Неглект

Он видит, как опустели полки, что в шкафу не висит одежда, а в углу почему-то не стоит обувь. Квартира больше не выглядит как место, где живут люди — скорее, как номер в отеле. Посетители ушли, оставив после себя слабые остатки человеческого присутствия, но все остальное получила пустота. Даже календарь, висевший на стене, пропал. На окнах задернуты занавески: темнота рассеивается по комнате. На столе валяется ежедневник, рядом — зарядные устройства, беспроводные наушники, бутылка с водой. Все подготовлено. — Ты… переезжаешь? — спрашивает Тэхён. Голос ломается. — Да, — Чонгук снимает куртку, бросает ее в угол. На чемодан. Он не собран до конца, но уже почти. Рядом — рюкзак, папка с документами на столике, загранпаспорт. — А мне ты собирался об этом рассказать? Или уехал бы без слов? — Если бы я не собирался тебе ничего говорить, я бы тебя сюда не привел. Успокойся. — Да. Конечно, — бросает Тэхён и идет в гостиную. Снова босиком. Чонгук вздыхает тяжело, догоняет его, хватает за руку, но мальчик вырывается. На кухне вспыхивает свет и он видит. Видит выключенный холодильник. Видит пустые полки. — Почему? — шепчет он. Взгляд падает на стол. Там, прямо посередине, лежат ярко-синие перышки. — Потому что так надо. Послушай, это не мое решение. У меня нет выбора, ясно? — Нет, — тихо отвечает Тэхён. — Нет. Ты никогда ничего не объясняешь. Хоть один раз, умоляю, посвяти меня в свои планы. Сесть на самолет, сменить номер телефона? Это ты хотел со мной сделать, да? Чонгук молча дергает его на себя и заставляет посмотреть в глаза. — Прекрати. — Понятно. Отпусти меня. — И куда ты пойдешь? — С балкона спрыгну, — язвит Тэхён. — Я ведь самоубийца, забыл? Или психиатр не может определить, кто перед ним стоит? — Перестань обижаться, это ни к чему не приведет. — А что мне еще делать? — Для начала — сядь. Тэхён устало опускается на стул, закрывает лицо руками, сдерживает все накопившиеся внутри горькие и обидные слова. Чонгук прав — он всегда в итоге прав, все это ни к чему не приведет, не нужно обижаться, но он не может перестать. Чувство, что его снова бросят, в очередной раз отвернутся и вышвырнут за дверь, оно превращается в потоки слез, в бесконечное, нестерпимое горе, будто старые раны кто-то когтями растерзал в кровь. Тэхён не хочет злиться, но злится, и ему до дрожи страшно. Потому что он хотел здесь, в этом доме, встретить март. Потому что он хотел вместе с ним смотреть в окно, когда запоют первые птицы, когда по воздуху полетят первые лепестки, и вместе ждать, не появится-ли на небе хоть кусочек солнца, не выпадет-ли им шанс хоть раз в жизни увидеть своими глазами рассвет. Потому что он знает, что вместе с этим местом они тоже канут в прошлое. Если закроется дверь, ничего не будет. Чонгук задевает его плечо случайно, не желая причинить боль, но мальчик тихонько вскрикивает и сжимается на стуле. Глаза закрывает пелена. — Болит? Тэхён кивает. — Снимай футболку. — Зачем? — Давай быстрее. Он нехотя стягивает с себя тонкую ткань, ощущает мурашки, бегущие по спине. Чонгук возвращается из спальни с какой-то странной коробочкой в руке. — Отвернись и расслабься. Холодная мазь липкой влагой растекается по коже, а в нос бьет сильный запах трав. Чонгук аккуратно, слой за слоем наносит ее на узкие плечи, втирает в мышцы, в лопатки, в шею. Тэхён вздрагивает, но не сопротивляется. Боль отступает через несколько минут, как по волшебству. Затухает спор; они молчат. А с угасшей ссорой угасает и доверие. — Дай мне еще один раз посмотреть на картину у тебя в спальне, — просит Тэхён. — Почему именно на нее? — Потому что это Бугро. Я всегда мечтал забрать ее себе. — Ты мог сказать об этом. Я подарил бы тебе ее. — Теперь не хочу. Она… рядом с ней страшно спать. Лестница поскрипывает под ногами. Они поднимаются наверх вдвоем. В спальне почти ничего не изменилось, только исчезли предметы с полок. На