — Ацуши Накаджима, — представляется он под оглушительно довольное урчание Барона.

*

      Так у Дазая появляется сын.

*

      Не все оказываются с этим заявлением согласны.       Чуя, например, каждый раз на драматичные завывания о том, как быстро растут дети, закатывает глаза, а иногда — и вот кто знает, виноват ретроградный Меркурий или Чуя просто родился под поганой звездой, — даже прописывает ему щелбаны. По его словам, профилактические. Дазаю в этих словах чуется некоторое надувательство — уж больно у Чуи в эти моменты кровожадная улыбка.       Мори не спорит, только снисходительно улыбается и говорит, что не рассчитывал на внуков так рано. Но у него вообще интересные методы воспитания, называются «Чем бы дитя ни тешилось». Однажды, лет в тринадцать, Дазаю вздумалось проникнуть в кабинет химии и что-нибудь там, понимаете, нахимичить. И нахимичил он тогда знатно — проветривали это безобразие недели две, а Мори пришлось отсыпать директору кругленькую сумму на косметический ремонт и моральный ущерб учительнице, которая после этого инцидента спешно уволилась. И даже тогда Мори только повздыхал на возмущённые речи директора и, как только тот на секунду отвернулся, чтобы свериться со стоимостью испорченных занавесок, подмигнул довольному проделкой Дазаю. Позже, когда они вышли из кабинета, спросил:       — А как так получилось? Ты что-то не рассчитал?       — Я как раз всё рассчитал, — ответил оскорблённый Дазай. — Всё прошло так, как и было задумано изначально!       Покосившись на криво приляпанный на дверь листочек с надписью «Не заходить! Опасно!», Мори хмыкнул и в порыве внезапной родительской нежности потрепал Дазая по голове.       — Весь в меня! — гордо заявил он, что было высочайшей похвалой.       Есть ещё Ода и мама самого Ацуши. По каким-то причинам их реакции на заявления Дазая подозрительно схожи — оба смотрят на него, как на катающегося по траве щенка лабрадора. Будто бы не очень воспринимают всерьёз.       Зря, между прочим.       Во-первых, потому что именно Дазай в итоге учит Ацуши самому важному в жизни: слезать с деревьев без угрозы для жизни, делать шпаргалки и незаметно с них списывать и пить без вероятности оказаться в больнице с алкогольным отравлением.       Во-вторых, потому что, несмотря на скептицизм остальных, на двадцатый день рождения Ацуши дарит ему кружку, на которой чёрным по белому написано «the father that stepped up». Дазай её страшно сильно ценит, пусть ему и пришлось искать значение шутки в интернете. Этот конкретный позор он — и Чуя, который всё понял, но отказывался объяснять и только подло смеялся, — унесёт с собой в могилу.       В общем, Дазай это всё к чему.       Никто не подготовил его к тому, как быстро взрослеют дети.

*

      — А как вы начали встречаться? — спрашивает однажды чудесным весенним днём Ацуши.       Он сидит, забравшись с ногами в кресло, и с подозрительным любопытством рассматривает стакан с апельсиновым соком в руках. Вообще-то, привычная картина. Ацуши часто здесь сидит — настолько, что это конкретное кресло в доме Дазая и Мори негласно принадлежит ему, — и часто ворует из холодильника свой любимый апельсиновый сок.       Поэтому не ожидающий ничего криминального Дазай широко улыбается и говорит:       — Мы подрались.       — Я его избил, — одновременно отвечает вышедший с кухни Чуя и садится рядом на диван.       — Эй! Вообще-то, это была равная битва! Да я тебя почти победил!       На его гневные возмущения уголок губ у Чуи дёргается в улыбке, и сам он наклоняется ближе, чтобы прижаться к виску Дазаю сухими губами.       — Как скажешь, милый, — просто отвечает он и, сверкая глазами, наблюдает, как после этих слов любые намеки на протест покидают тело Дазая.       Тот растекается по дивану позорной влюблённой кучкой и с блаженным вздохом укладывается Чуе на плечо. По насмешливой улыбке Ацуши понимает, что прямо сейчас Чуя, наверняка комично раскрыв глаза, одними губами шепчет: «Это я победил», но не находит в себе сил продолжать спор. Дазай Осаму, бесславно нейтрализованный парой ласковых слов.       — А что? — говорит Чуя уже вслух и чуть сползает, чтобы им обоим было удобнее.       Наблюдающий за ними Ацуши убирает стакан на кофейный столик и, драматично откинувшись на спинку кресла, громко вздыхает.       — В университете есть парень. Он, понимаете, такой... Такой, — он взмахивает руками в воздухе, будто надеется, что перед ним материализуется картинка. — В общем, полная gothic girl aesthetic, понимаете?       Акцент у Ацуши такой, что врагу не пожелаешь, но Чуя, когда-то помогавший ему с английским, очевидно всё прекрасно разбирает, потому что позабавленно хмыкает. Дазай не понимает ничего. И дело даже не только в английском языке, дело — он чувствует своей стареющей душой — в очередном молодёжном сленге.       — Чего?       — Не переживай, я покажу тебе потом в Пинтересте, — говорит Чуя и утешающе похлопывает его по макушке.       — Покажешь где?       Во взгляде Ацуши мелькает такая жалость, будто он уже выбирает Дазаю место на кладбище и прикидывает, что написать на надгробии. Наверняка выбирает между «Был молод телом, но стар душой» и «Умер, так и не узнав, что такое мем».       Вместо ответа утешающие похлопывания по голове переходят в утешающие поглаживания. И очень вовремя, потому что именно в этот момент Ацуши говорит:       — Мне кажется, я влюбился.

