Государственная измена

Вскоре после этого случая папа женился на Злате, и она переехала к нам. Жили мы довольно мирно. Злата опять начала относиться доброжелательно, но в ней всё так же чувствовалась фальшь, а вместе с ней и страх. Пришло время декрета Златы. Тогда она опять начала мне грубить. Считала, что беременную на позднем сроке я на колени не поставлю. Я тогда ещё была достаточно добрая, поэтому решила потерпеть. И отцу не жаловаться. Надеялась, что когда Злата родит, у неё разовьётся материнский инстинкт, и она начнёт относиться ко мне значительно лучше. И без фальши. Итак, в декабре 1986 года родилась моя единокровная сестра Лиза. Злата около 2-х недель понянчилась с ней, а потом сбагрила её на меня. В этот раз отца раздавить не получилось. Теперь его любимая доченька – Лиза Пахомова, а Оля Пахомова – няня Лизы. Только потому что она дочь не от той женщины. Именно тогда я решила, что карьеру буду строить только после замужества – после того, как поменяю фамилию. Я больше не Пахомова. Я в этой семье просто нянька Лизоньки. Три последующих года я провела в пелёнках и погремушках. Лиза была капризным ребёнком и нормально спала только ночью. Поэтому уроки я делала по ночам. Моим тихим часом были школьные перемены. Особенно я обожала большую перемену. Быстренько покушав нормальной еды, я ложилась на лавочку у раздевалки и сладко спала. И это блаженство заканчивалось со звонком. В школе понимали, как я живу, поэтому всегда прощали мне не выученный урок или спаньё на занятиях. Даже одноклассники надо мной не смеялись, а скорее жалели. Мне постоянно дарили какие-то безделушки или делились вкусностями. Этим раньше занималась я – потому что хотела показать своё превосходство. Теперь превосходство показывали другие. Сейчас я понимаю, что они помогали мне. А тогда я судила их по себе. Иногда я прогуливала школу. Не по своей инициативе. Просто у Златы появлялись разные неотложные дела – сходить в магазин с подругами, просто погулять в парке (ведь с ребёнком это делать ни в коем случае нельзя) или отоспаться после очередной вечеринки у несчастной подруги, у которой нет ни мужа, ни детей. У меня и так не было много друзей из-за моей замкнутости и любви к домашнему уюту. К четырнадцати годам я общалась только со сверстниками из своей школы. Те, кто жил по соседству, забыли о моём существовании уже через год после рождения Лизы. Даже бывало такое, что подруги детства принимали меня за молодую мамашу, когда меня отправляли гулять с сестрой, ведь её мать ещё не проснулась. Хотя выглядела я согласно своему подростковому возрасту, если не моложе. Выходные папа проводил со Златой, а я – с Лизой. Раз в месяц отец возил меня к маме и Роме. Но больше 3-х часов мы никогда там не проводили. Папа за это время успевал соскучиться по Лизе. А значит, и я тоже. Мы же дружная семья, и все должны это знать. Но как только мы с Ромой оставались одни, я сразу же рассказывала, в каком аду живу. Рома и так не питал тёплых чувств к Лизе и, тем более, к Злате. Но узнав о подробностях жизни нашей семьи, он начал их ненавидеть. Особенно мне было его жаль, когда по каким-то редким праздникам ему приходилось видеться с ними – уважительно разговаривать со Златой, сюсюкаться с Лизой (сестра же, как ни как). Все эти три года я в редкие минуты настоящего отдыха мечтала о том, как выйду замуж, сменю ненавистную фамилию и перестану хоть как-то зависеть от отца. Меня с ним не будет ничего связывать. Я хотела, чтобы мой муж не был подкаблучником, особенно в отношении дочерей. Если у меня будет дочь, то у неё должен быть добрый и в меру строгий отец. Однажды, когда Лиза в конец вывела меня своими истериками, я сказала, что её за это накажет не мама, не папа, а жизнь: мой муж будет добрым и умным и будет любить меня с детьми, а ей достанется домашний тиран, который будет относится к ней и её детям так же, как сейчас моя семья относится ко мне. Лиза даже не поняла, что я имела в виду. Она просто продолжила реветь.