Circus!

— Открыт наш цирк уродов! вывозите монстров!       Манеж манит своим кровавым кругом.       На него вновь взлетают клоуны, актёры и животные. Зрители в предвкушении аплодируют артистам. Кого-то берёт мандраж при виде длинноногой акробатки, иных пугает отсутствие рук и ног у жонглёра, эквилибриста и гимнастов. Кто-то закрывает глаза, присмотревшись к лицу мима. А на чьём-то довольном лике тает в улыбке сигара. Это дорогой клиент присмотрелся к фокуснику с длинными руками. И тот, конечно же, это заметил.       Арлекин и Пьеро мало кого интересует, а вот толстый, неповоротливый актёр, дрессировщик и молоденькая фаерщица привлекают внимания многих. Ещё бы: их совместный номер в самом начале программы способен удивить даже хозяина цирка. Ещё вчера троица не хотела отрабатывать трюки в последний раз, а уже сегодня артистка летела на горящем кольце прямо над механическими тиграми и уродом, одетым в костюм медведя. Стоит отдать им должное: как бы сильно они недолюбливали друг друга, а совместные номера у них всегда получались на высшем уровне.       Фаерщица делает последний трюк с горящим кольцом и спрыгивает прямо на неповоротливого актёра. Её ноги упираются в грузные плечи, когда она поднимает руки к куполу и кричит в самое сердце круглого зала: «Виват, Цирк, Виват!»       Она. Новая любимица публики, богатых клиентов и хозяина цирка.       Их Цирка Уродов… — Сегодняшнее представление было ужасным! — недовольно ворчит Арлекин и сбрасывает котурны подле своего столика с зеркалом. — Ещё чуть-чуть, и мы бы Джимми и Тимми с манежа по кусочкам соскребали! Кому вообще пришла в голову эта глупая идея?! — Не кипятись, Кен, — цокает языком Пьеро и стирает грим со своего веснушчатого лица. Он несколько секунд смотрит на себя в зеркало и закатывает глаза, когда видит в дверях их большой, общей гримёрки хозяина цирка. — Я никуда не пойду! Я уже стёр грим! — Ты же знаешь, что тебе за это платят, — фырчит хозяин и осматривает своих актёров. — А где Токен и Николь? — Они ещё на манеже. Раздают автографы, — говорит мим и стягивает свою полосатую футболку. — Я сегодня нужна? — Нет, можешь идти. Тебя потом отключат, — отпускает артистку хозяин и переводит глаза на фокусника. — Твик, не снимай фрак. Цилиндр можешь оставить. — Вы же обещали, что я больше не буду обслуживать клиентов! — вскрикивает волшебник и прижимает своими длинными руками шляпу к груди. — Это последний раз. Честно, — хозяин непреклонен. Твик испуганно на него пялится ещё несколько секунд, после чего оставляет цилиндр на своём столике и, поникнув, подходит к выходу. — Венди, у тебя тоже есть парочка желающих, — мужчина улыбается своей фаерщице, и та, без пререканий, натягивает маску обратно. — Только давай не как в прошлый раз. Ты, бесспорно, красива с ожогами, но не нужно превращаться в груду расплавленного металла. — Поняла вас, мистер Марш, — произносит артистка и интуитивно улыбается. — И Кен, тебя тоже попросили… — Да понял я, — выдыхает Арлекин и натягивает свою шляпу обратно. — Но сегодня я деньги не отдам. Я сестре обещал новую куртку. — Как скажешь, — улыбается хозяин и проводит рукой по лицу актёра. Тот бьёт по ладони и первым вылетает из гримёрки. — Все остальные, как закончите, возвращайтесь в свои клетки и ждите, когда вас отключат. — Хорошо, хозяин! — в унисон говорят андроиды-акробаты и помогают друг другу снять костюмы. — Слушаемся, — говорит за всех остальных эквилибрист Клайд и стягивает зубами свою майку.       