Неглект

Ты кого-то полюбишь снова, но уже не сойдешь с ума. Будет снег, Новый год, зима. Заразившись от нежного слова, ты кого-то полюбишь снова, но уже не сойдешь с ума.

***

Пальчики перебирают нежно позолоченные нити, а в воздухе — запах хвои, запах снежной бури. Она пылает, окружает их пожаром; небо обрушивает вниз свое разочарование в виде льдинок и ветров. Джин разливает сухое красное, бокалы ударяются друг о друга, стекло звенит. Тэхён отрывает взгляд от балкона и слабо улыбается. Гостеприимство — не его черта характера, но здесь все свои. Намджун негромко обсуждает с другом вспыхнувший позавчера на каком-то мероприятии конфликт, но зачем-то все время поглядывает на часы, а в голове у него вертится одна и та же мысль, далекая от темы разговора. Предчувствие плохого. Намджун, правда, не верит в предчувствия. Но в голове неизменно «Велик был год, и страшен год... в небе стояли две звезды: звезда пастушеская — вечерняя Венера и красный, дрожащий Марс.» Над ними, конечно, нет Марса, его не видно, только Орион теперь сияет по вечерам, но как будто бы его свет в последнее время действительно покраснел. Тэхён лбом прижимается к зеркалу и смотрит на отражение того, чего в комнате нет. А где же та граница между ним — настоящим и ним — выдуманным? Что в этом человеке вообще изначально было реальным? Не имя и не голос. Они пришли намного раньше, чем физическая оболочка. Сколько процентов уходит на него настоящего, а сколько — на выдумку в голове? Десять? Пятьдесят? Сто? Он задает себе одни и те же вопросы. В голове не осталось ничего, кроме тонких, точно паутинки, обрывков мыслей, почерпнутых из любимых книг. Они переплетаются между собой в причудливом, таящем узоре, похожем на снежинки, на миллионы маленьких снежинок. В сердце отзываются только чужие слова, собственные давно погасли — выгорели без воздуха. А много-ли в тебе от тебя самого, спрашивает хриплый голос. Тэхён дергается, оглядывается вокруг, и только потом понимает, что голоса нет. Отрывается день, наступает вечер, скрипяще, отзываясь неприятным гулом в ушах. Тэхён нащупывает на коже бугорок. Маленькая припухлость в районе левой ореолы на груди, место, которое не заживет по-настоящему просто никогда. Прирастет, конечно, но криво, оставив уродливый шрам, неровность. Сухие губы растянуты в глупой улыбке; он часами пьет свежий кофе, обжигается, рука сама берет лежащую специально перед ним на тарелке дольку яблока, потом тянется за второй, за третьей — голод берет свое, хотя бы ненадолго. У него во рту яблочный сок течет по языку, смешиваясь с кофеином, клетчатка и стопроцентная арабика, горько, но жизнь вообще в принципе сладкой быть не может, это закон, сухой факт, аксиома. Чонгук стоит на кухне и не двигается. Взгляд замер на пустой кружке; он отказывается двигаться дальше, смотреть, воспринимать реальность. Беспокойство приходит волнами. Он сомневается абсолютно во всем, начиная с себя и заканчивая исправностью часов, потому что время растянулось до невозможности. Каждая секунда длится ровно четыре с половиной часа, он посчитал, а затем посчитал еще раз, чтобы убедиться. У него в душе — больше не покойный ветерок на морском побережье, не штиль от восточных воздушных потоков, не темное течение в Тихом океане, а синий шквал, роса предрассветной утренней, влага, изморось; его штормит, как безумца, но он все терпит и терпит. Будет терпеть, сколько потребуется, пока сможет, ведь пока снег будет держаться на деревьях, выдержит и он. Чонгук впервые специально оставляет дверь в подвал открытой. Тэхён заглядывает туда на следующий же день, то-ли от любопытства, то-ли от страха, и выдыхает облегченно, когда не находит ничего. Там