Порнофильмы

      Тринадцатое октября. Десять часов вечера тридцать одна минута. Последующие события отпечатаются в моей памяти и после ещё долгое время будут беспрестанно всплывать размытой в глазах картинкой, словно сейчас я пребываю в неприличном до крайности опьянении… Ну или будто у меня конъюнктивит.       Я запомню каждое мгновение, пускай и расплывчато. Я запомню всё, что буду ощущать, думать, хотеть и совершать в эти моменты. Я запомню волнение внизу живота, которое будет настигать меня снова и снова, когда я буду думать об этом перед сном, на уроках, во время обеда, за стаканом чего-то спиртного, в компании друзей; когда на доли секунд буду встречаться со взглядом зелёных глаз, утром спускаясь по лестнице в душ.       Я хорошо запомню «сейчас»: огонь гирлянд застревает бликами в рыжих прядях и подсвечивает их так, будто он светится изнутри. Смотрю на него, затаив дыхание, и понимаю, что не могу выдохнуть, будто мои диафрагма и межреберные мышцы больше не способны функционировать. Вместе с заключённым в бронхиолах воздухом застревает в носу и запах проклятого «Олд спайса» — бессильными теперь становятся и мои мышцы верхних конечностей. Я не пытаюсь остановить это — вопрос только в том, не могу или не хочу?       Я точно знаю, что инцест — это плохо. Плохо из-за того, что данное явление противоречит этическим нормам. Плохо из-за того, что в близкородственных связях возрастает риск генетических заболеваний плода. Но, если мы с братом являемся мужчинами, так ли это плохо, не учитывая первый пункт?       Честно признаться, меня всегда интересовал вопрос, возникающий при пролистывании страниц на всем известном черно-оранжевом «Ютубе»: «Как возникают романтические чувства к родственнику?». Подумай сам, как можно испытывать симпатию к человеку, который называет твоих родителей своими родителями тоже? Так вот знай: если задашь этот вопрос в поисковой строке «Google», который отобразит тебе такой же вопрос на сайте «Mail.ru», то один единственный ответ в стиле «свечку держал» — мой.

***

      Тринадцатое октября. Первые капли дождя оставили мокрые дорожки по ту сторону окна — одна, вторая, третья… Вялый кленовый лист, словно из последних сил отбиваясь от цепких лап смерти, неуклюже прилип к стеклу. Так было чуть заметное, едва осязаемое мгновение. Через долю секунды ветер, несущий тревожный шорох деревьев, внезапно усилился и вихрем сдул лист, отправив его в предсмертное путешествие по серому, почти черному у горизонта небу. Вот так, словно приговоренный к казни, кленовый лист исчез в дали, оставив лишь дрожащую тень на окне.       Ливень с грозой, как и обещали — в начале пятого часа вечера. Ключ два раза повернулся в замочной скважине, стукнула калитка. Я, протерев стекло рукавом свитера, прильнул к нему лбом. Розовый блестящий зонт удалился из виду, завернув за угол улицы. Родители ушли, как и обещали, в начале пятого часа вечера.       Высунув штекер резким движением руки, я бросил наушники на кровать, позволив музыке заполнить одинокие углы пустующего дома через динамик телефона. — I'm me, me be, — как же хороша атмосфера вседозволенности! — Goddamn, I am…       Неспешно, сложив руки за спиной в замок, я покинул комнату и спустился вниз по скрипучей на пятой ступеньке лестнице. Вынырнув из тёмного пролёта на кухню, почти променадом пролетел к плите. С характерным звуком головка спички скользнула по намазке спичечного коробка. Красный фосфор воспламенился, распространив реакцию сжигания смеси серы и бертолетовой соли. От пропитанной воском древесины фейерверком разлетелись мелкие, еле видимые искры.

      4Р + 5О2 = 2Р2О5.

      Атомы хлора хлората калия перешли в один из продуктов реакции — хлорид калия, а сера отдала все свои атомы сернистому газу. Атомы фосфора перешли в состав его оксида. В воздухе повис характерный запах сожжённой спички.

      С6Н10О5 + 6O2 = 6СO2 + 5Н2O.