Дрессировщик стоит в стороне и молча наблюдает. Он всего на короткий миг встречается взглядом со своим хозяином и отворачивается к зеркалу. Один-единственный глаз плывёт в мутном отражении.       Марш выходит первым, а его актёры тянутся вслед за ним. Каким бы весёлым цирк ни был во время представления, когда шатёр закрыт, в кулисах тонут иные сотни различных историй…       Крейг выключает последнего животного и поворачивает ключ в замке. Его тигры, медведи и аллигатор всегда находились в самом дальнем уголке шатра. Их клетки никогда не отличались мягкостью и простотой: грубые, рубленные, без завитков и с толстыми замками на дверях железные квадраты стояли поодаль друг от друга, чтобы взбудораженное, ревнивое механическое животное не перегрызло глотку другому, мелкому, что мешалось под лапами.       Иногда Крейг понимал, почему он дрессировщик. Созданный человечеством для того, чтобы кормить зверей в зоопарке, и бракованный на последнем этапе производства он оказался на мусорке. Не отключённый и гниющий под кислотными дождями, от которых человечество страдало уже не первый десяток лет. Андроида почти отправили на переплавку, если бы не один добрый человек, нашедший его в один из серых дней.       «У тебя красивые глаза», — сказал тот человек и улыбнулся своей сухой, такой тонкой улыбкой. Крейгу, ещё безымянному, в тот самый момент было обидно. Ему, безглазой машине, от которой избавились, стоит появиться такой возможности…       От него избавились вновь. Теперь хозяину не нужны его «красивые глаза». Он увлечён мелкой, ободранной кошкой.       — Встречайте! Венди! Единственный в мире андроид с ожогами!       Новая кукла в чудесной коллекции странных тел.       Крейг неровно ступает на манеж и садится на низкий бортик. Он смотрит в высокий купол и вслушивается в тишину шатра.       На арене глухо всегда. Лишь в дни, когда на местах появляются зрители, поселяется весёлый шум. Вздохи, крики, ахи. Скрипы, стоны, визги. Купол вздыхает, стоит звонкому смеху разразиться в пустоте звуков. И вздох этот грустный, почти плаксивый. Словно вместе с ним из цирка улетают последние переливы счастья.       Крейг ведёт холодным, механическим пальцем по ткани бортика и вспоминает, почему он не может покинуть это место. Как бы сильно ему ни хотелось, как бы жарко ни было в груди от боли и обиды.       — Он видит в нас не уродов. Он видит в нас душу.       Странные слова для андроида. Из уст Клайда они звучали ещё глупее. И Крейг бы ни за что не прислушался к этим звукам, если бы они ни были правдой. Стэн, их хозяин, на самом деле видит в них душу. Не во всех, но во многих. Потому он однажды притащил безрукого Клайда. Поэтому он всего два раза позволял клиентам покупать Твика. Он часто говорил девушкам в их труппе, что они прекрасные, словно цветы, хотя все они — дефектные куклы, пострадавшие из-за неосторожности людей…       — Почему ты просто не отправишь их на переплавку? Разве это не глупо? Цирк испорченного металлолома…       — Это будет жестоко по отношению к ним…       Именно потому, что Стэн увидел в его затравленном взгляде разум, Крейг здесь. Он сидит на манеже и смотрит в купол лишь благодаря своей душе. Такой механической, но сладко воспеваемой людьми…       — Люди любят смотреть, как страдают другие.       Его испытывают. Играются чувством преданности, привязанности. Крейг чувствует себя наивным зверьком, что ищет ласки и защиты в нежных руках своего хозяина. Он ластится как тигр, утомлённый ревностью и одиночеством в своей железной клетке. Смотрит единственным глазом на жертву и готовится разорвать её на мелкие кусочки.       