Порнофильмы

      Декабрьское утро пробивалось сквозь трещины рамы окна, окрашивая комнату в тусклый, почти мертвенный свет. В воздухе висел запах сырой земли, подтаявших под солнечными лучами сугробов, старых страниц и давно забытых воспоминаний — смесь влажной древесины и затхлых книг, которая будто пропитывала стены. Укутавшись в одеяло, я попытался встать с кровати. Послышался треск. Да уж, стоило бы уже убраться в комнате. Разбросанные учебники с потрёпанными обложками, страницы которых поредели и пожелтели, словно старые листья, подернутые пылью времени, выполняли функцию ковра в комнате — я регулярно наступал на них и всё время думал о том, что пора сделать уборку. Разумеется, что я только думал. До дела мои руки не доходили. Ленивыми шагами я направился к двери по дорожке из куч бумаги, растрёпанных тетрадей, разбросанных ручек и карандашей.       Брата в комнате не оказалось. Я, должно быть, и не заметил, как он ушёл вчера вечером к Чесу. Ещё бы! Прошлым днём я, вернувшись домой из школы, сразу же отдался в объятия постели, сражённый недосыпом и усталостью. Последняя учебная неделя изрядно утомила меня количеством контрольных и проверочных работ. Ещё и этот русский медвежонок сраный…       Пятая ступенька жалобно скрипнула под моей ступнёй. — Кто опять не закрыл окно на кухне?! — тишина в ответ, — Эй!       В спальне родителей, как и брата в его комнате, тоже не оказалось. Ожидаемо. Они, должно быть, посчитали нас достаточно взрослыми, чтобы часто оставлять одних дома (а если быть точнее, то они, должно быть, считают меня достаточно взрослым, чтобы часто оставлять одного дома. Мне, честно говоря, было даже радостно моё одиночество. Предки заслужили каждые выходные развлекаться с друзьями или отправляться в небольшие путешествия только вдвоём. Я же заслужил сигарету и крепкий кофе с утра пораньше после тяжёлой учебной недели.       Спичка, как и всегда, скользит по намазке, искрит в пламени, зажигает газ и отправляется на упокой в мусорное ведро, спрятанное под раковиной. Я набрал воды в чайник, поставил его на решётку и хотел было открыть шкафчик с посудой, как вдруг боковым зрением приметил предмет, в секунду вызвавший смутную, неясную тревогу.       Последние два месяца я не прикасался к этой вещи. Мне казалось, что это теперь для меня недоступно, непозволительно. Я думал, что если дотронусь до этого предмета, то непременно нарушу какое-то негласное правило, спровоцирую цепочку неблагоприятных событий, что затаились в потоке времени, будто ожидая удобного случая, чтобы застать меня врасплох, принудить раскаиваться.       Последние два месяца этот объект был слепым пятном в моих глазах. Мне хотелось считать, что я его совсем не замечал; я игнорировал его существование, не поддавался соблазну, проходил мимо.       Оно было точкой невозврата.       Кружка со сколотым краем. Неприметная, с серыми кругами на внутренней стороне. С надписью «допрыгался». Без персонажа (Сяо, кажется?). Просто «допрыгался». Невольно я подумал о том, что кружка, возможно, оказалась в поле моего зрения именно здесь и сейчас, чтобы адресовать это надпись в знак осуждения за совершённые (а если быть вернее, то несовершённые) мной действия. — Да иди ты нахер, кружка ебаная, понятно?       Я снова, как и тогда, чувствовал себя каким-то извращенцем, насыпав на дно две ложки кофе. Дело было не в том, что я испытывал какую-то тоску — фу, фу, фу! Никак нет. — «Допрыгался», говорит. Сама ты, блять, допрыгалась, хуйня керамическая. Сейчас как кипятка в тебя залью… — Ди, ты ебанулся? — Рыжая манда, блять… — я не вздрогнул и не вскрикнул, услышав голос брата. Испуг, смущение и странное волнение смешались во мне воедино, оставив стыдливый отпечаток на мочках ушей. Я развернулся, — Сколько раз я про-.. Господи, прикройся! — Да что с тобой?!       «Брат» стоял передо мной абсолютно нагим. С рыжих мокрых прядей стекали капли воды, разбиваясь об пол и окрепшую грудь Хэви. Он, закинув полотенце на плечо, занял расслабленную позу «ноги на ширине плеч, руки на поясе», будто сейчас находился на уроке физкультуры или в тренажёрном зале, готовый к выполнению упражнений. — Убери это! — я отвернулся, упершись краем ладони в стол, словно вот-вот был готов потерять сознание. — Что «это»? Письку? — «брат» хохотнул, — У тебя тоже писька. И у папы писька, и у мамы, и у… — Хэви, одень свою письку, пожалуйста, хотя бы в полотенце, и веди себя, как нормальный человек! — Ладно, как скажешь, — он шагнул в поле моего зрения, на секунду представив взгляду оголённые ягодицы, после чего обернул таз в полотенце и потянулся за стаканом. — Перед родителями ты тоже шастаешь в таком виде? — фыркнул я, искоса посмотрев на него. Кипяток заполнил дно кружки, опалив керамические края. — Я ведь знаю, что их нет дома, — ответил он, после чего залпом выпил всю воду из стакана, высоко запрокинув голову. Капля, блеснув в мимолётном, тонком солнечном луче, успевшем выбраться на кухню сквозь непроглядную клетку туч, стекла с уголка губ по шее, очертив грудино-ключично-сосцевидную мышцу, после чего спряталась в ярёмной ямке, но уже спустя долю секунды стремительно скатилась по груди, — А с тобой мы вообще в одной ванной мылись в детстве. И вообще у тебя тоже писька. Да что с тобой, чувак?! — «брат» отскочил от меня, словно ошпаренный.       Я опустил голову. Кипяток, заполнив кружку до краёв, заливал стол и сбегал по поверхности кухонного гарнитура на пол, затапливая всё вокруг. Я немедленно убрал чайник на плиту и схватился за полотенце (которое родители купили буквально на днях; отец меня убьёт), пытаясь впитать им коричневую лужу. Хэви, не растерявшись, взял с крана тряпку и усердно стал оттирать шкафчики. Добравшись до цоколя, он сел на корточки, согнувшись в три погибели. Полотенце, державшееся на выпирающих выступах подвздошных костей и честном слове, слетело на паркет, впитав в себя часть окрашенного кофе кипятка.       Дело было только в том, что исключительно физически нельзя не посмотреть и не обратить внимание на вещи, которые имеют, например, причудливые размеры и удивительные свойства, вроде отсутствия одежды. Меня нисколько не интересовала промежность «брата». Мой мозг, как и мозг любого человека, работал таким образом, что я ни при каких условиях не смог бы не направить свой взгляд «туда». — Пардон, — бросил Хэви, когда я поднялся, чтобы отжать полотенце. — Вот чёрт, отец убьёт меня! — и он не просто меня убьёт! Сначала мне это полотенце придётся отстирать потом и кровью в тазе, наполненном своими же горькими слезами, под чтение «Отче наш». — Почему? — Я вытер лужу полотенцем, которое они вчера купили. — Вот блин, он убьёт тебя! — Хэви соскочил, выхватил рушник из моих рук, кинул в стиральную машину и запустил её, перед этим сильно хлопнув дверцей. — Держи! — за секунду до того, как «тряпочка», из последних сил прикрывавшая его пах, прилетела в моё лицо, я успел закрыть глаза. — Ты совсем охерел?! — я откинул мокрую ткань в сторону и в панике бросился к раковине, — Ты этим полотенцем вытирался, потом в по полу его возил; а теперь мне его прям в морду кидаешь! — я вытер лицо передом футболки, — Давай я посру, задницу вытру, а потом этой же туалетной бумагой тебе рожу обмажу?! Приятно будет?! — Ну а ты зачем лицом, а не руками ловишь? — «брат» пожал плечами, застыв на месте. — Я же тебе сказал держать, а ты глаза закрыл и стоишь — втыкаешь. — Ещё бы я не закрыл: ходишь по всему дому с голой задницей, хуем светишь. — Ну так ты туда не смотри тогда — делов-то! — напоследок Хэви снова сверкнул ягодицами и скрылся на лестнице, — Оденусь я, дурик… — скрипнула пятая ступенька, — «Писька, писька, писька». Одни письки у него на уме, а, казалось бы, такой умный и образованный человек! — пробубнил он себе под нос, пока его голос не скрылся за дверью комнаты.       Из кружки со сколотым краем тянуло горьким запахом кофе. На дне плескалась чёрная, остывшая субстанция, словно желая показаться живой, пригодной к употреблению. Рядом — сигарета, почти догоревшая. Дым от неё медленно поднимался к потолку и уносился в окно, растворяясь в прохладном воздухе и оставляя за собой тонкую серебристую паутину. В ушах гудел тихий рок, словно шепот ветра за окном, что гнусаво шуршал по веткам голых деревьев, покрытых инеем и оставляющих за собой прозрачные следы на стекле.       Я пытался выровнять дыхание и унять сердце. Живот сводило, будто кишечник сворачивало в тугую спираль. Я не чувствовал себя плохо, скорее… Тревожно. Дрожащей рукой я поднял кружку и сделал глоток давно остывшего кофе. Возможно, причина моего состояния заключалась в недосыпе и несбалансированном питании, не говоря уже об утреннем ритуале, что всегда выполнялся мной натощак. Или дело было в чём-то совершенно ином, непричастном к моему образу жизни? Я знал ответ. Вопрос лишь в том, пытался ли я отрицать очевидное или навязывал несуществующее?       