      Вот такая получилась драматичная история одинокой спички, проволочившей своё жалкое существование в дешёвом спичечном коробке коммунального типа. Она могла бы стать листом бумаги, хранившим на своих чернильных царапинах информацию об банковских счетах какого-нибудь олигарха. Она могла бы быть лавочкой в парке, наслаждающейся каждый день пением птиц. Она могла бы быть простым карандашом в руках умелого или не очень горе-художника. Но она всего лишь спичка, родившаяся на рядовой спичечной фабрике в многодетной семье спичек, чтобы однажды сгореть ради кружки кофе. — I can, sing and…— никто не станет тебя осуждать или смеяться, даже если у тебя нет слуха и ты не попадаешь в ноты. — Hear me, know me…       Щелчок зажигалки. Пальцами, указательным и средним, я поднёс сигарету к губам, едва коснувшись их. Белёсые облака густого сигаретного дыма закружились в вальсе, уносясь в открытое окно. Резкий табачный аромат смешался со свежестью мокрого асфальта и запахом опавших листьев.       Я с самого начала умело скрывал свою пагубную привычку. Во-первых, никакие крема, одеколоны, жвачки и даже сухарики со вкусом хрена не скроют табачный запах, наоборот — усилят его в разы. Во-вторых, чтобы от меня всё-таки не пахло табаком так сильно, я прибегал к использованию нашатырного спирта, пусть даже он сильно сушил кожу моих рук. Во-третьих, я не баловался сигаретами на территории школы, близ неё или в районах, где меня теоретически могли заметить учителя, родители или их знакомые. В-четвёртых, помимо меня пагубную привычку имела и мама, которая всегда курила в окно на кухне, поэтому я, в свою очередь, разумеется, тоже курил в окно на кухне. В-пятых, если родители и были дома, то я баловался сигаретами исключительно ночью, пробравшись на крышу. В-шестых, чтобы в комнате после моих вылазок не воняло, я всегда проветривал. В-седьмых, пачка сигарет была надёжно спрятана в картонную упаковку соды, что стояла нетронутой в углу буфета ещё задолго до того, как я вообще появился на свет. И задолго до того, как на свет появился Хэви.       Я никогда не выпрашивал у родителей щенка, ведь Хэви был его полной имитацией: гадил, орал, требовал к себе кучу внимания и постоянно путался где-то под ногами. Не то, чтобы он доставлял неудобства конкретно мне — нет. Он просто раздражал меня одним своим существованием, и я не мог объяснить причину, по которой так получилось.       Меня бесило, когда он закатывал истерики в магазине, катаясь по полу. Меня бесило, когда с ним приходилось делиться, потому что: «Ну он же твой младший брат». Меня бесило, что ему почти не поручали дел по дому. Меня бесило, что он может запросто делиться личным с родителями. Меня бесило, что его не заставляли учиться так же усердно, как меня. Меня бесило, что он мог получать тройки. Меня бесило, что я должен был помогать ему с домашним заданием. Меня бесило, что он не воспринимал меня всерьёз и постоянно дразнился. Меня бесило, что нужно было идти в школу вместе с ним. Меня бесило, что идти из школы надо было тоже вместе с ним. Меня бесило, что о нём нужно было заботиться. Меня бесило, когда он просил поиграть или погулять с ним, будто у меня было время на такие глупости. Меня бесило, что он рос таким наивным, инфантильным, громким и бестолковым.       Моим спасением был дражайший дядюшка. Я верил в него и ему больше, чем ёбанному Иисусу Христу, и всегда ждал его визита в гости. Чес сосредотачивал всё внимание Хэви на себе, вне зависимости от возраста: брат бегал за ним хвостиком и в четыре года, и в шесть лет, и в десять, и в двенадцать. Честно признаться, у дяди истории всегда были интересные, да и с его приходом дома всегда становилось как-то оживлённо и весело, так что я тоже внимал каждому его слову. Но не всегда, конечно, потому что посуда себя сама не помоет, а уроки себя сами не сделают.       Но однажды, когда я заканчивал восьмой класс, а Хэви — шестой, всё поменялось. Чес куда-то подевался, перестал приходить в гости. Тётя Анна, которая обычно приходила вместе с дядей, тоже стала реже навещать нашу семью. Родители взяли моду вечно пропадать после окончания рабочего дня: то в кино, то на пикник, то в поход, то в кафе, то просто погулять… Короче говоря, сочли нас с братом достаточно взрослыми, чтобы теперь, как и до нашего появления, уделять больше времени друг другу. Ну, знаете, я имею ввиду вот эти розовые сопли, когда вы друг друга фотографируете, храните какой-то бесполезный мусор после совместного времяпровождения, просто так шатаетесь по городу, ужинаете где-то в забегаловке за столиком у окна и сосётесь где попало, пока никто не видит. Так мило, что даже тошно.       Дом погрузился в молчаливый покой. Мы с Хэви остались предоставленными самим себе, и было бы глупо, если бы при таких обстоятельствах наше общение не стало бы немного ближе и доверительнее. Так и случилось. Но, скорее, не потому, что нам заняться было нечем от скуки и одиночества, а потому, что оказалось, что Хэви на самом деле забавный.       Время шло, мы росли, и теперь моя «маленькая заноза в заднице» стала «большой занозой в заднице», только… Выше. Сильнее. Смелее. Интереснее. Умнее. Но не менее надоедливее и не менее неуклюже.       Мне казалось, что я никогда на самом деле не знал его, хотя, наверное, я и в самом деле не знал его, ведь мы никогда не общались и не поддерживали хоть какие-то отношения до того самого дня, когда мы впервые за столько лет остались вдвоём. Хэви менялся на моих глазах, а я менялся вместе с ним. Мы стали проводить так много времени вместе, что я даже вдруг счёл его за что-то должное, что-то само собой разумеющееся в своей повседневной жизни. И это сбивало меня с толку, ведь мой мозг не считал Хэви братом.       Я смотрел на него и знал, что мы семья. Я осознавал, что у нас общие родители. Я понимал, что у нас схожий кариотип. Но увидеть в нём брата спустя долгие бессонные ночи мне так и не удалось, после чего я просто смирился с этой особенностью своего восприятия и больше об этом не размышлял.       Чайник, выпуская пар из отверстия свистка, оглушительно заполнил всю комнату режущим слух визгом. Я потушил огонь, снял свисток и насыпал чайную ложку растворимого кофе; кипяток обжёг стенки керамической кружки со сколотым краем. Снова затяжка горького дыма.       Никотин оказывает слабое возбуждающее воздействие на центральную и периферическую нервные системы, повышает кровяное давление и секрецию желез пищеварительной системы; уменьшает содержание кислорода в артериальной крови, вызывает раздражение слизистой оболочки бронхов, а вследствие — приводит к постепенному развитию эмфиземы, а потом и к хронической обструктивной болезни лёгких.       