Пятьдесят оттенков Алисы

      «Деда Игорь, почему Лиска?»

***

      Зимний вечер укутывал далёкий посёлок яхонтом трескучего мороза — время тянулось в бесконечную высь и бескрайнюю даль, а три пары детских ножек переваливались через сгорбившиеся сугробы, желая поскорее вернуть своих хозяев в их тёплые дома. Их снежный замок служил отличным местом для игрищ последние три часа, но любому — даже самому ожесточённому — бою однажды приходит конец.       — Эй, ребятня! — отозвался вдруг голос из кромешной пустоты и надвигающегося полумрака, заставив детей остановиться как вкопанных. Он принадлежал старухе — был странным, неприлично звонким для своих лет, вполне известным всем путникам, и оттого оказывал такое резкое воздействие. — Мальчик-зайчик, повернись-ка! Взгляни на меня! Хе-хе-хе…       Полные непонимания и застигнутые врасплох представители местной детворы принялись переглядываться, желая (и боясь) конкретизировать, кому адресовались последние слова. Однако никто из них не знал ответа, поэтому они почти в такт обратились за ним в сторону покосившегося деревяного забора без краски, но со множеством зазубрин, непременно оставленных чем-то острым. Кем-то свирепым. Кем-то, кто взирал на них теперь, предвещая пугающие вещи.       Старуха, имя которой словно вычеркнули из истории все немногочисленные местные жители — одутловатая, если не сказать: откровенно толстая, — теперь ехидными глазёнками рассматривала попавших в её неясную ловушку ребят-зверят. Она бегала взглядом пару секунд, прежде чем остановиться на единственном светловолосом носителе очков из компании и заговорить, заставляя его тревожиться всё сильнее. Его линзы позволили увидеть загоревшиеся огоньки в почти скрытых за сплошными морщинами век глазах.       — Ты! Зайка! Загляни ко мне — я там таких котлеток налепила! Пальчики оближешь! — удивительным образом в доживающем своё теле зиждился яркий огонёк озорства, который редко какой взрослый пронесёт через жизнь. — Да ты не боись! Я ж не человечиной тебя накормить-то хочу!       Добрая половина слухов о ней не заставляла сомневаться — ей самой, родимой.       — Н-нет, спасибо, баба!.. — мальчик-зайчик по имени Мирон запнулся, из-за чего собственный ответ показался ему довольно грубым. Но и назвать старуху как подобает у него отчего-то язык не повернулся — было что-то нехорошее в ней и окружении, что он теперь ощущал, казалось, кончиками волос. Впрочем, лучше было рискнуть странным абстрактным чувством, чем остаться грубым — в её-то случае. — …Лиска!       Они знали про неё. Местная чудачка, которая едва ли не с буквы М — да притом большой. Бабу Лиску часто поминали здесь, как самого настоящего чёрта. И дети уже давненько хотели наконец узнать, почему. Им-то всё не рассказывали — говорили, рано такое знать, а лучше и не узнавать вовсе. Мол, человек она, мягко говоря, очень сомнительный — чаще монстр вовсе, нежели миловидная старушка, уплетающая, судя по фигуре, пирожки за обе щёки.       Тут-то юный Мирон понял, что ему надо делать — выйти бы сперва из беседы сухим.       «И живым,» — зачем-то дополнило мысль подсознание.       — Я-я потом! Доброго вам вечера! — махнул рукой мальчишка, засеменив дальше по засыпанной снегом поселковой дороге. Остальная братия, не сговариваясь, поспешила последовать его примеру, также не пылая желанием продолжать взаимодействие с местной сумасшедшей.       — Чего это она тебя выцепила? Обычно ж дома сидит, как затворник, — просипел шедший рядом мальчик с тёмными волосами, имя которому было Яков. Иногда, если прислушаться как следует, в его голосе улавливался центральноевропейский акцент, чаще всего выраженный в говоре рычащих звуков. — А тут сама вышла, да ещё и за тобой. Стрёмно же.       — Ага, щас как догонит — и!.. — всплеснула руками девочка Маринка, бывшая неизменным членом троицы уже несколько лет подряд. — Зайка, ха!       — Да враки это всё. Странная — конечно, но ничего не догонит! И уж точно ничего после «и», — пробурчал носитель очков и новой обидной клички. — Погнали-ка к деду Игорю?       — О-о-о, решил страшилки послушать? После такой-то встречи — самое то! — продолжала ёрничать Маринка, заглядывая в зардевшееся лицо своего друга. — Мы с тобой, если что — я ж не шутила сейчас.       Холодный ветер обдувал детей, став непривычно цепким, ловким, пролезающим в самые крохотные стыки одежды, под молнии и за воротник. Мирон поёжился и сгорбился — ему показалось, что этот практически могильный ветер донёс до них слишком запоздавшие и слишком зловещие слова:       «До встречи, Зайчик ненаглядный!» — и голос снова был звонким — снова неприлично звонким для возраста его обладателя.       Шаг ускорился, пульс участился — он наверстал добрый километр вдоль села минут за десять всего, почти отчаянно желая понять, кто или что положило на него глаз. И положило ли вообще — может, это была лишь очередная странность старческого поведения? Знать ответы могли многие взрослые, но лишь один готов был рассказать то, чего остерегались другие.       В его дверь и постучался Мирон, выждавший своих запоздавших друзей. Небольшой домик — старая хибара в один этаж ростом — подбитой птицей лежал среди безобразного частокола забора, напрочь развалившегося уже много лет назад. И тем удивительнее было то, что, несмотря на состояние ограды, сам покосившийся дом выглядел достаточно ухоженным для жизни в нём. Тускло-зелёные стены с тонкими линиями стыков досок, вполне целые стеклянные окна в бледно-белой оправе, парочка из которых даже представляла собой современные стеклопакеты — из-за них дом и накренился, как иногда говорил отец самого Мирона, проходя мимо лачуги Игоря.       — Кто там? — послышался тщедушный голосок на высокой октаве.       Почему-то Якову всегда резал по ушам говор главного местного рассказчика мистических историй. В такие моменты он открыто кривил лицом, то ли слишком непривыкший, то ли ещё что.       — Деда Игорь! Эт мы! Мирон с друзьями! — отозвалась Маринка, вклинившаяся между дверью и светловолосым пареньком. — Хотим немного погреться у вас и послушать истории!       