Порой ему хочется сломать Венди. Отключить навсегда, разобрать на самые мелкие запчасти, расплавить до последней капли, вырвать вечно работающий мотор голыми руками. Скормить своим железным защитникам. Выдрать её счастливые, почти живые глаза…       Ревность, совсем неприсущая андроидам, но живущая в его мозге и душе, съедает изнутри. Крейгу кажется, что он задыхается, но задыхаться ему нечем. Он не человек. У него нет лёгких. Как нет и свободы. Такой ветреной, воздушной… Цирковой урод, но знаю: я программы гвоздь; Звезда взойдёт, а люди просят пламени, Ты делаешь меня, разум мой ломаешь вновь, Но завтра будешь ты играть с другой…       В тот самый вечер ему не хотелось выходить из своей клетки. Что-то подсказывало, что может случится непоправимое. И оно случилось. Крейг узнал, что не такой уж он и уникальный.       Он больше не единственный у своего хозяина.       — Венди, ты такая красивая.       Руки Стэна ползли по гладкому корпусу робота, забирались под ткань циркового костюма. Глаза впивались в каждый миллиметр искусственной кожи. Губы, такие сухие, тонкие и горячие, целовали механическую шею, плечи, резину между рукой и телом, скрывающую эндоскелет. Пальцы так неровно накручивали искусственные волосы, а слова, срывавшиеся шёпотом с языка, дарились ей, созданной для людских утех…       — Кто бы мог подумать, что в моём цирке будет андроид линейки «Морфей»…       Крейг видел во мраке того вечера, как вились её аккуратные ногти вокруг человеческого тела. Он видел, как блаженно машина закатывает глаза, когда хозяин входил в её податливое тело. Видел… и старался не сгореть от собственных чувств.       — Это какой-то сбой в программе. Ты просто устал. Даже андроидам нужен отдых.       С тех пор Крейг не желает ни отдыхать, ни отключаться. Ему страшно, что в один из дней он вновь окажется на помойке.       Он боится, что перед глазом вновь распластается высокое, затянутое хмурыми тучами небо. — Почему ты не в своей клетке? — оглушительно звучит на арене, и Крейг дёргает голову в сторону голоса хозяина. — Я… — он не знает, что ответить, потому смотрит единственным глазом и не двигается. — Я ждал вас, хозяин. — Почему не в гримёрке? — снова звучит вопрос от Марша, и он протягивает руку к андроиду. — Меня привлёк купол, — произносит робот и вкладывает холодные пальцы в горячую, человеческую ладонь. Такую заботливую, и в то же время блудливую. — Я всех выключил. И своих животных, и актёров. Всех, кто был. — Хорошо, — улыбается хозяин и пару раз ведёт большим пальцем по костяшкам-пружинкам. — Я ещё не скоро лягу, потому приходи в мой кабинет. Сегодня ты спишь там. — Как пожелаете, — кивает андроид и вытягивает руку из тёплой ладони. Он стоит ещё несколько секунд и идёт в комнату хозяина.       В отгороженном, просторном углу стоят тёмный стол, платяной шкаф и большая мягкая кровать. На деревянном каркасе шатра висят маски, куклы, ленты с треугольными флажками и вешалки с костюмами. Разноцветные шляпы горами свисают с дверей шкафа, ботинки с забавными носами бьются под потолок на стеллаже коробок, рекламки каждого их представления заменяют ковры под ногами. Крейгу нравится здесь. Да, помещение небольшое, да и вообще помещением это сооружение сложно назвать, но какая-то магия, необъяснимое чудо всё же витает в воздухе. Был бы он человеком, наверняка бы смог определить, какой запах у этой таинственной комнатки. Может быть, в ней пахнет чем-то сладким. Или фруктами. Какие ароматы более приятны человеческому восприятию? Ему хочется услышать каждый…       Всякий раз, как Крейг оказывается в этой комнате, он