(не)шуточные истории, о которых невозможно молчать

      Если кто-то от нагрянувшей на него скуки вдруг поинтересуется у Дазая, что тот считает самым прекрасным — может, даже великолепным, — то в ответ несомненно услышит несусветную чепуху. Дазай тот ещё мастер её выдумывать. Какую именно? Ну, это уже зависит от того, кто спросит.       Кому-то он нарисует животрепещущие картины о собственной прерванной жизни. Банально и ожидаемо? Вполне. Но сойдёт для тех, в ком ни интеллекта, ни значимости. Или для тех, кто нарвётся на Дазая, напрочь лишённого настроения.       Кому-то он в красках распишет скоротечную красоту выстрела. Бах! Ну чем не прекрасная музыка? Ах, как треплет струны души! Сойдёт для того, чтобы очаровать определённую публику. Дазай проверял — однажды так вдохновенно распинался в каком-то баре, что случайно заманил в мафию пару-тройку особо впечатлительных пацанов. Те, правда, долго не протянули, и Мори потом плевался, мол, деньги на ветер — только выдали оружие, форму и корпоративную карту для обедов в столовке, а на месте новеньких уже отчёт о сопутствующем ущербе. Но Дазай тогда позабавился.       Кому-то он, потерявшись во времени, расскажет о великолепии истинного разрушения, о боге, скрытом в чужом теле, и о катящихся в бездну законах физики. Это специально для тех единичных случаев, когда взгляд собеседника окажется чересчур знающим, и без полуправды будет не обойтись. Тогда даже неприкрытый восторг в голосе Дазая зазвенит искренне, как и каждое его слово. Страшная редкость, но что поделать, если реальность такова — единственный человек, способный остановить Порчу, с первого же дня оказался ею покорён и позорно перед ней бессилен.       В общем, кому-то Дазай бессовестно набрешет с три короба, кому-то — с полкоробочки. И точно никому не ответит честно.       Потому что то самое честное, то самое прекрасное — может, даже великолепное; может, даже божественное и бесподобное, — оно только для него. А Дазай, он, по правде говоря, тот ещё собственник. И своим делиться не намерен.       В квартире, когда он заходит внутрь, тихо и темно, только, если прислушаться, гудит холодильник на кухне. Удивлённо выгнув брови, Дазай разувается, аккуратно ставит обувь на полку, привычно вешает плащ на пустую вешалку и со вздохом проходит дальше. Шея и плечи устало ноют, и это ощущается до странности глупо — организм, спокойно переносивший прыжки с пистолетом наперевес из одной авантюры в другую, теперь сдается под натиском письменных отчётов и неудобного стула в офисе.       Это, наверное, даже смешно.       Позабавленный размышлениями, Дазай передвигается по квартире в темноте: хватает с полки чистую одежду, на ходу расстёгивает рубашку и, ловко щёлкнув всего одним выключателем, ныряет за дверь ванной. Там раздевается полностью, кидает взгляд в зеркало и начинает медленно разматывать бинты.       Здесь они ни к чему.       Ноги, грудь и шея, плечи. На секунду он неуверенно притормаживает на предплечьях, но, мотнув головой, снимает бинты и с них тоже. Всю груду выкидывает в спрятанную под раковиной мусорную корзину — она там специально для этих целей, — и шагает под душ.       И через пятнадцать минут прокрадывается в спальню, с улыбкой рассматривая бесформенную одеяльную кучу на громадной кровати и торчащую из-под неё пятку. Надо же, всё-таки выпросил себе выходной.       Куча со вздохом начинает возиться, пятка резво прячется внутри, и вместо неё выглядывает рука, требовательно вытягиваясь в сторону Дазая. Тот не сдерживает смешок, но послушно подходит ближе. Обрадовавшаяся рука, нащупав добычу в темноте, цепко хватает за пижаму и сразу же утаскивает Дазая к себе под одеяло.       — Ты долго, — хрипло ворчит обладатель руки и, не открывая глаза, уверенно сгребает Дазая в объятия.       Тот согласно мычит и притирается носом к чужой ключице, вдыхает знакомое тепло. Закидывает руку на талию, жмётся ближе и насмешливо фыркает, нащупав крошечную дыру в районе лопатки — Чуя, несмотря на армаду коллекционных вин, квартиру с видом на Йокогаму и многомиллионные сделки на оружие, так и не избавился от привычки спать в старых растянутых футболках.       — От тебя пахнет моим шампунем.       — Он первым попался под руку.       — Люблю, когда от тебя пахнет моим шампунем, — признаётся Чуя тихо и сонно, совсем уж лениво складывая из отдельных слогов предложение.       Засыпает сразу же.       Дазай расслабленно выдыхает, прячет улыбку в одеяле и родных объятиях и незаметно засыпает тоже.       Просыпается через несколько часов, когда рассвет только начинает проникать в незашторенные окна — несмотря на усталость от заполнения бесконечных отчётов, долго спать он так и не научился. Он пытается потянуться и быстро осознаёт, что совсем не чувствует левую руку. Правой трёт глаза, зевает, промаргивается и замирает.       На его вытянутой руке совершенно бессовестно, но крайне удобно лежит спящий Чуя.       Дазай скользит взглядом по лицу, безжалостно растрепавшимся волосам, шее и съехавшему за ночь воротнику футболки. Тянется свободной рукой и откидывает упавшие на лоб рыжие пряди, нежно заправляет их за ухо. Не сдерживается и легко проводит большим пальцем по щеке. Боится моргать.       Моргать кажется страшным кощунством, когда подобный вид для Дазая — бесценная валюта, ради которой он готов убить кого угодно. И того, кто осмелится его этого лишить, и того, кто, потеряв рассудок, рискнёт на это взглянуть.       Потому что такой Чуя — мирно спящий в его руках, доверяющий, обманчиво уязвимый — это оно. То самое — прекрасное, великолепное, божественное и бесподобное.       И только его.