Выдох. Дует морозный ветер. Сигарета искрит, чуть затухая и дымя. — If you want to destroy my sweater, — из открытого окна потянуло до головокружения приятным запахом мокрого асфальта. Я сделал глоток свежесваренного кофе, затянулся. Стало очень хорошо; после этого ритуала мне всегда становилось очень хорошо, и это была самая стабильная вещь в моей жизни. Стабильность есть залог успеха. — Hold this thread as I walk away… — Эй, ты опять пьёшь из моей кружки! — Хэви, блять! — закашлявшись, я выбросил окурок в окно.       Кажется, «большая заноза в заднице» вернулся впритык перед тем, как ушли родители, поэтому остался незамеченным. Брат, остановившись в проходе, сложил руки на груди и облокотился на косяк. До чего же у него была довольная физиономия!       Перевалившись через подоконник, я потушил окурок об сырую землю, сунул бычок в упаковку сигарет, и убрал пачку на её законное место — в упаковку соды внутри буфета. — Чтоб тебя метеором уебало, блядина! — я схватил кружку, прошёл мимо Хэви, не удостоив его хотя бы взглядом, и направился на лестницу, — Тогда футболку мою снимай, раз уж тебе так кружку жалко. А лучше вообще перестань мои шмотки таскать. — Ты всё равно её не носишь, — проворчал брат, закатив глаза. Он, отпрянув от косяка, последовал за мной, — А вот я из своей кружки пью постоянно! — Я вообще-то эту футболку ношу, — скрипнув пятой ступенькой, я всё-таки развернулся к нему, чтобы удостоить наигранно сердитым взором. — Я в ней сплю, — кофе, крутанувшись в кружке вместе со мной, неуклюже и глупо пролился на пол. Я, скривившись, вытер кляксу носком, — Всё, не бубни! Допью — помою и уберу обратно.              Осенью темнеет значительно раньше. Проблески света на кухне оставляли лишь огни фонарей по ту сторону стекла. Дом наполнила абсолютная тишина, что нарушал лишь стук воды из не до конца закрытого крана. Скользя по паркету, свет фар проезжающей мимо машины оставил кружевные тени от занавесок на полу; бледными отпечатками они спрятались на нижних ступеньках лестницы, но растворились во мраке так же быстро, как и появились. — Чего тебе? — за край свитера потянули, стоило только мне направиться медленным шагом наверх. — Слушай, Ди, знаешь: если тебе эта кружка так сильно понравилась, то забирай её насовсем! — с выражением произнёс Хэви, положив руку на сердце. — Что хочешь? — по глазам видел, что этот благородный жест в мою сторону не был оказан из позывов к добродетели. Хэви, когда что-то хотел, всегда колебался, не зная с какой бы стороны подобраться. — А чё сразу хочу-то? ­– брат скорчил такую гримасу возмущения, будто его только что обвинили в каком-то подлом поступке, — Ничё не хочу, просто… Это… — он замолчал, тупо уставившись на меня. — Ну раз ничего не надо, то ладно, спасибо, — я пожал плечами и развернулся, но за рукав снова настойчиво потянули.       Я посмотрел на него вопросительно. Он посмотрел всё так же бегая глазами по моему лицу, словно в поисках подсказок. Хэви, словно рыбка, то открывал рот, то закрывал его, и с каждой секундой его щёки наливались румянцем больше и больше. — Мне надо посмотреть порно.       Слова с его губ слетели так легко и непринуждённо, как будто он сказал что-то другое, в духе: «Пойдём смотреть на цветочки, рисовать на асфальте солнышко и ловить бабочек». И лучше бы было, если бы оно было правдой — я бы просто засмеялся над ним и пошёл бы уже по своим делам. — О, Господи, Хэви, блять! — пропищал я, отскочив от него на пару ступеней вверх, и отчего-то вдруг сам очень засмущался. — Ты… — пальцы пробило лёгкой дрожью, и я схватился за кружку крепче, чтобы снова не пролить содержимое, — А от меня что требуется?! Я… Мне, что, надо объяснить, как так выходит, что после этого появляются дети?! Я не буду просвещать тебя в вопросах полового воспитания!       Я не смог осознать, что конкретно почувствовал, когда Хэви сказал, что вознамерился посмотреть порнофильмы. Во мне одновременно смешались отвращение, возмущение и неясная паника. Я растерялся, но виду не подал. — Да ты погоди, — умоляюще вздохнул брат. Он, судя по выражению лица, был напуган не меньше меня: брови взлетели вверх, глаза по-щенячьи распахнулись, губы поджались. Хэви, отвернув от меня лицо, словно пытался скрыть румянец, сжал рукав сильнее, — Я не договорил. — И не надо! — выпалил я, дёрнул руку и почти бегом поднялся в свою комнату. Хэви зашёл вслед за мной. Я поставил кружку кофе на стол и стал шарить в книжном шкафу, — На! — рука нащупала увесистый атлас и, вытащив его из заключения рядов, протянула в сторону, — Давай как-то сам разберёшься, а. Или в интернете поищи. — Нет, подожди… — Хорошо! — анатомия по Привесу опустилась на обратно, как штык оказавшись меж книг на прежнем, законом месте жительства. — Тогда что тебе от меня нужно?! — облокотившись спиной на шкаф, я скрестил руки на груди и уставился прямо в глаза Хэви. — Мне надо посмотреть гейское порно, Ди! — он закрыл лицо руками и задрал голову к потолку, — Бляха, почему ты не можешь просто меня дослушать?!       Я взорвался истерическим смехом, чувствуя, как слёзы жгут уголки век, и не знал, как реагировать на столь громкие, несуразные заявления. Это была не очередная невинная ржачка со стороны Хэви. «Допрыгался» — говорила мне кружка, глядя со стола на мою истерику и Хэви, нависшего теперь над моей сгорбившейся спиной. Он, уперевшись рукой в одну из верхних полок, встал в шаге от меня и ждал, когда «смешинка» из моего рта вылетит уже наружу. — Так, ладно, знаешь, «смотри» что хочешь и сколько хочешь! — я выпрямился и еле пропищал ответ, — Пожалуйста! Но только в наушниках и как можно дальше от моей комнаты! — Мне надо, чтобы ты посмотрел ЭТО со мной, — прежде, чем сказать это, Хэви, хмурясь и сверля меня взглядом, судя по всему собирал в себе остатки решимости и сил. Прозвучало так, будто он сам не был уверен в том, что говорит. — Чего, мать твою?! — я снова разразился новой волной хохота, прикрывая лицо ладонями.       Всё это было похоже на какой-то невероятный розыгрыш. Хэви, должно быть, шутит: сейчас додержит наигранную серьёзность до пика, а потом тоже рассмеётся и скажет, что это очередная невинная ржачка.       