Она знала, куда бить. Одинокий дядя — теперь уже дед — Игорь так и не нашёл своё семейное счастье за долгие шестьдесят лет жизни, поэтому он всегда был рад любому гостю, который готов был послушать его «бредни», как это часто обзывали за спиной другие взрослые. А детворе он нравился всегда — был добрым, немного безумным, но прозорливым человеком, не раз и не два помогшим многим детям разобраться с жизненными трудностями.       Вот и теперь он пришёл на помощь — через добрых полминуты отворил дверь, представ худосочным старичком бурятской наружности, почти лысым от старости, но со всё тем же живым интересом во взгляде и склонностью глупо, но смешно шутить. Правда теперь последнему места не нашлось — он сразу встретил взглядом именно мальчика в очках, пропуская детвору в свои заваленные всяким хламом сени.       — Чё ты, Мироха, на? — вопросительно дёрнул подбородком старик, проходя в кухню и зазывая юных слушателей за собой.       Да, он тоже был странным, как и бабка Лиска — но вот к нему взрослые детей отпускали. Его почему-то считали безобидным — хотя, он и правда не давал повода усомниться в этом, сколько себя помнили вошедшие. Это было очередным моментом удивительного мира.       — Деда Игорь… — Мирон, уже стянувший с себя куртку и ботинки, плюхнулся на стул перед белым прямоугольным столом, наблюдая перед собой настаивающийся чай, отдающий яркими запахами трав — совсем точно не покупной природы. — Это касается бабы Лиски.       Лицо старика омрачилось, сморщилось, подобно изюму — взгляд стал холоднее, цепче, внимательнее, редкие седые брови быстро съехали вниз. Бабка Лиска всегда была фигурой нон-грата в местном обществе — любой разговор о ней рано или поздно становился очень серьёзным, хоть обычно и начинался с пугалок для детей.       — Что она сделала? — вопрос был чётким и самым прямым, разбавленным скрипом старых коленей усевшегося строго напротив Игоря.       — Да ничего, деда Игорь, просто звала нас или… Мирошку, если точнее, — лукаво ощерилась присоединившаяся к посиделкам Маринка. — За-айчи-ик! У-у-у-у!       — Зайчик? Шүдхэр! — выругался через стиснутые зубы старик, покосившись на Марину и вернувшись взглядом к основному своему собеседнику. — Это она тебя так назвала, да? Су-у-у-ка…       — Ну… да. Но почему? Я слышал об этой старой байке про …э-э… лесных монстров. Только я-то тут причём? Я слышал, это Петровых касалось — так я не Петров ведь, — скрестил руки на груди Мирон, слегка зажавшись — то ли под весом тяжёлого взгляда старика, то ли под грузом каких-то собственных мрачных и мистических мыслей. — Можете… рассказать, пожалуйста?       — Она просто больна на голову ведь, да? — добавил Яков, наконец тоже воссоединившийся с друзьями за столом.       — Я буду нежной, снимая с тебя твоё… личико, милый, снимая твоё, и шкурку… — процедил лишь Игорь, вскочив с места и отворив ближайшее кухонное окно, в которое высунулся и добавил уже громче. — Никакого нового цикла! Никакого! Ой үлдэһэн бэшэ, мяханшье хүсэхэгүй! Слышишь, на?!       По детским спинам вновь пробежались мурашки, наполняя тревогой естество — деда Игорь славился тем, что на старости лет бывало ругался на бурятском языке, когда пребывал в особо сильных и особо неприятных чувствах. Вот и теперь очередной маркер ярко подчеркнул серьёзность происходящего. Хотя серые глаза Марины — извечного скептика, не верящего ни в какую мистику — лишь сощурились, словно девочка пыталась на лету перевести фразочку или выражала недовольство суеверностью старика.       Будаев же запахнул окно, перестав пускать на кухню мертвецкий холод зимы, и вернулся к ребятам за стол, продолжая — или скорее начиная — мысль.       — Вообще, на, — старик кротко облизнул губы, явно заготовив приличный рассказ и собираясь с мыслями. — Скажу то же, что и другие вам говорили — рано о таком знать, — его лицо, впрочем, тут же обрело ноты ехидства и словно бы ребяческой усмешки. — Но вы-то здесь как раз потому, что я всё равно расскажу. Ц, на-аха.       Все трое слушателей согласно кивнули, как только общие интересы и предупреждения были обозначены — вполне стандартный механизм, с которым компания уже сталкивалась, когда слушала всякие истории про мистику из тайги, странные деревенские происшествия или даже некоторые похождения из юношества самого деды Игоря.       — Значит, очень давно в нашем посёлке объявилась девчонка. Кто и откуда — сам чёрт ногу сломит, пытаясь понять, на, — заговорил наконец рассказчик. — Главное — было в ней чё-то странное. Я вам, как бы, как тот ещё странный человек говорю, — определённая доля самоиронии пока не выветрилась из добродушного дедушки, продолжающего повествовать. — Так вот она у нас как бы и была, а как бы и нет.       — Какая-то девочка Шрёдингера, — с подозрением отметила Марина.       — Она самая! — закивал Игорь, проехавшись пальцами по своей седине. — Девчонка Шрёдингера, которая время от времени показывалась на люд, но никто и никогда не понимал, где и как она могла жить. Такая вот фигня!       — А-а почему? — протянул вдруг Яков, изогнув бровь. — В смысле, село у вас небольшое — вы все друг друга в лицо ведь знаете. Как так?..       — Вот тут-то собака и зарыта, ребята! — вскинул указательный палец бурят, свободной рукой подливая в невесть откуда вытащенную кружку заварку. — Ни прописки, ни гражданства: по жизни — бродяга, по поверьям — симпатяга. А самое главное, что в лицо не узнаешь — лица-то нет, на!       — …Как это? — в унисон переспросили все слушатели.       — А вот так! Не лицо у неё, а морда настоящая! — продолжил пояснять Будаев, осторожно отпив своего пойла. — Лисья, йетить через корень!       — Брешешь! — воскликнула раздосадованная Марина, словно желавшая услышать что угодно, кроме этого.       — Зуб даю, на! — задорно улыбнулся старик, указав на явную прореху величиной в пару резцов среди своих пожелтевших под тяжестью лет зубов. — Пусть и не настоящая, а маска, типа. Из папье-маше и меха, типа. Чёрт его знает, настоящего ли. Но скорее да, чем нет. Вот так.       — То есть, у вас в селе когда-то объявилась непонятная девочка в маске лисы, которая…       — Бродила и кошмарила округу, — хмуро отметил деда Игорь, затем неопределённо хмыкнув. — Хотя, скорее, именно Тоху Петрова. Вы помните о нём, верняк?       — В… верняк, — озадаченно ответил за всех Мирон. — Тот самый, который с…       — Сечёшь фишку, так сказать! — вновь хмыкнул рассказчик. — Лесная пиздобратия и приключения Тохи, связанные с ней — оттуда вот всё это и тянет свои клешни.       — …Помнится, раньше не упоминалось ни про какую странную девку, — поморщилась продолжающая бестолковые поиски логических ошибок Марина. — Просто гоп-стоп компания с мордами, вроде как утащившая несколько детей из вашего посёлка. Без акцента на ком-либо из них.       — Да, но немногие знают — особенно сейчас-то, — что они тогда устроили замес натуральный! — всплеснул руками взрослый. — Не ушли они тогда тихо-мирно, не-а! Это была самая мрачная ночь за… чёрт-ти знает сколько лет.       — Поподробнее?.. — обратилась наконец в интерес носительница звания скептика. — Что за замес?       — Такая себе история, — опустил тут же взгляд бурят, заглядывая в чайную гущу. — У нас тогда несколько славных людей Тайге души отдали. Одним из них был мой лучший друг — Ромка Пятифанов. Ц, ц, ц… — через тяжкий вздох мысль была продолжена. — А также старлей Тихонов, Карина Петрова, Сёмка Бабурин — тот ещё дурак был, но всё равно не заслуживал того, через что прошёл, — да и Полинка, наконец. Ну, Морозова которая.       — Внучка того самого Харитона? — выразил схожий с Маринкиным интерес Яков. — Который был у вас известный краевед и, типа, шаман?       — Да-да, всё так, на, — с видом приговорённого к казни подтвердил деда Игорь. — Те звери-то не были людьми — отвечаю вам! Вот они и погубили ребят. Конечно, о таком вам и не расскажут — даже одна пропавшая Катька была делом мрачным, а тут вот целый букет, етижи-пасатижи.       — Это, конечно, хорошая страшилка, но что насчёт нашего вопроса? Деда Игорь, почему Лиска? Вся суть в том, что она и была той… — хотел было перенаправить не вполне осмысленный поток мыслей мальчик в очках.       — Да-да, была, — вмиг подтвердил дедушка, не поднимая взгляда на собеседников и продолжая куда более загадочным тоном. — И есть. И будет…       — Но если она была девочкой — подчёркивая последнее слово — в маске лисы, как она теперь будет ею? Она ведь ну явно не выглядит как ребёнок. Уж тем более как ребёнок, который может бегать по лесу в какой бы то ни было маске, — вверила диалогу очередную порцию скепсиса Марина. — Я имею в виду, если она была одним из маньяков прошлого, которых вы при знании почему-то всё равно не сдали, то теперь работала бы… по-другому, нет? Например… зазывая на званый ужин…       Девочка сама споткнулась о какой-то незримый камень, пока вела мысль, поэтому теперь озадаченно покосила взгляд в сторону ловца снов, что неизменно висел над дверью, ведущей в основную часть дома и по совместительству являвшую собой спальню суеверного старика. Что-то не складывалось в словах Игоря. Что-то было не так, но она пока не понимала — что.       — Вы знаете, как это работало с самого начала, ребзя? — вновь поднял к своре свой взгляд Будаев. — Как работал механизм, заставлявший детей отбрасывать человеческое?       — Не-ет. Просветите, пожалуйста, — ответил за всех уже Яков.       Худосочный старичок лишь хмыкнул, прочищая горло глубоким гортанным звуком, схожим с грубым рычанием:       — Сперва приходят образы. Образы свободы, безмятежной жизни где-то далеко, где-то вне. Вне общества, склок и бытовых проблем, ссорящихся родителей и уродского школьного расписания, — негромко заговорил рассказчик, внося наконец по-настоящему новые подробности в представление местных детей о местном фольклоре. — Затем за образами появляется спутник, который проводит тебя. Тот, кто укажет дорогу по велению леса. А точнее Хозяина этого леса, но об этом чуть позже, — болезненно сморщившись, Игорь отвёл взгляд на короткий миг. — Проводник заводит тебя на снежную тропку, подыгрывая тем образам, которые приходят к тебе. Это, как бы, часть ритуала — работы самого проводника. Работы, за которой ты всё больше хочешь освободиться от всех прошлых тягот — никогда не болеть, не ссориться, не бояться, — выдержав почти театральную паузу, повествователь внимательно всмотрелся в детей напротив. — В какой-то момент ты просто поймёшь, что тебе противно всё прежнее. В какой-то момент тебя поставят перед выбором — нет, это будет ультиматум. Либо серый путь в бездну, потому что, вот, блин, люди смертны и скованы своими телами; либо твёрдый и чёткий отказ. И как бы да, ничего особого, но лишь до тех пор, пока не вспоминаешь, что это путь леса и его обычаи. И любой — я повторю, любой — выбор должен скрепляться кровью. Иначе лес не поймёт — иначе твои намерения для него не будут выглядеть честными.       — К-кажется, я припоминаю ту историю с юношей, который должен пройти обряд посвящения в мужчины, — отметил Мирон, со страстью сыщика рассматривая малейшие царапинки на покрытии стола из чистого страха смотреть куда-либо ещё. — Где он должен был прожить три ночи в лесу. И-и ведь там без крови бы тоже не обошлось.       — Да, но тогдашние племена трактовали это не совсем верно, — согласно кивнул рассказчик, внося больше конкретики. — Они зрели не слишком далеко и исходили из человеческих потребностей. Конечно, потому и не знали, что такой ритуал просто-напросто связывал нового человека с лесом. Навсегда. Безвозвратно.       — Это как что-то в духе «ты пришёл в мой дом и жил за мой счёт, поэтому теперь ты мой сосед»? — внезапно поинтересовалась девочка.       — Скорее узник или… солдат, — сглотнул деда Игорь, вливая в себя новую порцию чая. — Так-то сами по себе те племена уже были иждивенцами с точки зрения леса. Такими вот вторженцами, которых стоит принудить хотя бы не вредить сверх меры, в идеале даже принося пользу.       — Пользу лесу? Но если мы имеем огромную тайгу, какую пользу ей принесут сбившиеся в кучку два-три десятка человек? Раньше многие верования были завязаны на жертвоприношениях. Так… какие жертвы принесут лесу люди? Зверей из самого же леса? Людей? — не унимался Яков.       — Людей, — с каким-то мертвецким спокойствием кивнул взрослый. — Их души, мысли, действия. Что угодно, что будет зависеть от людей.       — Не понимаю, — растерянно покачал головой светловолосый. — Если тот ритуал проверял волю человека, как мы можем говорить о невольности перед лесом? Человек забивал на своё племя и настоящим центром своей жизни ставил тайгу?..       — Тайга, Мирош, слабых не жалует. Ей без разницы, будет слабый ей другом или врагом — он всё равно в итоге станет жертвой. Только сильный станет другом или слугой, — с досадой пожал плечами дед. — Только тот, кому хватит воли выскрести из себя прошлые душевные якори и принять новые. Принять одну несвободу взамен на другую.       — То есть, если так подумать, этот выбор для каждого был личным? — изогнула бровь Маринка, облокотившись на стол и заглядывая в лицо старику. — А расскажите тогда, откуда у вас столько знаний о том, как лес себе новых зверей-маньяков набирал? Что-то подозрительно.       «Около полувека назад была группа каких-то детей в масках, которые бегали и наводили суету в этом месте. Для всех они были просто странными детьми, но Игорь знает об их причастности к тогдашним пропажам. Для всех они были просто странными детьми, но Игорь не считает их за людей вовсе. Баба Лиска примерно того же возраста, что и дед Антон, который должен был стать Зайчиком. Дед Антон, который должен был стать Зайчиком, примерно того же возраста, что и деда Игорь. Все трое выжили после какого-то замеса, но остались не вполне здоровыми на голову. Складываем А и Б — получаем… Как же ты ещё не поняла, Маринка? Лиса, Заяц, Медведь, Волк и Сова. При том, что мы уже имеем почти подтверждённых Лису и Зайца, а на Медведя или Сову Игорь не тянет. А Козёл уже тогда был старым, если я правильно помню,» — прикусив нижнюю губу гонял мысли Мирон, чьи руки похолодели от надвигающегося страха перед развязкой.       — Знаешь ли, — забегал встревоженно взглядом дедушка; однако следующей частью фразы он здорово порушил карточный домик предположений парня в очках. — Я вообще-то давний друг Анатоль Борисыча, на! И Анатоль Борисыч, на, рассказывал мне многое из того, что пережил! Вот прям как вы друг другу рассказываете, мхм.       «Нет-нет-нет! Человек, настолько ударившийся во всю эту лесную мистику, не мог получить мотиватор в ней копаться из простых рассказов друга! В конце концов, сам Антон жив — это даже не могло быть какой-то предсмертной просьбой последнего! Просто так ты не начинаешь объезжать окрестные деревни и сёла, выкупать архивные сводки и редкие экземпляры краеведческих справочников! Не верю!»       — А мне кажется, деда Игорь!.. — начал было Мирон, но вдруг осёкся.       Виной тому был не какой-то злобный взгляд старика, его громкое и резкое слово или другое стечение обстоятельств и угроза. Новый «Зайчик» потерял всю спесь ровно в тот момент, когда его подсознание дошло до мысли, сколь глупо будет бросить в лицо извечно доброму человеку такое обвинение. Потому что дети действительно пропадали, сообщения о местном «зверье» действительно были — он ведь всё это тоже знал. Он ведь читал некоторые архивные записи, будь то запросы в полицию — тогда ещё милицию, — сводки из мелких местных газетёнок или слова самых-самых разных взрослых из этой окраины цивилизации.       Назвать теперь дедушку Игоря Волком из той условной стаи — равно обвинить его как минимум в похищениях. А скорее всего и в убийствах. А это может иметь серьёзные последствия. Ведь пусть пока дедушка к ним и добр, но он, как уроженец девяностых, спокойно может хранить также скелеты в шкафу. И кто сказал, что хотя бы на одном из них не висит поеденная молью и обветшалая маска Волка? Кто сказал, что за такое рвение к правде милость вдруг не сменится немилостью? Гейси и Чикатило тоже были очень добры к детям, но все прекрасно знают, что за этой добротой скрывалось и сколько монстр мог заигрывать с жертвой.       — Так что же тебе кажется? Вообще, знаешь, одна моя знакомая говорила, что если кажется — креститься надо, — добродушно ответил старичок, хотя от брошенного в спешке взгляда парня не ускользнула тень беспокойства на лице пожилого человека.       Если он и правда человек.       — …А мне вот кажется, что такой себе из бабы Лиски проводник! Да! Я-то никаких образов свободы пока не получал. Чем, кроме котлет, ей меня завлекать во что бы то ни было? — живо нашёл пусть и хлипкие, но, кажется, сработавшие слова мальчишка. — Может, те полвека назад она и могла задурманить мозги, но время то прошло. Поэтому зря вы беспокоитесь, но спасибо, что предупредили.       — Кому котлеты, кому конфеты… — печально покачал головой старик, снова опустив взгляд, но теперь ещё и откинувшись на спинку своего стула. — Это ты сейчас так думаешь. Но вот в чём самая страшная штука — самим своим появлением на твоём пути, самим зовом к себе она подселила в твою голову мысли. И мысли эти, поверь, очень вероятно поведут тебя к заснеженной тропинке. Ты можешь быть бесконечным скептиком, как ваша Маринка, — бурят кивнул в сторону прищурившейся с улыбкой девочки. — Но дело-то в том, что ты всё равно захочешь разобраться. Именно такие ей и нужны.       — Такие?.. — переспросил мальчик-зайчик.       — Да, такие? Не слишком вяжется с затягиванием в сектантские сети, — ехидно добавила любительница подискутировать, почуяв возможность вцепиться в противоречия.       — Да просто сети у неё сложнее, чем в фильмах показывают, на, — грустно выдохнул Игорь, налив себе ещё немного чая. — И методы покруче — она знает, как мировоззрение порой разъедает всего пара шальных мыслей. В сущности, всё что ей нужно — это найти того, кто будет достаточно любопытным. У вас — детишек — мозги гибче. Вы ещё не поняли весь мир, пусть часто и думаете об обратном. Всегда найдутся какие-то дырочки в вашем представлении, которых… всегда хватит, — совсем уж как-то заунывно закончил мысль рассказчик. — Вы… вы хотите узнать всё-таки, почему она такая?       — Ну, она когда-то попала в ту шайку-лейку и похищала детей, из-за чего её мозги немного так набекрень съехали, — с видом получившей всё искомое ответила Марина, вставая со своего места и оглядываясь на окно. — Лично у меня вопросов больше не осталось, зато остались предки, которым я обещала вернуться не совсем затемно.       — А-а я бы послушал ещё, — скромно отметил Яков с лёгкой улыбкой. — Мои предки либеральнее в этом плане, что ж.       