Два месяца тишины. Я говорил себе, что так должно быть, что это само собой разумеющееся, что всё в порядке, что так будет лучше для нас обоих, что время само расставит всё на свои места. Так почему же я почувствовал себя таким глупым и обманутым, когда время наконец пришло? Два месяца я прокручивал в голове разные варианты того, как пройдёт наш первый разговор после затяжной тишины. Я представлял, что первое время Хэви будет избегать меня, тихо бубнить себе под нос во время разговора, отводить взгляд и мяться на месте, мечтая сбежать от меня как можно дальше. Но всё вышеперечисленное нисколько не было присуще «брату», наоборот — это я избегал его, бубнил себе под нос, отводил взгляд, мялся и хотел сбежать от него как можно дальше. Хэви разгуливал по дому голышом, но обнажённым почему-то чувствовал себя я. Неужели двух месяцев не было достаточно, чтобы отпустить и забыть события того вечера? Не было ни дня, когда я бы не вспоминал. Но с каждой перевернутой страницей календаря волнение, стыд и паника покидали моё нутро; я больше не трясся всем телом, когда перед моими глазами возникал образ «брата», одетого в мою футболку, устроившегося на моей кровати, опустившего голову на моё плечо.       Мне казалось, что тот вечер травмирует Хэви на всю жизнь. Но почему беспомощным и загнанным в угол при виде «брата» чувствовал себя я?       Выходной ощущался, как филлерная серия из аниме. Весь день я промаялся сущей ерундой, как будто находился в каком-то неясном ожидании, что призраком витало в воздухе. Я пытался отвлечься от мыслей, но никакое занятие не могло меня затянуть хотя бы на немного: ни «Resident Evil Village» на сложности хардкор (на самом деле мне просто так и не удалось уйти дальше битвы с Демитреску), ни перепросмотр всех серий «Тетради смерти», ни прочтение недавно купленного «Носферату» Джо Хилла, ни попытка готовиться к ЕГЭ.       Толстые сборники пробных вариантов я купил в начале учебного года, думая, что буду усердно учиться и тренироваться в выполнении задач при любом удобном случае. В результате моя покупка была использована лишь раз, после чего переехала на подоконник и собирала пыль всю осень. Задания пришлись для меня слишком лёгкими и однотипными, поэтому я прекратил вести записи на десятой странице. Родители, к слову, не настаивали на том, чтобы я посвящал всего себя подготовке к экзаменам и учёбе, безвылазно тыкая по кнопкам на «Решу ЕГЭ». Ещё бы. Они не хуже меня знали и понимали, что я сдам экзамены на максимальные баллы без истерик над пробниками, походов в церковь, свечек за здравие, репетиторов (СМС и регистрации бесплатно). Я не знаю, к чему родители меня готовили всю жизнь, но я был готов.       Мне было шесть лет, когда отец принялся таскать меня по всевозможным кружкам, где таких же, как я, детей обучали программе первого класса. В начале школьного учебного года отец завёл мне для каждого предмета по две тетради: черновик и чистовик. Так вот над черновиками я сидел до ночи, измазывая клеточки листов в слезах и соплях. Стоило мне совершить одну ошибку или «некрасиво» вывести буквы — отец вырывал страницу и заставлял меня переписывать всё заново. Он никогда не кричал и не поднимал руку, нет. Он сидел над душой, устроившись на табуретке позади моего стула, и пристально следил за движениями моей руки. Когда мне наконец удавалось идеально записать домашнее задание в черновик, отец клал на стол чистовик. Он был в такой же зелёной корочке. На передней стороне были старательно выписаны мои имя, фамилия, класс, школа и название предмета. Стоило тетради с шлепком оказаться на деревянной поверхности стола, как я тотчас приходил в ужас. Любая, пускай даже незначительная ошибка не была простительной: отец уходил в кабинет, после чего возвращался в мою комнату с новой зеленой тетрадью, куда мне поручалось переписать полностью содержимое предыдущего чистовика. Это касалось любого предмета. К концу первой четверти классная руководительница без особого труда могла узнать мой почерк из стопки сданных на проверку листов — буквы ровным строем заполняли каждую клеточку или линеечку, с сильным нажимом выведенные синей ручкой. Я так сильно давил на бумагу во время письма, что время от времени протыкал её насквозь. Отец приносил новый чистовик.       Я посещал кружок скорочтения, вёл тетрадь по правописанию и никогда не получал тройки, двойки или, тем более, колы. Да что там — даже оценку «хорошо» отец воспринимал, как что-то возмутительное.