Нет. Он, схватив за плечи, прижал мою спину к шкафу и посмотрел в глаза чрезмерно важно, будто на повестке дня предстояло обсуждать проблемы мирового масштаба, а не видеоролики, где два здоровых мужика «чухают» друг друга в анусы, периодически меняя позы, роли, игрушки… Посмотрев на него в ответ, я отчего-то весь насупился, насторожился, будто какие-то там порнофильмы в самом деле заслуживали этой важности. Меня бросило в жар, но тут же легко прошибло холодным потом. От тревоги живот скрутило, закололо, и я, затаив дыхание, приготовился к какому-то логическому объяснению: сейчас станет ясно, что Хэви несёт, и почему вдруг я так странно, для самого себя неожиданно смутился. — Нашу мать, Ди. Я прошу тебя посмотреть со мной гей-порно! — очень настойчиво и уверенно сказал брат, чуть тряся меня за плечи, — Не заставляй меня это повторять, чувак! Мне кринжово просить тебя об этом, и мне стрёмно не меньше, чем тебе, — Хэви набрал побольше воздуха в лёгкие и продолжил. Зелёный взгляд вцепился в мои глаза, — Суслик сказал, что я пидор, и я пиздец как разозлился. Я сказал, чтобы он сложил рот анусом, а он сказал, что мать нашу ебал, а я сказал, что шутить про мать в двадца-… — Ближе к сути, тупица! — процедил я, закатив глаза. Наверное, стоило бы уже скинуть с себя руки Хэви и занять более… Приемлимое положение. — В общем, Суслик сказал, что я похож на педика, — заключил брат, цокнув, — И мне стало интересно: вдруг я реально педик? — А мне зачем смотреть ЭТО вместе с тобой? — взглядом я указал на ноутбук, удачно расположившийся неподалёку на кровати. — Ну типа свечку держал, — выражение лица Хэви было таким, будто я задавал абсолютно глупые вопросы, ответы на которые знали даже дети. — Хэви, ты тупой? — А вдруг ты тоже педик?! — Да ты ахуел! — Латентный… — Значит так, блять, — я схватил брата за плечи тоже. Он отчего-то дёрнулся, словно ужаленный, и напрягся, — Тебе нравятся представители твоего пола? — я отчего-то тоже весь собрался, выпрямился, и воображаемо «выкрутил» слух на все двести процентов. — Чего? — оторопев пискнул Хэви. Он, уставившись на меня, застыл, приоткрыв рот, будто ответ уже лежал на его языке, но срываться ни под какими предлогами упрямо не желал, скатываясь к глотке. — Мужики, говорю, тебе нравятся? — более настойчиво спросил я ещё раз. — А… — брат поджал губы, — Нет, — фыркнул он, потом зачем-то повторился, — Нет. Нет, конечно! Но вдруг на самом деле да? — я не мог понять, что именно в его ответах было не так, и начинал раздражаться, — А вдруг ты тоже педик? — И ты, что, убедиться хочешь? — усмехнулся я, сглотнув ком в горле. — Да! — ответил Хэви, ни раздумывая ни секунды. — Пиз… — убрав руки с его плеч, я закрыл ими лицо и запрокинул голову. Затылок с глухим стуком впечатался в полку, и я прошипел, вырвавшись из ладоней брата — Хэви, никому нет дела до тебя, а уж особенно — до твоей ориентации. Забудь о Суслике и оставь меня в покое!       Я силком выпихнул его за дверь, после чего прислонился к ней, ожидая, когда он перестанет провоцировать меня. — Да-да, всё, молодец — я пидор. Ты победил, говнюк! А теперь вали нахрен, — зло прошипел я, уставившись в пол.       Хэви выругался. Шаги унесли бубнёж на первый этаж, и наконец наступила долгожданная тишина. Я отошёл выхода и плюхнулся на кровать, откинувшись на подушку ещё покалывающим после удара затылком; закрыл глаза и попытался переварить произошедшее.       Всегда знал, что Хэви приёмный — иначе не объяснить, в кого он настолько шебутной и чудаковатый.       Я был на все сто процентов уверен, что не являюсь гомосексуалистом. В моей жизни не было ни единой секунды, когда я мог бы подумать, что вон тот чувак выглядит сексуально. То же самое я мог наверняка сказать и про Хэви, потому что в сравнении со мной банально по внешнему виду можно было бы заключить, что он натуральнее всех вместе взятых натуралов. Брат имел симпатичное, даже немного смазливое лицо, однако эту миловидность на корню пресекали чёткие линии скул. Он обладал внушительной мышечной массой, что было результатом долгих упражнений на турнике и свиданий с тренажёрами в спортивном зале. Хэви был достаточно высоким и, если раньше дышал мне в пупок — теперь смотрел мне ровно в глаза, махом вытянувшись за какие-то пару месяцев. От него всегда пахло проклятым «Олд спайсом». Не то, чтобы я принюхивался — просто замечал банки его дурацкие в ванной комнате. В общем, в Хэви было ни намёка на гомосексуальность. Но даже если брат, от которого буквально несло тестостероном, переживал, что он пидор, то, может, мне тоже стоило задуматься?       А нормально ли смотреть двум братьям порно? А если у кого-то встанет? Да даже если ни у кого не встанет, то всё равно звучит плохо. Можно ли это расценить, как инцест? А вот если встанет и у меня, и у него, то это, вообще, выходит комбо.       С одной стороны, я никогда не чувствовал вот этой братской связи. Но с другой — это ведь ещё не значит, что и Хэви испытывает то же, что и я, а если быть корректнее — не испытывает то же, что и я. Да даже если так, да даже если брать в учёт то, что я его за брата не держу, а ему со мной порно смотреть не стрёмно — это всё равно неправильно.       Мои размышления, какими бы абсурдными они ни были, прервал скрип отворяющейся двери. — А может ты просто боишься, что у меня не встанет, а у тебя встанет? — сказала рыжая макушка, высунувшаяся из пространства между дверью и косяком. — Да ёб твою, Хэви! — я приподнялся на локтях, тяжело вздохнув, — Научись уже сначала стучать, а потом заходить, придурок! И ничего я не боюсь, — рассерженно добавил я, пускай и звучало больше обиженно. — Тогда в чём проблема, чувак? — если наглость, как говорится, есть второе счастье, то Хэви тогда, выходит, самый счастливый в мире человек. Он, нисколько не стесняясь, прошёл внутрь комнаты, рукой небрежно толкнул меня в ноги, заставляя освободить ему место, и устроился на кровати, развалившись поперёк меня. — Проблемы нет, — констатировал факт я, изобразив крайне умное выражение на лице, — ты сам себе её выдумал, а теперь загоняешься, — дальше прозвучало так, будто я пытался убедить в своих словах не брата, а себя, — Я не пидор. И ты тоже, — с ума сойти можно, когда Хэви что-то выкинет. Сам поневоле начинаешь думать, что это с тобой что-то не так, а не с ним. ­– Тогда почему ты так боишься смотреть это? — Хэви развёл руками, искренне недоумевая насчёт моего отказа. — Во-первых, я не боюсь, а не хочу, ясно? — бросил я. Кровь в висках начинала закипать, — Во-вторых, мало того, что мы оба мужики — мы, блять, напоминаю, если что, братья, — я посмотрел на него, надеясь найти хотя бы каплю понимания, — Я похож на человека, который будет смотреть гейское порно? — Честно говоря, да, — вскинув бровью, он осмотрел меня оценивающим взглядом, будто видел впервые, и усмехнулся. — Откуда ты знаешь, что ты не педик, а? Если ты не гей, то чего тебе стоит один раз в своей жизни увидеть, как два мужика долбятся в задницу?       Я открыл рот, желая возразить, но не нашёл слов, и поджал губы. — Может быть, ты просто сам не уверен в том, что ты не гей? — Хэви, ты тупой? — Пф! Сам ты тупой! Так и скажи, что просто очкуешь открыть для себя мир других мужчин. — Хэви, какое гей-порно, блять?!