подоконнике — книга, забытая им когда-то в его доме. Чонгук перелистывал ее раз пять. Полотно неизменно поражает своим величием. Тэхён долго смотрит в глаза всем персонажам по очереди и останавливается на Данте. Ты ведь тоже не был с Беатриче, думает он. Как ты смог это вынести? Но ответа нет. — Мне холодно, — произносит Тэхён, и это звучит как упрек. — Мы включим отопление. — И страшно. — Я буду рядом. — Ты хотел меня бросить. — Это неправда, — Чонгук подходит к окну и вглядывается в ночное небо. Там — отсутствие луны, отсутствие звезд, отсутствие света. — Через неделю наступит март, — добавляет он. — Мы встретим его вдвоем. Не здесь, так где-нибудь еще. Я не отпущу тебя, даже не надейся. Ты мне принадлежишь, давно уже, если не всегда принадлежал. Я все прекрасно понимаю. Но весна будет. Будет, слышишь? Ты увидишь этот чертов рассвет, если это все, ради чего ты дышишь. Тэхён вздрагивает от этой ярости в его голосе, но тихонько кивает, соглашается. Верит. Тонкие запястья ложатся на чужие плечи, хрупкое тело прижимается сзади, а воздух окутывает ароматом хвои и чего-то еще, что никто не удосуживается распознать. Чонгук пытливо ищет на небе следы правды. Но буря подошла к концу; ветер стих, и лишь редкие, одинокие снежинки, кружась, опускались вниз. Признание прозвучало тихо. На секунду оно даже показалось ему всего лишь игрой его подсознания. — Я боюсь смерти. Если вы слышите это от человека, бегите. Со всех ног и куда подальше, иначе он заберет вас с собой в свое адское пристанище. — Давно? — Чонгук пытается улыбнуться, но все не может. Небо молчит. Тэхён же прижимается ухом к его груди — слушает ритм дыхания, биение сердца, даже колебания голосовых связок, когда он говорит. — В последнее время — особенно. — Тебе страшно засыпать? — Да. Мне кажется, что вот-вот в дом кто-то ворвется… кто-то откроет дверь, прицелится в нас, застрелит на месте. Или, если не так, то они разобьют Сеул в прах. Как и обещали, скинут на нас бомбу. Они прямо об этом заявляют, что если это действительно произойдет? Они же неадекватные… — Даже если так — мы выживем. — Откуда ты можешь знать? — Тэхён оторвался от него, требовательно заглянул в черные глаза, будто требуя, чтобы ему выдали доказательства. Чонгук погладил его по впалой щеке, что когда-то была мягкой и розовой. Сердце сжалось. — Ты не умрешь. Я тебе не позволю. Что ты можешь против смерти? — думает Тэхён. — Мне страшно, что я попаду в теракт, потому что в больших городах это все время происходит. Мне страшно, что скоро начнется война. Мне страшно, потому что ситуация в мире стала такой шаткой и нестабильной. Я боюсь заболеть чем-то и узнать об этом в самый последний момент. Я боюсь, что я на очереди. За раком, за несчастным случаем, за чем угодно… — Все, — мягко останавливает его Чонгук. — Пойдем. Он укладывает его на кровать, почти настойчиво заставляет лечь под одеяло. В тишине слышны лишь звуки тикающих часов. Стрелки безжалостно отсчитывают последние минуты. Одиннадцать. Одиннадцать тридцать. Температура воздуха медленно подползает к минус двадцати. Полночь. Мальчик закрывает глаза, теплые ладони гладят все его тело, ласкают, точно маленького котенка. Чонгук считает удары сердца — и сбивается со счета. Ловит губами влагу на чужих ресницах. День тает в их руках. Он улыбается — слабо, устало, но искренне. Теплый свет заливает спальню. Тэхён сворачивается клубочком, лежа головой на его коленях, и тихо-тихо засыпает. Внизу на кухонном столе стоит пакет с заказанной на дом едой из китайского ресторана, там же — очередная книга, которую Тэхён за пару суток проглотил бы, кружка с недопитым чаем, забытый подарок на давно минувшее Рождество. Стены квартиры хранят невысказанные друг другу слова. Пол усыпан крохотными могилами признаний, ласковых, нежных фраз, которые могли бы что-нибудь спасти. Чонгук хочет закутать его ноги пледом и считать