чувствует детский восторг и девчачий трепет. Даже если он не ребёнок и не девушка. Для него здесь всё в новинку, пусть он и помнит рисунки на каждом флажке. Он всякий раз надевает новую шляпу и вертится в ней перед зеркалом, несмотря на то, что все флаеры под ногами лежат в давно известном ему порядке. Он падает на мягкую перину и зарывается в тёплом одеяле и пушистых подушках, зная, что простыни хранят его, металлический холод уже не первый день. Сколько он здесь бывал? Которую ночь он улыбается, позабыв обо всех невзгодах и тревогах? Как давно эта комната принадлежит и ему?       Крейг не знает. Он не хочет считать минуты и секунды, проведённые здесь, потому что счёт бессмыслен. Лучше насладиться очередным мгновеньем и утерять его в своей памяти, отдавшись жару наслаждения и чувств.       Он поднимает единственное веко и смотрит на диагональный потолок. Тускло горящая настольная лампа вырисовывает балки, гвозди, дырявые звёзды в шатре. В полумраке тонут тени костюмов, дрожащей двери и скрипа. Он не смотрит на человека, зашедшего в комнату. Потому что знает, кто это. И сия мысль греет его механическую душу. — Осталось дождаться Твика и можно спать, — шепчет хозяин и проводит рукой по холодной, гладкой щеке.       Он касается грязной ладонью, которая только что трогала упругое, девичье, пусть и ненастоящее, тело.       Крейг таит обиду и сворачивается в одеялах. — Тебя выключить? — спрашивает Марш и накручивает несколько тёмных прядок на пальцы. Так нежно, но так пошло… — Нет, — слишком громко произносит Крейг и переводит единственный глаз на вытянутое, темнеющее одной стороной лицо.       Он тянется рукой к человеческой щеке и, схватившись за чёрный галстук, притягивает к себе своего хозяина. Он целуется холодными губами так, как его научил этот человек, что так легко играется с его душой. Андроид ведёт силиконовым языком по языку Стэна и поднимается на одной руке. Его тёмная, искусственная бровь ползёт вверх, а металлическое веко дрожит. Ему хочется почувствовать жар человеческих рук и провалиться в ласковые объятия. Раствориться в этом полумраке комнаты.       Андроид целует шершавую кожу, ведёт языком по кадыку и снова целует губы. Его пальцы стягивают чёрный галстук окончательно. Он уже валит хозяина на себя, но знакомые и ныне чужие руки отталкивают. Стэн надевает галстук обратно и отводит глаза. — Почему? — шепчет Крейг, удивляясь тому, что способен на подобные звуки. — Крейг, я устал, сегодня было много дел. Давай в другой раз. — Это из-за Венди? — ещё тише спрашивает он и садится на кровати. — Это из-за неё, да? — Причём здесь… — Я видел вас, — перебивает своего хозяина Крейг и так по-человечески поджимает губы. — Теперь она твоя единственная, да? — Откуда у тебя вообще такие мысли? — мрачнеет Марш и поднимается. Он оттряхивает пиджак и смотрит на своего робота, нахмурив брови. — Я…       Крейг молчит. Ему так всё это несвойственно. Как он вообще мог сорваться…       Может, и вправду сбой? И ему просто нужно отдохнуть? Но отключаться сейчас… а что, если его хозяин уйдёт? Что, если он решит порезвиться с той девицей? Что будет, если Крейг попросит себя выключить?       Он не знает. И его это пугает. Так по-людски, так непривычно… — Мне страшно, — шепчет он и поднимает глаз на лицо Стэна. — Я боюсь, что ты меня бросишь. Дай мне быть с тобой, я стану твоим лучшим монстром!       Взгляд напротив тупится. Крейг не знает, что сказать ещё, потому молчит. Он встаёт с кровати и вылетает из комнаты.       Он не чувствует холода, но в собственной клетке неуютно морозит.