***

      Дождь тарабанил по стеклу, словно требуя проникнуть по ту сторону окна. Но капли, вкладывая в удар всю силу, безжалостно разбивались, скатываясь вниз. Вспышками молнии освещали угольную бездну ночи. Но это лишь за окном. Не добираясь до самых тёмных, пыльных уголков комнаты, лениво искрилась гирлянда, переливаясь бликами на глянцевых плакатах. Она висела над кроватью уже два года с тех пор, как её там разместили однажды в преддверии праздника. Иногда гирлянда, не выдерживая собственного веса, падала на заваленную одеждой кровать, после чего я с ахами и вздохами вешал её обратно, проделывая новые дыры в обоях; те, к счастью, были незаметны для глаза и терялись в обилии книг, разбросанных по полу, письменному столу, подоконнику… Полки в шкафах для их хранения, разумеется, имелись, однако были донельзя забиты, поэтому источники знаний — какие-то дочитанные, а какие-то нет — пылились где ни попадя, ожидая своего часа, как и прислонившаяся в углу к стене гитара. Пахло старой бумагой, табаком, то ли машинными диффузорами, то ли «ашкудишками» и… проклятым «Олд спайсом».       Неловкость, как облако, внезапно окутала всё пространство, станая невидимым свидетелем происходящего блуда. Она, словно пленительный, но обманчивый хоровод ожидания, въелась в стены комнаты, мебель и чёртов экран ноутбука. Я смотрел куда угодно, но только не на него и только не на Хэви, пытаясь абстрагироваться от ситуации. Однако доносящиеся из динамиков грубые стоны возвращали меня обратно, и выйти из этого порочного круга представлялось мне невозможным, потому что я возбудился.       Я возбудился и не мог понять, почему моё тело среагировало именно таким образом: оно должно было бороться со злом, а не примкнуть к нему. Оно должно было в лучшем случае отреагировать рвотным рефлексом… А не эрекцией, случившейся то ли на атмосферу, то ли на актёров, то ли..? Я пододвинул ноутбук ближе к паху, чтобы скрыть «неприятность», но сделал только хуже: трение отозвалось в половом органе тянущей истомой, и он сделал движение. Возбуждение щекотным комочком собралось где-то внизу живота, заставляя тело подрагивать.       Мне казалось, что прошла уже вечность. Я повернулся к экрану, посмотрел на время, понял, что прошло только десять минут… Снова посмотрел на экран. Отвернулся и постарался не думать о том, что увидел. Как же радостно, что света гирлянды было недостаточно, чтобы Хэви смог заметить, как яркий отпечаток стыда горел на моём лице! Я не знал куда себя деть и буквально сходил с ума, желая только убежать как можно дальше из своей же комнаты. — Ди, а ты умеешь целоваться?       С того момента, как порнофильм начался, никто из нас не сказал ни слова. Хэви, чуть нахмурив брови, сосредоточенно смотрел в экран, но взгляд его проходил как будто мимо, не цепляясь ни за бесстыдную картинку, ни за богохульные стоны, ни за — Ну, допустим, умею, — слова Хэви как будто вытащили меня из состояния крайне сильного опьянения. Однако моя голова до сих пор кружилась, не позволяя нормально сконцентрироваться. Я отвечал ему так, словно мой разум находился в тумане.       На секунду я подумал, что Хэви не предлагает закончить просмотр и разойтись по такой же причине, по которой этого не делал я. — Как это делать? — не отрываясь от просмотра, спросил Хэви. — Ну, как же ещё? Губами. — Ну понятно, что не жопой. — М-м… Сначала вы закрываете глаза. — А дальше? — Ты касаешься своими губами её нижней губы, а она касается своими губами твоей верхней губы. Понял? — Понял. — А почему ты спра–…       Невыносимо горячая волна возбуждения опалила всё моё тело и внутренности. Я знал, что должен был оттолкнуть его, выгнать из комнаты, а через время, когда мы оба пришли бы в себя, поговорить.       Тёплые, чуть влажные губы Хэви накрыли мои губы. В пару мгновений он скинул ноутбук с моих ног в сторону, уселся сверху и углубил поцелуй, проникнув языком внутрь моего рта. В этот момент мне совсем снесло крышу и сняло все запреты, ранее существовавшие. Я схватил его за бёдра, опрокинул на спину и продолжил поцелуй. Мои рука скользнула вверх, я впился пальцами в горящую кожу Хэви. Он обхватил ногами мою спину и приподнял ягодицы к моему паху.       С каждой секундой мы с братом становились всё дальше от Иисуса. Я перестал чувствовать своё же тело от сводящего его удовольствия. Губы Хэви жадно впивались в мои губы. Я ощущал жар его кожи, её запах; очерчивал каждой подушечкой пальцев рельеф его мышц.       Правда только в том, что на самом деле я соврал, когда сказал, что умею целоваться. И в том, что, кажется, мы с Хэви всё-таки пидоры. И в том, что я мудак. Но об этом я подумаю позже, клянусь.       Я действительно никогда не целовался. Мне казалось, что этот прекрасный, тёплый, переполненный нежностью момент произойдёт вот-вот скоро с какой-нибудь очаровательной барышней в один из дождливых вечеров, который мы бы проводили у меня дома на моей кровати за просмотром фильма ужасов. Я был почти прав в своих размышлениях, если не придираться к тому, что у этой самой барышни между ног был член, и к тому, что гей-порно, всё-таки, не то же самое, что и фильм ужасов (хоть и достаточно близко по смыслу).       Я действительно никогда не целовался. И, когда это наконец случилось, мне снесло крышу. Возможно, если бы я делал это без чувств, то смог бы взять контроль над своим разумом и пресечь то, что происходило, ещё в зачатке. Я имею ввиду не то, что у меня были какие-либо чувства к Хэви — нет, блять, фу, фу, фу, упаси боже, — а то, что у меня просто случилась эрекция, потому что я не мастурбировал целых две недели. Возможно, это звучит, как дешёвое оправдание тому, что я сделал (а если быть вернее, то, скорее, будет сказать лучше «не сделал»), однако мне это находится весьма весомым аргументом. Я был в состоянии аффекта. Во мне говорил не здравый разум, а мой пенис, которому диктовали гормоны, которым диктовал гипоталамус. Пубертат ведь, как говорится, никого не щадит, не так ли?       И всё равно, несмотря на количество оправданий, которые я сам себе находил, мной был ощутим невыносимо тяжёлый груз, состоящий из вины и ответственности. Однако, стоит отметить, что ощущение это пришло ко мне не сразу, как только наши с братом губы соприкоснулись, а лишь когда наступило то самое «позже подумаю о том, какой же я мудак» — когда входная дверь открылась и первый этаж дома наполнил хохот прибывших гостей.       В эту секунду Хэви словно окатили холодной водой из таза: он заёрзал и толкнул меня в грудь обеими руками, после чего сел в угол кровати и обнял себя за колени. Младший состроил такое выражение лица, как будто ничего не произошло, и он вообще понятия не имеет, как оказался в этой комнате. — Они же говорили, что вернутся завтра! Какого хрена? — я соскочил вслед за «братом», хлопнул крышкой ноутбука и сел на противоположный Хэви конец кровати; тоже прижал колени, упёршись в них подбородком.       Я отчаянно хотел думать, что если посижу так ещё часок-другой, то обязательно стану каменной статуей без чувств, разума, воспоминаний и каких-либо мыслей; или врасту в стену, застряну в сколе цемента, криво положенного меж кирпичных рядов. Однако сразу после подобных размышлений я вдруг представил, что эти самые стены меня обязательно осудят за то, что им пришлось зреть буквально пару минут назад — мне передумалось. В конце концов, время шло, а статуей я не становился. — Что мы теперь будем делать? — после непродолжительного молчания Хэви подал голос первым, напоминая, что он всё ещё здесь. Наивно с его стороны было полагать, что я знаю, что теперь делать. Больше всего меня выводило из себя «мы». — Я остаюсь здесь, ты идёшь в свою комнату, а позже ты и я поговорим о случившимся.       Я не хотел разговаривать о случившимся. Я хотел бы сделать вид, словно ничего не произошло; чтобы этого дня не существовало. Я хотел моргнуть, а открыв глаза — обнаружить себя в постели. Утреннее солнце било бы по моим глазам сквозь завесу серых туч. Всё оказалось бы дурным сном. Однако в суровую реальность выдёргивали тремор рук, тахикардия и головокружение.       Я ненавидел себя, потом ненавидел Хэви. И его я ненавидел больше. Мне даже вдруг подумалось, что было бы лучше, если бы он вообще никогда не рождался. Такие мысли были очень неправильными, но я не мог избавиться от них.       Я могу назвать себя достаточно отстранённым и замкнутым человеком. Я умён, талантлив и красив. Мне не нужны ни забота, ни поддержка, ни какие-то там… Чувства? Только холодный, трезвый голос разума.       В эти минуты он покинул меня. Я пытался прийти в себя, дышать ровно и унять дрожь в руках. Впервые я ощутил панический страх. В горле встал мерзкий ком, что никак не получалось проглотить. Он встал поперёк гортани, не позволяя воздуху заполнить лёгкие. Изо всех сил я старался держать лицо, не давать Хэви возможность увидеть то, что на самом деле думал, чувствовал; что я тоже в панике; что я не знаю, что нам теперь делать.       Секунды длились непозволительно долго. Я всё ждал, когда «брат» встанет с моей кровати и уйдёт в свою комнату. Но ничего не происходило. Я не мог посмотреть на его лицо в поисках ответа, ведь даже просто находясь с ним рядом я чувствовал, как отвращение сворачивает мой желудок в трубочку. Мне было настолько паршиво и мерзко, что я хотел помыть свой рот с мылом, сжечь одежду, которая соприкасалась с Хэви, выкинуть плед, на котором… Желудочный сок подступил к горлу. — Почему бы нам не поговорить сейчас? — Хэви, ты не в себе, — ответил я как можно увереннее и спокойнее, — Иди в свою комнату и выспись.       Мне не нужно было на него смотреть, чтобы знать, что он открыл рот, желая возразить, но всё же пождал губы и опустил взгляд. Пружина в матрасе издала приглушенный скрежет. Я почувствовал, как кровать освободилась от веса на другом своём конце. Дверь скрипнула, впустив полоску света внутрь комнаты из помещения за ней, после чего тихо щёлкнула.       Я трясся всем телом. Конечности, словно налитые свинцом, сопротивлялись, не желая выпрямляться и занимать иное положение моего тела. Я лёг на спину, тупо уставившись в потолок. Мне обычно нравилось делать это с музыкальным сопровождением. Особенно перед сном. Как бы ни было стыдно признаться, я часто представлял себе сценарии, которые никогда бы не произошли в реальной жизни. И под каждую песню в моей голове был придуман индивидуальный сюжет. Однако каждый из них всегда прерывался где-то ближе к середине, когда мозг, погруженный в дрёму, искажал воображаемые мной ситуации: участники фантазий начинали делать сальто, убегать в стены, предлагать мне принять участие в войне против восставших гельминтов… Локации быстро сменяли друг друга, были нелогичными и иногда даже пугающе искажёнными. Мой дом был лишь снаружи моим домом, а внутри это было совершенно другое жилище с незнакомыми отделкой, планировкой и мебелью.       Итак, я лежал на спине, тупо уставившись в потолок. С первого этажа до ушей изредка доносились смех гостей и крики мамы, заставляя меня не забывать о том, что я всё ещё «здесь». Я хотел бы отдаться фрустрации. Но голос разума, отрезвляющий, настойчивый, требовал прийти в себя и думать.       С Хэви надо поговорить. Как бы ни было тяжело, противно, удушающе неприятно, стыдно — надо. Я услышал, как щёлкнул выключатель в комнате Хэви — он отошёл ко сну. В этот момент в моей голове родился вопрос, который должен был возникнуть намного раньше:

«Какого чёрта?»

      Хэви, разумеется, тупой, но ведь он не настолько тупой, чтобы по «рофлянчику» захотеть подолбиться в дёсна со своим «братом». Хотя, честно говоря, больше я бы желал верить, что он действительно слабоумный, и на это действие его сподвигла тяжелейшая степень олигофрении — в таком случае ситуация не была бы столь абсурдной.       То, что сделал Хэви, было осознанным. Я даже смел предположить, что всё от Суслика до (Господи, прости) поцелуя было сфабриковано. Однако думать, что Хэви мог такое подстроить — наивно — он не настолько умный.       Главный вопрос заключался в другом. И этот вопрос я боялся озвучить даже в мыслях.       Это база, когда маленькие мальчики говорят, что женятся на маме, тёте или старшей сестре, а маленькие девочки говорят, что выйдут замуж за папу, дядю или старшего брата. Ключевое слово здесь — «маленькие», и к Хэви оно неприменимо.       Возможно, если бы я был девушкой — его старшей сестрой, то бишь — в его поступке было бы хоть малейшее объяснение, даже если низменное и постыдное. Однако, блять, между моих ног, как и между его ног, был член. Понимаете? «Нормальный такой мужчинский писюнярик» — как сказал бы мой младший «брат». Пенис.

      Вы никогда не думали о том, насколько же смешное слово «пенис»? Пенис, пенис, пенис, пенис, пенис, пенис, пенис, пенис. Не смешно? Не смешно. Кажется, слабоумие всё-таки передаётся через слюну.

      На меня давила комната. На меня давило то, что находилось за её пределами, а если быть вернее — тот, кто находился за её пределами. Я сходил с ума, не имея возможности выбраться ни из собственных мыслей, ни из клетки нагнетающих стен.       Я пытался уснуть. Я ворочался с боку на бок, считал барашек, представлял нелепые сценарии в голове (от силы минут пять, потому что Хэви вклинивался даже там), пялился в стену и в потолок, пытался ни о чём не думать, но постоянно думал о том, что мне нельзя думать.       Так прошли два часа. Я сполз с кровати и на носочках направился к двери. Если на неё надавить за ручку вниз, то петли скрипеть не будут. Из комнаты Хэви и я вышел на лестницу, перед этим намеренно не обращая взгляда к спящему «брату». Пятая ступенька тоже скрипит — надо перешагнуть. Тётя Анна и Чес спали на диване в зале, причём до крайности забавно: она прижималась к самому краю, согнувшись в позе эмбриона, когда он, распластав конечности, занимал собой практически всё спальное пространство. Родители, скорее всего, тоже видели уже третий сон. Я не стал к ним заходить, поэтому вернулся в свою комнату, всё так же преодолев на обратном пути препятствия в виде скрипучих ступенек и дверных петель. И Хэви. Не то, чтобы он мешал моей небольшой разведке. Совсем нет. Теперь, кажется, он мешал мне просто тем, что существовал. Эта мысль вызывала во мне одновременно стыд и, наверное, ощущение справедливости.       Я знаю, что должен был остановить это. Я виноват. Но, всё-таки, целоваться ведь полез он.

      «Отвратительно», — подумал я, спрыгивая с подоконника на мокрую, потемневшую от капель дождя черепицу.

      Щёлкает зажигалка. Слабый язычок пламени, противостоя нещадному ветру, обжигает табачные листья, плотно завёрнутые в бумагу. Под раскаты грома и барабанную дробь ливня я сделал глубокую затяжку. Она больно врезалась в переднюю стенку гортани и спустилась вниз, обжигая дыхательные пути. Я откашлялся.       Моя история курения началась августовским вечером пару лет назад, когда мне было пятнадцать лет. Если говорить по факту, то мне предложили попробовать, а я согласился, потому что считал, что в компании меня тогда примут за «своего». Это постыдная правда и не очень впечатляющая история. Однако у меня была ещё одна причина сделать это.       Я хотел доказать, что могу легко отказаться от того, что на физическом и психологическом уровнях развивает зависимость. Я хотел переиграть: повертеть перед мозг своим отражением «фигой», поскалить зубы. Я хотел доказать.

«Вот, смотри! Я выше этого. У меня слишком высокий интеллект, чтобы не справиться с какой-то там никотиновой палочкой. Это не сломит меня, мою волю, мой холодный, чистый внутренний голос».

      Это разговор не о том, насколько вредно курить; не о том, какие болезни развиваются в человеческом теле при длительном стаже употребления табака; не о том, что изображено на пачках сигарет; не про жёлтые зубы и зловонный запах. Это разговор о суверенитете разума. Мне нравится не зависеть ни от чего и ни от кого. Мне нравится отсутствие рычагов давления на меня. Мне нравится трезвость, осознанность.       Но курить мне нравится больше, как оказалось. Я не не могу бросить курить. Я не хочу бросать курить. Отчасти, возможно, роль сыграла эстетическая составляющая вопроса. Моя подруга говорила мне, что с зажатой меж губ сигаретой я выгляжу более, чем привлекательно. Меня это подкупало. Значит ли это, что я, всё-таки, завишу и от мнения окружающих, от своего же образа, которые они рисуют в своём восприятии? Если это действительно так, то я вдвойне убогий. Я стараюсь думать, что на самом деле моя подруга открыла мне глаза на то, что я сам не смог бы заметить, и это нашлось мне действительно занимательным. Я не завишу от мнения посторонних. И я не завишу от курения.       Небрежно впихнув бычок обратно в пачку, я поднялся с корточек и развернулся к окну.