Дед Игорь не стал отговаривать Маринку от спешного ухода, лишь негромко попрощавшись, когда та выходила через двери. А когда изрядная доля скепсиса вместе с носительницей покинула стены дома, он зачал рассказ:       — Однажды жила на свете такая девочка, которая вечно чего-то искала. Тоже была, в общем-то, скептиком до мозга костей и совсем не понимала окружавших её ровесников. Девочке этой было непонятно, почему все вокруг увлекаются бандитскими разборками взрослых, заграничным кино или панк-роком. Она искала то, что увлечёт её и подарит чувства. Чего уж греха таить, в её селении с этим были определённые беды — оно и не мудрено, когда самой яркой активностью остаётся празднование Нового года, собсна, раз в год, — с пониманием пожал плечами седовласый. — Она слишком не вписывалась, слишком не разделяла — внешне имитировать вовлечённость всегда проще, чем вникнуть искренне в то, что тебе совсем не близко. И однажды это понимание посетило её. А потом оно же её начало душить удавкой. Село-то нелюдимое, закрытое, задубевшее как на морозе — она молодая и вольная, энергичная, желающая открыться новому. Чего искатель неизведанного найдёт в глухом посёлке? Только старые предания. Увлечение на пару вечеров, я вам скажу. А чего найдёт искатель вольницы? Пара гектар пространства, очищенного от густого и жестокого леса — это для человеческого ума будет тот ещё загон. Как скот — жить, жить, погибнуть и на стол потрохами. Осознать такие вещи в тринадцать лет — настоящая пытка. Я бы даже сказал, это в ней запустило какое-то внутреннее… гниение, что ли. Не тела гниение, а духа. Медленно разваливающаяся личность, с которой лохмотьями спадает плоть. Мерзковатое сравнение вышло, это да, но что поделать.       Старик совершил приличный глоток травяной настойки, перебирая мысли и выстраивая их в новый эпизод истории. Мирон и Яков лишь внимательно слушали, изнывая от желания узнать кульминацию.       — Тогда-то девочка и узнала про лес. Про то, что он жив: видит её и даже может сделать свободным. Именно тогда она вышла плясать в вальпургиеву ночь, начитавшись рассказов о том, что в указанный момент миры людей и нелюдей сходятся, давая нечисти пробраться к нам. Будучи не самой глупой особой, девочка здраво рассудила, что проход этот работает в обе стороны. И нужен всего-то один махонький, мать его, ритуал. Суть ритуала этого была в том, чтобы плясать и злорадствовать над всем, что было прежде. Чтобы открыть сердце для нового, вычеркнув, вытравив и выдернув всё прошлое из самой своей сути. Ступить на снежную тропинку, добровольно и со страстью отказавшись от человека внутри себя. И да, конечно, она сделала это. И да, конечно, она поклялась на крови никогда не возвращаться к руинам, оставшимся от прежней жизни. И, конечно, лес услышал её мольбу, — затихшим голосом проворчал бурят. — Много лун спустя настала зима. И в зиму ту девочка наконец стала свободна. Больше никакого узколобого окружения, детских истерик и взрослой ругани — никакого панк-рока, бандитской тематики и косых взглядов. Только бескрайний простор тайги и вверенная воля распоряжаться своей свободой.       — И это она-то скептик? — с недоверием протянул Яков.       — И это она-то скептик. Не-скептик сдался бы раньше, — понурился рассказчик. — Суть тут в том, что она наконец коснулась свободы, а позже и друзей себе нашла, чтобы свободу эту разделить.       — Таких же, как она сама — с прибабахом? — уточнил Мирон.       — С прибабахом, — кивнул отчего-то ухмыльнувшийся старик. — И с друзьями этими они начали куражить по полной! Вольные и молодые — навсегда! Конечно, под навеем состояний, которые я сейчас назову обычным трансом, они упускали, что творит их руками чуть более высокая сила, но им, в целом, всего было достаточно. До поры.       — Полагаю, мы должны спросить — до какой? — изогнул бровь сын далёкого зарубежья.       — Именно, — снова кивнул деда Игорь. — До той самой, когда они вспомнили, что для ритуала им нужен Заяц. Для того, чтобы всем вместе укусить Луну и стать ещё свободнее. Потому что да, я не даром говорил о несвободе взамен на несвободу — они оставались скованными и подконтрольными. Хозяин леса — зловещий владыка зимних частоколов и хранитель кладбищ — тёмной фигурой тирана извечно нависал над ними. Впрочем, эту часть истории вы и так знаете.       Мальчишки согласно кивнули, ожидая быстрый переход к той сути, которую пытались добыть, уже несколько раз едва не сойдя с нужной тропки.       — Это не прошло бесследно. И это кончилось — Зайчик оказался совсем не с пальчик. В тот день Стая пала, а диктатор был казнён, — неопределённо покачал головой повествователь, облокотившись легонько на стол. — А когда Стая пала — спали вдруг и маски. Те самые, звериные. Связь детей с лесом была нарушена — им пришлось пойти на это, чтобы не поддерживать цикл обращений, похищений и попыток допрыгнуть до той самой Луны. Им пришлось нарушить свои же клятвы и вернуться в серость и тлен бытия простыми людьми. И это почти разрушило их всех. Поэтому вы видите живыми лишь двоих из числа зверей. Только они смогли выдержать это, впрочем, всё равно расплатившись душевным равновесием, — дедушка вдруг улыбнулся во все свои уцелевшие два десятка зубов. — Ну, а меня эта хуета обошла стороной, ха-ха.       — То есть, дело в том чувстве утраченной свободы? — неуверенно переспросил Мирон, хрустя пальцами от тревоги. — Поэтому она настолько двинулась, что стала в ваши курятники лазить, убивая и утаскивая вашу животину? Поэтому её считают виновной в нескольких самых свежих пропажах людей из окрестностей? И поэтому она в какого-то пацана кишки свиные кинула?       — И много-много чего ещё, да, — снова кивнул Будаев. — Ведь вы просто представьте! Вот ещё вчера, скажем, у тебя есть почти всё — и свобода, и друзья, и даже вроде как любимый; а уже сегодня ты ни с чем. Уже сегодня сидишь в затхлом доме и смотришь в зеркало — себя не узнаёшь совсем. Представьте, что за ощущения возникнут, когда ты посмотришь на часы и поймёшь, что скоро вернётся муж — пьяный, как обычно, — который потащит тебя исполнять «супружеский долг», а за отказ снова будет бить? Представьте, каково переживать это тысячи раз за тысячи дней убогой совместной жизни? Бьёт — значит любит. Не убил — и на том спасибо, мать его. Поэтому ведь я и не стал в такое лезть — к чёрту институт брака, на, — с почти детской обидой всплеснул руками старик. — Хотя дело, конечно, не только в этом. Дело в том чувстве, которое ты испытываешь, надеясь увидеть в узорах инея на окне не чьи-то небрежно изодранные потроха, а себя же, но в молодости. Вот в этом безумном контрасте, который говорит тебе уже десятитысячный раз, что именно ты всё потерял или всё потеряла. Это, ребят, невыносимо давит на мозги. Когда ты ложишься с пониманием, что всё хуже, чем должно быть, и встаёшь с такой же ровно мыслью. Встаёшь — и идёшь варить недозревшую картошку для мужика, живущего в твоём доме и пользующегося твоим телом. Потому что так правильно — так говорили жить все взрослые, к которым ты после кровавой бойни подходила с вопросами. И никакой тебе заснеженной тропинки — поди расчисти от снега двор, чтобы можно было до сортира добраться, не переломавшись на старости лет. И никаких тебе игр — поди сыграй в угадайку, перебирая причины, по которым ты опять окажешься неверной давалкой или просто тупой бабой, которой слово не положено. Лес во всём многообразии его запахов и дивно переливающихся сугробов? Тело во всём его многообразии ломоты костей и скачущего давления! Ты не можешь прыгать от ёлки к ёлке, если от малейшего сгибания твоя спина стреляет покруче Калашникова; ты не можешь видеть в полумраке, если к твоим глазам крадётся катаракта; ты не можешь вольно думать, если тебе надо не упустить из виду все дела по хозяйству; ты не можешь даже нормально смеяться и шутить, если вынужден бороться с подступающим маразмом. Бесконечный порочный цикл тяжкого пробуждения, подметания полов, готовки, стирки, мытья полов, расчистки двора, растопки печи, выслушивания обвинений, терпения побоев, снова готовки, снова выслушивания, снова побоев — раз за разом, день за днём, без отпусков и без выходных. Ситуация, в которой предел твоих мечтаний — не проснуться на следующий день. Ситуация, когда тебе приходится тихонько плакать вечерами, понимая, что потенциал ума был закопан глубже трупа Хозяина леса. Столько несбывшихся надежд — столько несделанных вещей, которые ты уже никогда сделать и не сможешь. Излёт жизни взаперти — тихий вой Банши. Знаете, ребята, если и есть нечто, что можно описать как бытовой Ад — наша баба Лиска там и живёт. А смерть нелюбимого мужика лишь немного скрасила гаснущую день за днём жизнь, которая всё ещё осталась чернее ночи в сути своей.       — …Так почему она не ушла от этого всего? Раньше — до потери последних кусков рассудка?.. — полушёпотом поинтересовался ошарашенный Мирон, на которого слишком резко взвалили всю тяжесть бытия старым и слабым.       — Когда ты заново переписываешь себя, Мироха, уже второй раз — тебе становится чертовски сложно сориентироваться, — скорбно выдавил Игорь. — У тебя уже никакой воли не найдётся. Да и откуда ей взяться, если ты даже не понимаешь до конца, кто ты теперь?       — Зна-аете, а пойду-ка я домой, — протянул не менее опечаленный Яков, вставая из-за стола и оперативно ретируясь. — К бабушке пойду. Что-то мне… поговорить с ней захотелось. С таким-то контекстом.       — Разве у неё такая же жизнь? — невесть зачем отметился Мирон, с недоверием покосившись взглядом.       — Нет, но это вообще не важно, — отозвался уже из сеней Яков.       И снова со стороны старика не последовало расспросов или отговорок — лишь проводил взглядом и одобрительно кивнул напоследок, затем вернув внимание к Мирону.       — Вот мы и остались одни, — дождавшись осторожного хлопка дверью, проговорил Будаев. — Хочешь теперь узнать всю правду? У тебя ведь была какая-то претензия ко мне, да-да.       — Это… была не претензия, — вновь прикусил губу светловолосый, поправляя очки. — Скорее нелепое обвинение, которым я хотел в вас кинуться, пока не одумался.       — Что же конкретно за обвинение? — со странным выражением лица, словно выражающим заинтригованность, поинтересовался Будаев, наклонившись чуть ближе и оттого став даже более зловещим с точки зрения Мирона, чем минуту назад. — Мне много что предъявить можно…       Тут мальчик на секунду и представил дедушку Игоря совсем не привычно добродушным, а напряжённым, особо внимательным, нездоровым — в маске Волка, живо меняющей всякую напускную доброжелательность на плохо скрываемую агрессию. Представил — и образы легли друг на друга. Волк, может, и на пенсии, но он остаётся собой — остаётся зверем. Хищником, в логове которого теперь и находится ребёнок.       «Хищника, который обо всём рассказывает так, чтобы ты представил эти вещи в худшем свете?» — вмешалось наконец разумное начало в ход мыслей.       Это была несостыковка, но и сам Игорь говорил про более сложный и как будто бы неотвратимый механизм работы всего этого вовлечения. Про то, как пара мыслей может начать разъедать прежнее мировоззрение — как раньше происходило это с детьми в масках. С теми, кем как минимум один из старых зверей хочет назначить самого Мирона. Поэтому мальчик не мог исключать и абсурдные варианты, вплоть до реверсивной психологии — раз Будаев знал принцип, он мог им пользоваться, выставляя себя в более выгодном свете.       «Как добрый и злой полицейский.»       — Ваша история. То, что вы сказали про «всю правду» — да, я хочу узнать, — с лёгким содроганием наконец ответил носитель очков. — Сказка про вальпургиеву ночь и веселье в лесу, конечно, довольно красивая, но… остаётся сказкой. Я думаю, все в этом доме поняли это.       — Хорошо… — хмыкнул взрослый, плавно отстранившись, но продолжая буравить ребёнка взглядом с какой-то не слишком уже доброй улыбкой. — Ты прав, это сказка, лишь основанная на правде. А правдой было то, что звери понимали. Правдой было то, что Хозяин леса не только диктовал им их волю, но ещё и удерживал их при себе шантажом и безудержным запугиванием. Потому что в какой-то момент тебя ставили перед фактом — ты уже по горло в крови, идти тебе некуда, тебе никто не поверит. А знаешь, почему не поверит? — узкие глаза расширились, в них плеснуло не вполне замыленное временем безумие. — Потому что твоё слово будет против слова старосты села — известного краеведа и кукловода Харитона. И, хоть ты уже понял, к чему я веду — да, именно Харитон был Хозяином леса во время нашей юности. Новые циклы — целиком его вина.       — Ч-… то?       — Да! Его! Ты думаешь, Морозова сама захотела — и надела маску? Или ты думаешь, что Рома сделал это сам? Нет, Мирошка! Всех зверей вовлёк он! Лиса лишь помогала.       «Морозова? Пятифанов?»       — Свою собственную внучку?.. — с неверием просипел мальчик.       — Свою собственную внучку! Но ты же, чёрт побери, ещё не знаешь! — осклабился старик, сделавшись совсем колючим на лицо, что удивительным образом сочеталось с рельефом изюма, выточенным старостью лет. — Она ж не за просто так отринула людское! Почему, как ты думаешь, я упомянул среди погибших в ту роковую ночь Карину Петрову? Не находишь её связь кое с кем ещё?       Связь находилась быстро и без труда — Карина была родственником Анатоль Борисыча. Она погибла в ту ночь, когда прошлый Зайчик каким-то образом дал отпор.       — Кровная связь, но… я по-прежнему не понимаю…       — Это его мать, Мирон! — резко ответил старший. — Его родная мать, которую должен был убить сам Антон! Потому что только так шла тропинка прочь от людей. Да и Заяц мог быть лишь один.       — Она была ещё более старым Зайчиком? — теперь детские глаза округлились. — Это наследственное всё-таки? Тогда причём же тут я?!       — Нет, всё немного хуже, чем ты думаешь, — вздохнул Будаев, снова отпив чаю и успокоившись. — Наследственное это только тогда, когда носитель нарушает ритуал и сбегает. Карина сделала всё это ещё раньше — поэтому один из Петровых и должен был стать единственным, погубив остальных. Когда Тоха дал отпор — он нарушил ритуал, но жертву в лице матери принёс. Из-за сопутствующей гибели Хозяина леса цикл завершился до появления нового Хозяина. И вот теперь…       «Теперь баба Лиска зовёт меня Зайчиком. А значит новый Хозяин появился…»       — Нет…       — Да. Теперь Лиска — прежде Полина или, как мы её звали, Лиса — хочет исправить то, что работало не так. Она хочет устроить всё заново, но по-другому — уже без Хозяев, — покачал головой деда Игорь. — Но я это желание не разделяю, хоть и могу понять причины, которые рассказал вам, в общем-то, вполне честно.       Мирон загодя понимал, что желание узнать всю правду может дорого стоить, но к таким вещам всё равно оказался не готов. Ведь он и помыслить не мог, что зверями были также Рома с Полиной — не думал, что сумасшедший старик был главным местным злом, вовлёкшим свою же внучку в сектантские игрища. Не знал мальчик и про подноготную «освобождения», в ходе которого погибла старшая на тот момент Петрова. А теперь его ум заходил за разум, цепляясь за небрежно брошенное «мы» в череде и без того ошарашивающих заявлений.       «Как мы её звали. Мы.»       Видимо, Рома был именно Волком. Потому что Мирон отлично помнил затёртые фотографии с молодым и спортивным парнем. И, раз помимо этого Лиса с Зайцем уже были известны, огромным вопросом становилось то, каким зверем был сам деда Игорь. Хотя самого факта, что зверем он таки был, хватало для полноты ощущения ужаса.       — Я теперь не понимаю, к чему вы ведёте, деда Игорь… — растирая вновь похолодевшие пальцы рук, выдавил из себя светловолосый. — Если я и понял, что вы были одним из тех зверей, то… что теперь? Что мне делать?..       — О, Мироха, хороший вопрос, на, — криво улыбнулся бурят, сощурившись. — И я даже знаю ответ — отказываться и бояться; можно молиться, но это опционально. Кстати, уже понял, кем был я? Ни в жизнь не догадаешься…       «Хозяин леса — Харитон. Остаются только Медведь с Совой. Сова — женский род. На старых фотографиях Игорь не был толстым… да и вообще похожим на медведя хоть как-то. Впрочем, обязательно ли это должно быть? Может, это и есть?..»       — Ме-едведем?       Старик, не выжидая и секунды более, рассмеялся. Только и в этом смехе Мирон улавливал что-то нехорошее — то самое нездоровье, в которое окунулся каждый прошлый член Стаи. Хохот был искренним, надсадным, сдавленным — неровным по контуру и обрывистым, почти что истеричным. Так смеются те, кто скрывает страшную боль и ужас. Так смеются те, кто устал, расхлябался умом на полную катушку и скорее нетрезв, чем трезв. Возможно, именно так смеялись все они — эти звери.       — Ха-ха-ха, кха-кха… ха!.. — добрые полминуты спустя довершил близкие к истерическим припадки старик, утерев слёзы в уголках глаз и прокашлявшись. — Ну ты даёшь, н-да… Медведь… Ах-ха, которым был Сёмка. Мимо!       — Нет, стоп, я всё могу понять, но… а кто тогда? Я не слышал ни от кого тут, что был кто-то ещё. Волк, Медведь, Лиса, Сова и Заяц. Ну и Козёл… разве не он был Хозяином? — озадачился парнишка, почесав затылок и ощутив лёгкий разряд тока, заколовший темя. — Не Сова ведь?.. Вы.       Вместо ответа пожилой человеко-зверь лишь понурился, перестав выражать и нездоровье, и доброту душевную. Он долго вглядывался в недопитый чай, прежде чем дать наконец ответ:       — Совой. У меня были большие проблемы… с собой. Как и у всех из нашего поколения.       И пусть Мирон не мог понять, что за такие проблемы могли заставить человека ступить на кровавую дорожку, надев личину другого пола, он решил не выпытывать всё это из уважения, которого, несмотря на определённые особенности их разговора, у него не убавилось в отношении этого старика.       — Мы, Мироха, действительно убийцы. И даже людоеды, в прошлом. Ты мог бы пойти в полицию с моим чистосердечным, но… давность лет, мистический налёт и умы Морозовых все следы замели… — цокнул языком Игорь, легонько скребя по столу ногтями и посмотрев исподлобья на своего собеседника. — Ты знал, что именно Лиса была самой свободной из нас? Родители Семёна, например, погибли без его участия, оставив сыночку-корзиночку на попечение бабушке, у Ромки на момент самых страшных событий батька был жив, да и у меня мамаша-шизичка чалилась в окружении белых стен… к её счастью. Не говоря про Тоху из самой полной, по нашим меркам, семьи. У Полины же был только дед, который… думаю, ты уже особо не удивишься, если узнаешь, что она была осведомлена о его связи с «рогатым папой». И о том, как это влияло на её к нему отношение.       «Самой свободной. Родители погибли без его участия. Для освобождения. Шантаж и запугивание. Значит, её… или она…»       Не успевшее в достаточной мере задубеть воображение человека, только-только подходящего из отрочества к подростковому состоянию, принялось живо малевать во всех масляных красках мрачную картину. В центре умозрительной сцены расположилась девочка — одна, она стояла на четвереньках в окружении кривых, сумрачных зарослей леса, одетая в старомодный школьный наряд прямиком из советского прошлого. Она стояла, спихнув мохнатую маску лисицы на лоб, ближе к темени, и увлечённо жевала что-то. Что-то красное, что-то склизкое и тёплое — что-то, что ещё часок назад было её родителями. Их фантазия также стороной не обошла — изуверски разделанные трупы, из-за общей кошмарности картины уже неясно как убитые вовсе, лежали то тут, то там, разделённые на уродливые куски.       И была в этой картине какая-то своя лирика. Глубоко извращённая, грязно-красная и белая, серая и чёрная — всякая щедрая на полутона лирика зверя, завершившего свой некогда человеческий путь. Была в этой картине страсть — только страсть могла выражать капающая с тёмных, почти чёрных локонов тёмная и густая кровь. Пока капли медленно летели вниз, врезаясь в смазанное лицо, единственным тоном которого была мертвецкая бледность, на ветру покачивались сами волосы — какие-то из них выпадали и осыпались на снег не то с головы новоизбранной убийцы, не то с родительских тел. Непонятными оставались и цвет глаз, и выражение лица маньячки — да и разбирать там было нечего, потому что пришлось бы смывать слои засыхающей крови. Но скорее всего выражало некогда красивое девичье лицо агонию, ложившуюся в стройный ряд других эпитетов, которыми хотелось описать происходящее. Иными словами, в представленной картине было многое, но не было главного — обещанной свободы.       Потому что их всех этой свободой однажды обманули. Взросление и старение с самого начала были неизбежны, раз тот же Будаев Игорь теперь являет собой тощего старика. Лес забрал их души, возможно, но не забрал слабости людских тел. Так было ли что-то плохое в нежелании постареть?       — Вижу, втянулся ты в раздумья об этом, Мироха. Вот тебе ещё «на подумать». Лиска наша работала знаешь где? На скотобойне, — живо выделил последнее слово взрослый. — Угадай теперь, своей ли смертью подох её муженёк? — пусть мальчик и не поднимал взгляда, он готов был поклясться, что деда Игорь ухмыляется. — Ты ведь бывал на нашей скотобойне, не так ли? Ты помнишь, каково находиться там?..       Он бывал. Бывал и помнил, какой ужас воплощает собой это место, где забивают на еду всяких домашних зверей. Парень помнил невыносимый смрад крови, который даже словами трудно описать — не то чтобы стандартный «железный» привкус, как писали порой в книжках, а самый настоящий смрад, в оттенках которого лучше просто не копаться. Потому что сама по себе кровь была ещё безобидным началом — далее до носа долетали запахи разлагающегося мяса и гноя, который бывало литрами выливался из тех же коров и быков. А ведь корма животных тоже не стиральными порошками пахли. И никогда не стоило забывать, что запахи лишь сопровождали вполне заметную глазу разделку туш — всегда одновременно сразу нескольких.       Впрочем, Мирон сперва задумался о том, для чего ему это уточнение. В то, что баба Лиска больна, он был готов поверить, равно как и в то, что человек, кидающий потроха в случайного ребёнка, может убить своего мужа. Мальчик даже новую картинку успел представить — растянувшееся в ненормально широкой улыбке морщинистое лицо венчает одутловатое тело, пока крепкие руки заносят над головой топор; старуха стоит в дверях и, скорее всего, говорит что-то жуткое, подражая девичьему голосу. Звонкому голосу. Который обращён теперь к мужу, затем изрубленному до состояния чуть крупнее, чем фарш с той самой скотобойни.       Впрочем, именно теперь, кажется, всё сложилось в какую-то единую картину. И вот уже не перед мужем Лиски, а перед самим Мироном стояла старуха с печальной судьбой, давным-давно отдавшая весь свой рассудок Тайге и воле случая. Старуха, которая никогда не хотела быть старухой и тухнуть в этом глухом селе. Старуха, которая ещё ребёнком прошла через кровавую баню, уцелела, решила повторно начать жизнь с чистого листа, но нашла лишь крайне грязный огрызок листочка. Девочка в теле дряблой женщины, которая умела убивать и, вполне вероятно, любила убивать, раз выбрала такую работу. Либо выбрала попросту то, что, собственно, умела, вопреки тому, что любит на самом деле. Это могло придать и без того не в меру мрачной истории новых тёмных оттенков, но сути уже не меняло. Старуха стояла перед ним и смотрела в глаза с печалью всего мироздания — вполне понимающая на подкорке дряхлеющего мозга, что может лишь неумело зачать новый цикл, породив новых маньяков-людоедов в масках зверей. Она смотрела на него, что-то говорила своим неправильно звонким голосом — куда-то звала, как та самая Банши, что ощущала излёт лет и близость смерти.       «Ведь убивать других — это одно, а умирать самому…»       От раздумий мальчика отвлёк многоголосый собачий лай. Встрепенувшись, юноша уставился в окно, повернувшись на стуле и почти не приняв во внимание напрягшегося сверх меры деду Игоря.       — …Вот и она. Балять, похоже, это уже случилось… — процедил ослабший старческий голос. — Слышишь их? Это они не со злостью к ней. Они приветствуют своего сородича. Лисы же, бляха-муха, с собаками дружат.       И правда, новые собачьи голоса раздавались с улицы, пока старые затихали — это не был оголтелый лай своры дворняг, чувствующих чужака. Это точно не был оголтелый лай на чужака.       — И-и… что же началось?.. — дрогнувшим голосом поинтересовался ребёнок, с трудом повернув голову в сторону собеседника.       — Правда в том, что Тайга свои обещания не забывает. Той самой девочке, которая однажды отринула всё в пользу леса, была дана возможность теперь срезать с себя всё лишнее и стать прежней собой. Да, вот просто взять — и ножиком себя почикать. Один хрен лес руку поведёт. И-и она сделала это, — сглотнув ответил Игорь, вставая с места и вытаскивая из-за кухонной столешницы старую двустволку. — Теперь у меня к тебе всего одно предложение, братец. Беги. Беги и не оглядывайся. Через окно моей спальни беги — может, повезёт, и я задержу её. Ха-ах.       Прежде чем новый Зайчик сориентировался, свет в доме Будаева погас, позволив показаться в окне двум жёлтым огонькам — глазам зверя, глубоко посаженным за прорезями маски.