***

      Ревность цветёт кровавой розой. Цветы взлетают в воздух и падают прямо на манеж. Второй день представления успешнее, чем первый. Акробаты в последний раз взлетают на трапеции, эквилибрист Клайд изгибается в излюбленной позе на прощанье, мим Бебе кричит благодарности в зал. Клоуны держатся ровно, хотя оба очень устали, а грим их уж давно потёк из-за пота.       Крейг видит, как мечутся его животные внутри клетки и думает, как их успокоить. Пока аллигатор поддаётся ласке, ревнивые тигры рычат на зрителей. Медведи, что ничуть не рады полосатым соседям, бьют тяжёлыми лапами по манежу и требуют внимания дрессировщика. Робот выключает крокодила и подходит к механическому медведю. Он пытается успокоить животное, пока зрители вытекают из зала, словно их здесь никогда и не было. Но тут одна из ревнивых кошек срывается со своего места и прыгает на дрессировщика. Тигр бьёт металлической лапой по хрупкому корпусу, и Крейг впервые осознаёт, что такое воздух. Прямо сейчас его катастрофически не хватает. — Крейг! — кричит кто-то из актёров, и робот слишком поздно замечает, что это Венди. Она забегает в клетку раньше, чем Крейг успевает что-либо сделать. — Уйди! — срывается он наконец и с трудом выключает разъярённого тигра. Животное тяжко валится набок, а другие две кошки и пара медведей заметно смиряются. Крейг встаёт с манежа и не без труда отключает остальных животных. Со стороны, помятый корпус не сильно мешает, но внутри что-то обрывается, и звонкий треск на мгновенье оглушает датчики слуха.       Андроид жмурится, падает на колени и видит, как неожиданно оживает аллигатор. Он глядит на то, как механические челюсти за секунду перекусывают девичью ногу, а затем и тело. Металл рвётся слишком легко. Силикон и искусственные жидкости быстро струятся и пачкают манеж. И без того холодное тело отлетает в другую сторону кровавого круга. Животное пережёвывает провода и железный каркас, пока Крейг испуганно пялится на разорванную на две части девушку. Вспыхивают электрические искры. В последний раз мерцают её красивые глаза… Крокодил ползёт к дрессировщику и тянет свою пасть, чтобы перекусить и его, но чья-то рука дотягивается до выключателя раньше. Аллигатор так и замирает с перепачканными зубами, меж которых торчали медные остатки. Другие механические артисты валят зверя в сторону, пока заботливые человеческие руки осматривают тело испуганного Крейга. Тот переводит взгляд на хозяина цирка и чувствует, как нагревается головной процессор. В этот миг ему так хочется жить… — Я не хотел! Я думал, что я его выключил! — говорит он громче обычного прямо в чужое лицо и чувствует, как по щеке течёт что-то новое, непонятное.       Раствор, предназначенный для охлаждения мозга, вылился одинокой слезой.       Марш обнимает своего дрессировщика и пустыми глазами пялится в перепачканную под ними ткань манежа. — Я не хотел её убивать! — кричит андроид и чувствует, как вскипают провода, плетущиеся по всему телу. От них, словно от капилляров, тянется боль, стресс и электрические разряды. В горле застревает человеческий ком. Такой мерзкий и тугой… — Успокойся! — кричит хозяин цирка и встряхивает робота. — Успокойся! Ты ни в чём не виноват!       Крейгу хочется верить чужим словам, но сомнения так не вовремя закрадываются в его голову…       Он закрывает глаз и утыкается лицом в плечо, скрытое за чёрным пиджаком. Он не хочет ничего видеть. Ни аллигатора, ни причины его глупой ревности, ни безжизненного лица Стэна. Ему хочется забыть всё, как страшный сон… Замученные в клетках львы И под гримом несчастные люди, Мы так рады, что со стороны Наблюдаем, что же с ними будет…

***

      Крейг снова открывает один-единственный глаз и глядит на диагональный потолок. Рядом лежит Стэн, а его рука перекинута через металлическую талию. Андроид улыбается спящему хозяину и целует его в лоб.       Когда-нибудь он расскажет о том, какие сны ему снятся…