***

      Мне удалось уснуть лишь спустя час после того, как я совершил свою обыденную прогулку в окно. К счастью, этот час я ни о чём не думал — забыть забыл о случившимся в этой чёртовой комнате. Я не вспоминал о произошедшем и по пробуждении. Солнце, наконец-то выплывшее из занавески дождевых облаков, заполнило светом комнату, слабо согревая простыни. Я лениво потянулся, потёр глаза и, не вставая с постели, потянулся рукой к ноутбуку, удобно расположившемуся на полу у кровати. Поднял крышку, ввёл пароль, и прежде, чем до ушей дошло звуковое сопровождение, пред моими глазами предстали два молодых, феминных, обнажённых мужских тела. Актёры, припав к кафельной плитке в ванной комнате, занимались сексом. И делали они это очень громко, как выяснилось, когда сайт прогрузил звук. Я ужаснулся и, наверное, почти со скоростью света опустил крышку ноутбука.

«Вот дерьмо!»

      Так начался мой новый день жизни. Жизни, на которой я практически добровольно поставил крест, не оттолкнув «брата».       Я не хотел вставать с кровати, спускаться в ванную, завтракать и просто заниматься своими делами. Нет. Прямо за дверью находился Хэви. Даже если бы я прошёл мимо, строго опустив голову, то мне бы хватило лишь рыжего волоса на полу, чтобы впасть в ступор или убиться головой об стену. Однако, я не мог убегать от ответственности и заканчивать свою жизнь настолько тупо.       Я встал и направился к двери, дёрнул ручку, потянул дверь на себя и… Хэви в комнате не было. Но я рано обрадовался, решив, что он отправился на свои ржавые, поганые турники с друзьями. — Доброе утро, Ди! Как здорово, что ты проснулся — я хотел попросить Хэви подняться и разбудить тебя! — сказал отец.       Я намеренно не смотрел в сторону «брата». Я знал, что он тоже на меня не смотрел. И я знал, что он ничего не скажет. К счастью, за завтраком мы не обронились друг с другом ни словом, ни взглядом. Он смотрел исключительно в тарелку, а я смотрел на кого угодно, но только не на него. Чес, как обычно, нёс какую-то ерунду, вслушиваться в которую даже не хотелось и не получалось, и мне было несказанно радостно от того, что не надо пытаться делать вид, что в этой семейке всё так же, как и всегда, хорошо. Никто не обращал внимания на неожиданно притихшего Хэви, который одним своим видом кричал о том, что что-то не так. Это не могло не злить. Бог знает, действительно ли он переживал или просто хотел забайтить меня на разговор, но времени на размышления не было. Действовать надо было прямо сейчас и как можно быстрее, пока проницательные глаза отца не зрели в корень новорожденной нами вчера проблемы. — Поднимись в мою комнату, когда закончишь, — сказал я «брату», но всё ещё не решаясь на него посмотреть, — Сегодня надо доделать твою алгебру. Надеюсь, ты написал уравнения, которые я тебе выписал? — Конечно, — он ответил крайне фальшиво.       «Вот же тупица» — подумал я, положив на полотенце чистую тарелку, после чего поднялся к себе.       Мне по-прежнему не хотелось с ним говорить. Минуты ожидания длились мучительно долго. Я чувствовал себя так, словно считал последние секунды до смертного приговора: вот-вот моё бренное тело потащат на пустую, Господом забытую площадку, поставят на колени и расстреляют. Где-то внизу живота скручивался комок волнения, после чего медленно расправлялся спазмами внутри меня. Моё тело будто кишело паразитами, что разгрызали плоть. Комок вытянулся в струну и замер, не давая возможности сделать вдох, когда в комнату зашёл Хэви. Он кинул учебник по алгебре и зелёную тетрадь в клеточку на кровать, а те, в свою очередь, как заговорённые открылись и замерли на страницах с уравнениями. «Брат» опустился на постель и сел на угол, противоположный тому, на котором расположился я. Всё было, как тогда, за исключением пары моментов: не хватало тарабанящего по стеклу дождя, света гирлянд и порнофильма на экране ноутбука. Я невольно поёжился. Хэви смотрел прямо на меня. Нет. Зелёные глаза смотрели прямо в душу. Я почувствовал укол стыда, но почему-то не мог отвести взгляд. И мы просто пялились друг на друга почти целую минуту, так и не заговорив — наверное, каждый из нас искал ответы в зрачках смотрящего. Я не мог сочинить объяснение его поступку и думал, что не хочу. Казалось, что это какая-то великая, непостижимая тайна, знать которую мне совсем не нужно. У меня не выйдет жить с ней, если я узнаю ЭТО. Былые агрессия, ненависть, отвращение всё ещё наполняли моё существо, но сейчас положение было не тем. Решившись на разговор, я ступил на тонкий лёд, на котором вознамерился уже не просто ходить, а танцевать. У меня не было права на ошибку и не было права на эмоции. Это было ювелирной работой, от качества которой зависела не только моя жизнь, но и жизнь Хэви, родителей. Случившееся должно остаться в этой комнате навсегда, никогда не покидая её пределы. — Начнём, пожалуй, издалека, — я глубоко вздохнул, — То, что случилось, не побоюсь этого слова, называется… — Ди, я не тупой! — Хэви приложил руку ко лбу, закрыв глаза, — Можешь не говорить и не объяснять мне, как это называется. — Если ты знаешь, что это такое и почему это порицается, то… Зачем ты это сделал? — Погоди-погоди, — он усмехнулся, замахал перед моим лицом руками, — Не я это сделал, а мы. Почему это только ты задаёшь вопросы? У меня, может, они тоже имеются! — Это не я захотел посмотреть чёртово гейское порно в присутствии брата, на которого потом накинулся, грёбанный ты извращенец! — шёпотом сквозь зубы ответил я, подпрыгнув к нему и схватив его за рукав футболки, намереваясь дать подзатыльник. — От грёбанного извращенца слышу! Если бы ты не хотел посмотреть ЭТО со мной, то до последнего бы открещивался. Да, может моя идея действительно была глупой. Но, тем не менее, ты согласился, — Хэви схватил меня на предплечье руки, которой я в него вцепился, усилив хватку. — Я согласился по доброте душевной, идиот. Я до последнего верил, что ты придуриваешься и всё это не более, чем твоя очередная дебильная шутка. — А может я придуривался и в тот момент, когда сделал ЭТО? Может я на самом деле не хотел ЭТО делать? Может я хотел тебя напугать, чтобы потом мы вместе посмеялись? Ты сам вышел за рамки шутки, когда ЭТО сделал! А я просто растерялся. — Ты конченный? — я выходил из себя. Меня начало трясти от гнева, я до хруста в костяшках пальцев сжал его рукав ещё сильнее. Свободная рука так и чесалась от желания врезать «брату». Он, вероятно, определённо точно смеялся надо мной и не собирался ни о чём говорить. — Ты вообще осознаёшь проблему? Хэви, это нихрена не шутки. Так нельзя делать! Мы, блять, братья, — сам того не замечая, с шёпота я по-маленьку перебирался на полукрик. — Я бы мог закрыть глаза на то, с чего вообще всё началось — это бы осталось невинной ржачкой с натяжечкой. Но то, что было после «невинной ржачки»… Если родители узнают, то… — А что мы должны узнать?       