пусто, пустой шкаф, чистый пол, и даже стены в некоторых местах покрыты свежей краской. Чонгук в течении трех дней не отдыхал ни минуты, но теперь он может вздохнуть спокойно. Хотя нет, не может. У него все вовсе не так радужно, как хотелось бы. Потому что он не может заснуть раньше трех ночи. Потому что лежит в кровати каждый раз, и, не отрываясь, смотрит на чужие полуоткрытые губы, слушает дыхание, считает его пульс. Потому что не может отвести глаз и не может ничего с собой поделать, потому что волнуется за него, и пора бы это уже признать, хотя бы когда на часах ночь, хотя бы шепотом. Где-то в глубине души ему страшно, что Тэхён не проснется вообще. А потом, когда мозг отключается, он спит всего несколько часов, и те — полные странных, беспокойных снов. Он знает, что не стоило никого к себе подпускать. Но только его мальчик счастлив, поэтому все это не имеет значения. Он шепчет ему в ухо теплые слова о чем-то, что Чонгук не совсем понимает. И оттого — злится, не на него, на себя. Тонкие ручки обвивают его шею и держат очень нежно, но Чонгуку нечем дышать. Может быть потому, что чужие губы сейчас целуют самое болезненное место на всем его теле — сонную артерию. Сквозь кожу на шее тепло проникает внутрь, пронзает, как сотня иголок. Чонгук вздрагивает и порывается отодвинуть его от себя, поднимает руки, но тут же роняет их вниз. — Не трогай, — хрипло просит он. — Я сделаю это аккуратно, — обещает Тэхён, очерчивая пальчиками участок кожи, к которому он только что прикасался. Там явно оставило след прошлое, там глубокий отпечаток чьих-то действий, раз Чонгук так болезненно реагирует. Он не в курсе, но Тэхён тоже выучил наизусть его чувствительные места. Это — середина шеи, нижняя часть спины и виски. Чонгук дергается, когда исцарапанные губы прижимаются прямо к ямке рядом с ухом. Тело парализует. Он слабеет мгновенно, пока не понимает, что Тэхён сделал это специально. Все. Это окончательное поражение. Тупик. И перед ними колеблется небо, луна мрачнеет, звезды в первый и последний раз теряют свой свет. Раскат грома вдали — предвестие беды, бьется в клетке птичка, мрачнеет полуночный город. Ватикан гремит; ведь над Сикстинской капеллой поднимается белый дым.

***

Это случилось поздней ночью, когда январь резко хлопнул дверью, бросив их в пустоте. Мороз окутывал тело, щипал лицо, кусался, точно игриво-злобный котенок. Тэхён в очередной раз промерзает до кончиков ушей, но внимания не обращает, потому что что уж тут, он привык давно, купил себе пару перчаток — убрать симптом, не причину. Нет энергии на теплообмен, глупо, но для него — обычно. Он машинально заходит в подъезд, открывает дверь. Дом поглощает последние капли сил, но взамен отдает ему все остальное. В коридоре темно, и свет он не зажигает. Снимает ботинки, пальто, замирает напротив зеркала, молча смотрит на свое отражение, потом на чужое. Щеки от холода окрасились в нежно-розовый, глаза слегка прикрыты, на губах — слабая улыбка. — Уже вернулся? — Чонгук спускается вниз по лестнице. — Да. — Там холодно? — Не слишком. — Вон, в углу тапки лежат. Не ходи босиком. «Не ходи босиком». Фраза отзывается странным ощущением тепла на руках. — Кофе будешь? — В десять вечера? — Тэхён смеется, и это первый раз, когда Чонгук слышит его смех. — А кто нам помешает? — он два шага оказывается рядом с ним. Его руки ложатся на чужую талию, дыхание обжигает ухо, кончик языка скользит по мягкой мочке, играется. — Никто, — соглашается Тэхён. Разве что полиция, добавляет он мысленно. Пальцы подцепляют подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Чонгук наклоняется близко-близко, но не касается, замирает, сжимает волосы на затылке и