*

      С Дазаем случаются пять стадий принятия. Точнее, случается с ним отрицание.       — Он ведь совсем ещё ребёнок!       — Дазай, ему восемнадцать.       — Ребёнок!       — Дазай, он младше нас всего на четыре года. Мы четыре года назад...       Договорить Чуя не успевает, потому что Дазай, прекрасно помнящий, что они делали четыре года назад, подпрыгивает и накрывает его рот ладонью.       — Не заканчивай это предложение.       Чуя молча закатывает глаза и, устав спорить, даёт ему такой щелбан, что все следующие стадии вышибаются из Дазая самостоятельно.

*

      А через две недели он понимает, что сильно оплошал со своими родительскими обязанностями — упустил что-то жизненно важное из списка обязательного к изучению.       Звонок в дверь раздаётся ближе к вечеру, и Дазай, ждущий курьера с пиццей, распахивает её так радостно, что чуть не вырывает дверные петли. Однако вместо вкусно пахнущей коробки с горячей сочной пиццей на пороге его ждёт невероятное зрелище.       Какое-то время они все — и Дазай, и зрелище — хлопают глазами и рассматривают друг друга, а потом Ацуши восклицает:       — Нам нужна аптечка! — и улыбается, несмотря на разбитую губу.       Где-то Дазай просчитался. Но где?       Он придирчиво осматривает сначала Ацуши. У того растрёпаны волосы, из губы и брови сочится кровь, а половина рукава рубашки жалобно свисает. Под левым глазом скоропостижно наливается синяк.       Он переводит взгляд левее и, во-первых, моментально осознаёт, что такое gothic girl aesthetic — никакой Пинтерест не нужен, когда напротив такое яркое живое пособие. И дело даже не в стрижке, название которой Дазай даже представить не может, пирсинге или одежде разных оттенков чёрного. Дело, наверное, в состоянии души.       А во-вторых, спустя ещё секунду более пристального рассматривания, он осознаёт, где же именно просчитался. Потому что пособие выглядит так, будто дралось не с парадоксально светящимся от счастья Ацуши, а с котом Бароном — на щеке у него красуются три длинные царапины. Кажется, это все его повреждения.       О, понимает Дазай, я забыл научить Ацуши драться.       Сдержав порыв хлопнуть себя по лбу, он молча отходит в сторону и пропускает покоцанную парочку внутрь.       — Я Акутагава, — выдавливает пособие, разуваясь в прихожей, и собирается сказать что-то ещё, но Ацуши хватает его за руку и деловитым вихрем утаскивает к своему креслу.       Там усаживает Акутагаву на подлокотник, немного мешкается, а потом всё же встаёт вплотную. И только тогда осознаёт, что в руках у него ничего нет — кроме крепко переплетённых с Акутагавой пальцев.       Хмыкнув, Дазай притаскивает им аптечку, даже великодушно открывает крышку, и плюхается на диван.       На этом его великодушие заканчивается.       — Из-за чего подрались? — спрашивает он с елейной улыбкой.       И с восхищением наблюдает, как щёки обоих тут же вспыхивают красным. Акутагава опускает взгляд в пол, а Ацуши, метнув в Дазая гневный взгляд и шарик из ваты, поджимает губы.       Отвечать ни тот, ни другой не собираются.       Почуявший кровь Дазай наклоняется ближе и открывает рот, чтобы продолжить допрос, как снова раздаётся звонок в дверь. Ацуши от неожиданности чуть не попадает Акутагаве ваткой в глаз вместо щеки. Коротко засмеявшись, Дазай отмахивается от этих страдальцев:       — Считайте, что вас спасла пицца.       И топает навстречу долгожданному курьеру.       Когда возвращается, глотая слюни — от коробки идёт такой божественный аромат, что Дазай чувствует подступающие слёзы восторга, — то невольно тормозит в дверном проёме.       За те несколько минут, что его не было, ситуация успела измениться. Теперь Ацуши сидит на подлокотнике, а вооружённый ваткой Акутагава нависает над ним и пристально рассматривает бровь. Он на пробу тычет пальцем в подсохшую корку крови, и Ацуши сразу подпрыгивает на месте.       — Ай!       Цокнув языком, Акутагава щедро смачивает ватку и, придерживая Ацуши за подбородок — какое бесстыдство, думает Дазай, — начинает обрабатывать ранку.       — Что-то ты не жаловался, пока сбивал меня с ног и пытался сровнять с асфальтом. Чего теперь шипишь? — бубнит Акутагава на очередной недовольный звук. — Терпи.       И, противореча собственным словам, прикладывая новую ватку, тихонько дует на бровь.       Ой-ой, думает Дазай, доставая кусок пиццы, да это же лучше любой мелодрамы.       — Так лучше?       — Лучше, — почти неслышно соглашается Ацуши, глядя на Акутагаву сияющими глазами.       Удовлетворённо кивнув, Акутагава берёт новую ватку и, приподняв лицо Ацуши за подбородок, начинает лёгкими движениями обрабатывать разбитую губу.       Ой-ой-ой, думает Дазай. И поспешно засовывает кусок пиццы себе в рот, чтобы никто ненароком не заметил его маниакальную улыбку.       Потрёпанный, побитый и красный-красный Ацуши выглядит таким довольным, что на него немного больно смотреть — он будто вот-вот засияет, как лампочка.       — Весь в меня, — гордо говорит наблюдающий за этим Дазай, но его, к счастью, никто не слышит.