секунды до пробуждения. И, когда он проснется, смотреть на таящий снег, что порошком, нет, крупными кусками будет спадать с деревьев, обнажая черные ветки, потому что совсем скоро тепло, совсем скоро — весна. А Тэхён ничего не знает, потому что спит. Плечи чуть-чуть вздрагивают во сне, ступни жмутся друг к дружке, спасаясь от прохлады. Он не слышит слов. Чонгук осторожно, чтобы не разбудить, приподнимает его голову и кладет на подушку, а затем встает и неслышно идет к двери. Он почистит зубы и ляжет спать. Всего пять минут. В ванной из крана течет вода. Остатки зубной пасты едва помещаются на щетке. Чонгук смотрит на самого себя в зеркало и лишь сейчас понимает, что едва узнал бы сам себя на улице пару месяцев назад. А может, в нем ничто на самом деле не изменилось. Ведь люди не меняются, никогда. Он кивает своему отражению, полощет рот, мысленно отмечает, что надо не забыть забрать полотенце. Свет гаснет. В кромешной тьме он спускается на кухню и набирает себе полный стакан воды. В нос влетает вкрадчивый, мерзкий запах. Чонгук оборачивается и смотрит на нее. Она стоит у стены и не произносит ни слова. У нее нет лица; или, как минимум, Чонгук отказывается его воспринимать. Он подсознательно понимает, откуда взялся этот запах и почему. Кажется, кто-то специально устроил все именно так. Чтобы все совпало ровно в нужный момент. Ему кажется, что он его слышит. Прозрачный, невидимый, Тэхён стоит рядом с ним, держит его за запястье. И это невозможно, ведь Тэхён на самом деле спит наверху. И Чонгук сейчас поднимется и ляжет спать тоже. Других вариантов просто не может быть. Однако тень загораживает выход с кухни, встает посреди дверей. Нет выбора, безмолвно объявляет она. У вас его с самого начала не было. Выбор — лишь иллюзия, манипуляция окружающего мира. На самом деле, все было решено заранее. Невидимый мальчик обхватывает его руку, ведет ей по воздуху. Запах усиливается. Мерзкий запах газа. Тень ждет, но, когда Чонгук не двигается, сама достает из ящика коробок спичек. Перед глазами у него все плывет, все как в тумане. Больше ничего не болит, только голова чуть-чуть ноет, но это ненадолго. Скоро все станет хорошо. Тэхён будет с ним до конца. Он не уйдет. Жаль только, что не было хоть немножко больше времени. Хриплый голос разрезает тишину. — Не надо. Он мог бы поклясться, что видел, как она усмехается. Прозрачная рука сжимает его запястье. Тень сама вытаскивает из коробки спичку. Газ теперь везде; ощущается даже в крови, пропитал кожу, легкие. — Пожалуйста, — шепчет он. Надо вернуться наверх, лечь. Наступит новый день; наступит завтра, до него всего чуть-чуть осталось. — Дай нам хотя бы пять минут, — Чонгук делает шаг в сторону двери, но она снова преграждает ему путь. Отрезает его от Тэхёна. Больше — отрезает от всего мира. — Пять минут, — хрипло повторяет он, как будто это время что-нибудь изменит. Скорее всего, нет. Но он упорно заглядывает туда, где у людей обычно глаза, и видит только отражение своих собственных зрачков в черно-черной радужке. — Пусти меня наверх, — сдавленно шепчет он. Руки закрывают лицо; колени подкашиваются — он падает на пол. Она с тихим скрежетом проводит спичкой по коробку. Потому что она прекрасно знает. Знает, что люди умирают не от недостатка кислорода. Они умирают от избытка углекислого газа. На улице хлопьями валит снег. Снежинки танцуют в зимнем воздухе, опускаются в волосы, на лица, на плечи. Февраль — это багровые пятна на руках, это инеевые цветы на оконном стекле, это безразличие, это ноль градусов по Фаренгейту и минус семнадцать и семь — по Цельсию. Теплый дождь акварелью разливается по тротуарам, смачивает остатки сугробов, перекрашивает город в нежно-бирюзовые оттенки. Люди толпами бредут куда-то, переговариваются, торопятся по делам. Часы преспокойно отсчитывают время, их стрелки хором завершают очередной круг. Мир продолжает свой ход.