требовательно толкает его ближе к стене. Губы размыкаются, дыхание становится чаще, Тэхён заметно волнуется, отодвигается, но Чонгук настойчив. — Повернись. — Что… здесь? — Да. Волна напряжения заставляет мышцы сжаться. Он не хочет и не собирается ждать. Все сосредотачивается на одной-единственной мысли, потребности. Чонгук без слов припирает его к стенке, одним рывком стягивает с него брюки. Не раздевая полностью, не утруждаясь пройти в спальню, бесцеремонно до крайности, потому что может себе позволить. Тэхён слегка наклоняется вперед, локтями упирается в твердую поверхность, шумно вдыхает, когда горячие руки прикасаются к его члену и мягко, осторожно начинают двигаться. — Подожди… — тихо просит он. — Погоди, не… не надо… Чонгук вжимается в него сзади, впивается в шею, оставляет темные следы, которые потом неделями заживать будут. Слова проносятся мимо него; он их не слышит. У него есть полное и безоговорочное на это право. Воздух раскаляется чуть ли не до ста градусов. Чонгук приставляет головку ко входу и позволяет ему самому принять его. Тэхён все никак не может расслабиться. Он зажат, закрыт слишком. Но старается. Делает глубокий вдох, осторожно пропускает внутрь сначала кончик, потом до половины, а потом — целиком. И откидывает голову назад, пытается отдышаться. Ужасно больно… — Хороший мальчик, — шепчет Чонгук, упирается носом в его затылок, придерживая одной рукой за талию, второй продолжая быстро двигать от основания до головки. — Чонгук… — бормочет он. — Слишком… слишком сухо… — Потерпи еще немного. В глазах блестят слезы. Тело слабое, непослушное. Чонгук осторожно, медленно двигается внутри. Из-за трения все начинает гореть. Тэхён прикусывает губы, когда особенно сильно болит, но не пытается слезть или хотя бы отодвинуться чуть-чуть. Взгляд падает на зеркало, где видны лишь их размазанные отражения — просто похоть в чистом виде. Полотно. — Тише, — шепчет Чонгук. Тише, добавляет он уже про себя. Stille Nacht. Член чувствуется где-то глубоко внутри. Тэхён ладонями упирается в стену, давит в себе тихие всхлипы, цепляется за единственное важное в этом мире — за чувство жара внизу, за ощущение принадлежности. Он на грани чего-то — скорее всего, истощения. Вся энергия закончилась уже давно. А Чонгук, медленно и настойчиво подводящий его к пику, не считается с этим совершенно. Мягкие стеночки сжимаются внутри; тело пронзает что-то до крайности неприятное. Тэхён хватает его за руку, останавливает. — Больно… — бормочет он. — Чонгук… мне очень больно. Остановись… — Больно — терпи. Толчок. Крик. — Пожалуйста… не надо… Чонгук ощущает горячие слезы на своих ладонях и в ту же секунду застывает, точно громом пораженный. Внезапно что-то поняв, он обхватывает его за талию и медленно вытаскивает член. На нем остаются следы спермы и кровь. Очень много крови. Вода ударяется о дно ванны, громко, с шумом, брызгает кипятком на лицо, поднимается выше. Чонгук опускает ослабевшее тело в воду, быстро скидывает с себя одежду и тоже забирается внутрь. Тэхён почти не реагирует; глаза прикрыты, дыхание тихое, а пульс… Низкий. Особенно для него, потому что обычно из-за постоянного напряжения он выше нормы, а сейчас в нем будто все иссякло, закончилось. Чонгук не хочет, но все равно смотрит, не может оторвать взгляд. Синеватые следы от ударов, шрамы на предплечье, бордовые пятна-цветы на шее и груди, костлявые руки, выпирающие ребра. Видеть его таким почти больно. И жалко. Это граница, за которой — ничего. Последний выбор, выбор между больницей и толпой в черном. Седьмой круг — лес самоубийц, Дзюкай, место проклятых. Он касается его ласково, нежно, под водой придвигается ближе, благо в ванне достаточно