Я всегда по шагам мог узнать о том, кто идёт. Мама, например, не брезговала наступать на скрипучую ступеньку; громко и быстро поднималась по лестнице. Хэви перескакивал ступеньки по одной-двум, а если торопился, то обязательно спотыкался и зарабатывал синяки. Отец же был «приведением». Его шаги были еле уловимы для слуха — он словно парил в воздухе, не нуждаясь в какой-то там лестнице. Он никогда не находился в поле зрения в такие моменты, как сейчас, но всегда был поблизости. — Хэви бросил дрожжи в школьный туалет ради шутки. Он сам только что сказал! — Чт.? — Не оправдывайся! — моя рука плотно прижалась к его губам. Какая ж мерзость. Я молился, чтобы до пустой головы Хэви дошло, что я спасал нашу семью от неминуемого распада, сказав отцу неправду. Спустя секунду его лицо изобразило гримасу негодования.       Отец позвал «брата» в свой кабинет. Мне стало даже немного жаль Хэви, ведь теперь ему придётся доказывать, что сказанное «им» было неправдой. Скорее всего, отец отпустит его с Богом лишь после звонка классному руководителю. В общем и целом, разговор так и не состоялся.              Целый день я провёл как в тумане. В голове была какая-то пустота, мой взгляд был направлен как будто сквозь. Я прогулялся до магазина, почитал книгу, подремал, полистал ленту в социальных сетях… Посмотрел минут пять в окно, как это любят делать пожилые дамы, таким образом заменяя собой камеры видеонаблюдения. Я находился в неясном ожидании чего-то. И на самом деле мне было известно, что из себя представляет это «что-то». Но не было понятно, стоит ли это «что-то» того. А что говорить? О чём? Как теперь решить проблему? Содрать кожу губ, облить поражённый участок антисептиком и пойти на исповедь в церковь, свечки поставить (ректальные, чтобы наверняка, с надписью: «От члена «брата» в заднице». Желательно, чтобы они были освящённые и благословлённые самим батюшкой)?       Я собирался отправиться ко сну, когда в дверь постучали. Из-за двери неловко выглянула рыжая макушка. — Заходи.       Он сел, как и во все предыдущие разы, на угол кровати, когда я расположился за столом на стуле. Он перебирал пальцами и смотрел в пол, кажется, пытаясь подобрать слова. Я чувствовал, как напряжение в комнате растёт до титанических масштабов. Вспомнив о том, что в большей мере, как старший, ответственность несу я, мне на ум пришли слова. — Ладно. Слушай, пошутили и хватит. Я читал в интернете, что в детстве у братьев и сестер такое иногда случается. Несмотря на то, что нас едва ли можно назвать детьми, допустим, что мы просто оказались в подобной ситуации, и всё случившееся, разумеется, ошибка, но не фатальная. Всё обязательно наладится и будет хорошо. Давай договоримся, что ты так больше не станешь шутить, хорошо? — Договорились.       Я заставил себя выдавить улыбку, чтобы как-то рассеять неловкость. Хэви тоже слабо мне улыбнулся. Как только за ним захлопнулась дверь, меня передёрнуло. Мне по-прежнему было неприятно — это ещё мягко сказано.       «Вернуться в прошлое нельзя, но помнить буду постоянно» — выдал строчку стихотворения мой мозг, как только мои musculus gluteus maximus опустились на мягкий матрас. Я не хотел помнить. Мысль о том, что я проживу с воспоминанием о том злосчастном вечере, уничтожала меня. Образ Хэви будет каждый божий раз заставлять меня возвращаться сюда — в мою комнату, заполняемую стонами из динамика ноутбука и не только из него. Даже когда я стану совершеннолетним, перееду из этого несчастного города и перестану видеть «брата», то воспоминания о нём и том, что нас связывает не только родство, не дадут мне покоя. До кучи, если ад существует, то мы будем в нём гореть вместе. В одном котле. А вдруг мне действительно стоит посетить церковь? Хотя, честно говоря, после такого грехопадения нас с Хэви вообще следовало бы отправить в монастырь! Но при условии, что они будут разными, ведь в иначе я совершил бы ещё один грех — повесился.       С такими мыслями я закрыл глаза. Всю ночь я не видел снов. Кто знает, быть может, оно и к лучшему: чёрт знает, что бы там со мной приключилось, основываясь на последних событиях.       В первые дни после происшествия я считал, что не смогу оправиться от травмы; что моя жизнь отныне будет пыткой не хуже тех, которым грешники подвергаются в преисподней. Однако, надо сказать, я на самом деле начал понемногу отпускать ситуацию, забывать, что было чудом. Мне не хотелось спрыгнуть с крыши каждый раз, когда я вылезал ночью «подышать свежим воздухом». Я больше не думал о том, что было бы славно помыть своё тело наждачкой вместо мочалки, протереть до крови губы раствором хлорной извести. Жить становилось действительно проще!       Хэви, к счастью, тоже начал забывать. Его часто не было дома, большую часть времени он проводил на турниках или с Чесом. Хотя, может, у «брата» появилась пассия. Но меня это нисколько не интересовало. Мы с ним не общались. Я не имею ввиду базовые разговоры, которые необходимо было начинать и поддерживать, чтобы родители ни о чём не задумывались. Я имею ввиду, что мы больше не ходили изредка гулять, как раньше; больше не смотрели никаких кино; больше я не помогал ему с домашним заданием; мы перестали вместе добираться до школы и до дома. Он больше не заходил в мою комнату, а я не задерживался в его. Он перестал писать мне, чтобы я принёс ему туалетную бумагу в сортир. Я перестал писать ему, чтобы он сказал, дома ли родители. Он перестал брать мои обеды вместе со своими и приносить их мне. Более важно, что мы перестали спорить и орать друг на друга, как раньше.       Родители, кажется, были только рады тому, что наши с «братом» бесконечные перепалки закончились, и думали, наверное, что мы «выросли из этого. Ранее мне казалось, что отец заметит неладное раньше, чем положение стабилизируется. Однако ничего не происходило, что заставляло насторожиться. Я был в полной готовности и даже придумал несколько версий того, почему мы с Хэви ведём себя несколько странно.       Наша дружба канула в лету. И это было нормально. Не стоило торопиться, ведь мы были друг другу семьёй — времени было достаточно. Не так ли?       Так прошли два месяца.