места для двоих. Руки ложатся на острые плечи — разминают, и Тэхён открывает глаза и смотрит тихонько, одними губами шепчет «спасибо». Плечи — самое болезненное место, они все время напряжены и забиты, из-за чего не одна ночь стала настоящей мукой, потому что все матрасы были чересчур твердыми. Чонгук закрывает кран, тянется к полке, берет мыло. — Тебе не обязательно… — слабо возражает Тэхён. — Помолчи. — Мне жаль. — Это мне стоит просить прощения, — Чонгук намыливает ладони, проводит ими по чужой груди, по рукам. Тэхён опускает голову, смотрит, как их очертания под водой расплываются, смазываются. — Я не хотел, — добавляет Чонгук тихо. — Не хотел, но сделал. Молчание натягивается, как струна. Чонгук молча продолжает мыть его; немой упрек, тишина вырезают на нем крестики и нолики, но Тэхён, на самом деле, ни в чем его не обвиняет. Глупо обижаться на огонь за то, что он горячий, да. Внезапно он подползает ближе, забирается под водой на его ноги и всем телом прижимается. Рука нечаянно задевает кран; ледяная вода тонкой струйкой течет вниз, исчезая под гладью. Тэхён ерзает, пытается устроиться удобнее, жаль только, что дно ванны слишком твердое, а воздух переполнен паром. Влажная кожа блестит в слабом свете лампы, он роняет голову на чужое плечо и смотрит на дверь. Там стоит она. Чонгук отслеживает его взгляд, хмурится и поворачивается в ту же сторону. Руки невольно обнимают крепче, будто порываясь защитить. Они не будут это обсуждать, нет. Они промолчат, и впредь десять тысяч раз промолчат. Тень выходит из ванной комнаты, неспешно проплывает на кухню и останавливается у плиты. Выключатель щелкает.

***

Пролетела неделя. А за ней — еще одна. Снег укутал их теплейшим одеялом, но так и не смог исправить прошлые ошибки. Как бы февраль не старался заботиться о каждой душе в городе, люди все равно замерзали. Замерзал Чонгук; умирали цветы в их общем доме. Он даже не знал, зачем покупал их. Вместе с продуктами, моющим средством, зубной пастой и мусорными пакетами были букеты белоснежного ириса, будто напоминание о незабываемых мгновениях тишины и покоя между ними. А потом, как гром среди притихшего неба, закончились белые цветы, и Чонгук, помедлив, положил в тележку черные. Но в природе не растут черные цветы… на черный цвет не слетаются птицы. Потому он прятал их и никому не показывал. Несчастные цветки загнивали в закрытом ящике стола; им не хватало воды и света. Лепестки темнели, сжимались, пропитывались влагой. Чонгук выливает в раковину протухшее молоко, сжимает пустой пакет, бросает в мусорное ведро. Завязывает концы в узел, достает. Выключает холодильник, достает оттуда остатки ветчины и сыра и доедает с высохшим хлебом, запивая чересчур крепким чаем — три пакетика на кружку, чтобы избавиться уже от всех продуктов разом. На кухне стоит слабый запах чего-то странного, он отпечатывается в подсознании, воспринимается инстинктом, но не мозгом. Чонгук слишком поглощен своими эмоциями. Внутри пустота, что ветром воет, что скулит раненым волком. Потому что пришло время уходить. Потому что родная страна открыла перед ним дверь и под руки ведет наружу. Он, может, бесконечно любит Сеул, город, в котором он вырос, но он очень чутко чувствует нависшую над ним опасность. И удирает. Все преступники хотят быть пойманными, но Чонгук предпочитает отложить этот момент на потом. В конце концов, между ним и городом больше нет ничего, кроме воспоминаний. У Чонгука вообще ничего и никогда здесь не было. Он — стена, холод, северный полюс. Одиночка. В руках у него — билет на самолет. Ему нельзя здесь. Полиция все никак не закроет это дело; родственники Юнги не успокаиваются, требуют правосудия. Чонгук впервые в жизни жалеет о том, что отнял жизнь у другого человека. Но зачем ему оставаться? Ради чего? Ради Тэхёна? Он вздыхает, бросает ключи на столик в прихожей, оставляет дверь в подвал навсегда открытой. Там все чисто и убрано. Оружие распродано через знакомых, тела уничтожены, кровавые пятна на стенах покрыты тремя слоями краски. Запах гнили перебит вонью дезинфицирующего средства. Формальдегид убивает все лишнее, стирает из пространства, как будто этого и не было никогда. Пора ставить точку, прощаться. Но он не может уйти — что-то держит его, не отпускает. И ему очень плохо спится. В очередной раз сон обрывается прямо на середине, а Чонгук обнаруживает себя сидящим на кровати в холодном поту, с дрожащими руками и мурашками по всему телу. Батарея шпарит, два одеяла и плед укрывают ноги, но сна нет. А внутри засело ноющее, неприятное чувство. Чонгук зарывается лицом в подушку. Тэхён в пятнадцати километрах от него ломает себе ребра. Февраль — прекрасен и ласков, как нежные руки матери, что обнимает своего сына. Февраль — месяц, когда на озере Блед взорвалась церковь Успения Девы Марии, месяц, когда Ирак объявил войну США, месяц, когда после долгих переговоров все дипломатические контакты окончились ничем. Это было за четыре с половиной недели до того, как с благими намерениями люди стерли первый город с лица земли. Кажется, в тот вечер распустились маргаритки. Чонгук проходит по заснеженной улице мимо какого-то крохотного магазина и внезапно останавливается у витрины. Там, за стеклом, до сих пор продаются сувениры и рождественские подарки — для тех, видимо, кто не успел. Ярко-красные кружки с кривыми снеговиками, подушки, елочные украшения, шарфы, шапки, а еще — носочки. Мягкие, флисовые, молочного оттенка. С дурацкими оленями. Чонгук не знает как и почему, но что-то тянет его в этот магазин. Он стоит на кассе, переминается с ноги на ногу, опускает взгляд в пол, будто продавщица может его узнать. Ему кажется, что все люди в небольшом помещении сейчас стоят и смотрят на него, знают, кто он такой, и осуждают в глубине души. Чонгук не боится косых взглядов, но он чувствует, будто своим присутствием нарушает тишину и покой этого места. Такие, как он, не должны ходить в такие магазины. Но в голове все настойчиво вертится одна и та же мысль, которую он не может и не хочет прогонять. В его доме он слишком давно не был, но ключ все еще у него. В прихожей светло, из гостиной доносятся голоса. Чонгук поднимает руки и с удивлением обнаруживает, что они дрожат, трясутся, и завтрак вместе с утренним кофе тоже просится наружу. Он зажмуривается, делает глубокий вдох, чувствует легкие ароматы чая. Сердце заходится в бешеном ритме, кровь горячими струйками течет по венам и становится жарко. И он наконец-то окончательно все понимает. Все, чего он хочет — чтобы тишина, чтобы снегопад не заканчивался, чтобы дома было тепло, а без Тэхёна тепло уже не будет. Чонгук заходит в комнату и замирает на пороге. Его мальчик бледный, как тень, он улыбается светло, почти счастливо. Кивает кому-то, голубые глаза блестят, словно ледяная гладь, словно в них вот-вот появятся слезы. Но вот он поворачивает голову, замечает Чонгука и улыбка медленно исчезает. Тэхён смотрит на Намджуна. На нем все очень легко читается. — Не жди, — отвечает Намджун. — Беги. Тебя ждут. Тэхён одними губами шепчет «извини» и бросается в руки своей самой большой ошибке. Чонгук кивает мужчине, в его глазах немая благодарность. И они уходят вдвоем, и за ними закрывается дверь. Квартира Чонгука похожа на вокзал, куда больше не ходят поезда. Тэхён тихо смеется, что-то бормочет, вставляет ключ в замок, нажимает на ручку и улыбка застывает на лице.