«Ты можешь лучше».

      Если была такая возможность или получалось уговорить учительницу, после окончания уроков я шёл переписывать работу на пятёрку.

«Можешь ведь, когда захочешь».

      На летних каникулах уроки для меня не заканчивались: отец приносил учебники следующего года обучения и заставлял меня за день вызубрить один-два параграфа, выполнить задачи по теме в рабочей тетради. Вечером он возвращался с работы и проверял домашнее задание, задавал вопросы, а в завершение давал что-то вроде небольшой контрольной на десять пунктов. И если я допускал хотя бы одну ошибку, то на следующий день к новым параграфам и заданиям прибавлялись те, что были вчера. Я переписывал «контрольную» до тех пор, пока отец своей красной ручкой не выводил на полях цифру пять.       В конце третьего класса я стал круглым отличником и имел одну толстую папку, донельзя забитую грамотами: за конкурс на знание ПДД, за «Весёлые старты», за «Русский медвежонок», за «Британский бульдог», за конкурс чтецов, за конкурс «Самое красивое сочинение», за олимпиады по математике, окружающему миру, чтению. Я участвовал везде, где только было возможно, исключая вокальные и танцевальные мероприятия.       Отец перестал проверять за мной домашнее задание, покупать тетради по чистописанию и приносить учебники следующего года обучения в период каникул. Я перестал вести черновики, посещать скорочтение и с ужасом подмечать, что стрелка на циферблате доходит до шести часов вечера. С тех пор слежка родителей за моей учёбой выполнялась только через посредника, коим выступал дневник.       И всё равно этого было недостаточно.       За мои усердные старания, отличные отметки по всем предметам и стопки грамот мне не полагалось хотя бы незамудрённое, небрежно брошенное «молодец».

«Твоя учёба — это только твоя обязанность».

«Отличные оценки — это базовый минимум, который мы от тебя ожидаем».

«Ты делаешь это не для нас, а для себя».

      У меня не было друзей среди одноклассников, весёлых воспоминаний о каникулах и мотивации, чтобы хорошо учиться, но я зубрил, как проклятый, чтобы удостоиться одобрения со стороны родителей.       А потом в школу пошёл Хэви. Я ненавидел Хэви.       Хэви тоже имел черновик и чистовик, но Хэви не приносили новую тетрадь и не вырывали листы, когда он совершал ошибки — ему давали карандаш, чтобы зачеркнуть неправильно написанное слово. Хэви не посещал скорочтение — Хэви перед сном родители читали книги. Хэви не имел тетради по правописанию — Хэви было достаточно написать слова так, чтобы их можно было разобрать. Хэви не учился на пятёрки — ему было достаточно иметь четверки по основным предметам и тройки по остальным. Хэви не участвовал в конкурсах и олимпиадах — Хэви бегал по школьным коридорам с одноклассниками и после школы играл с друзьями в мяч. Хэви не учил летом программу следующего класса — Хэви уезжал к Чесу, гулял со сверстниками и катался на велосипеде.       Хэви не нужно было заслуживать любви. Хэви любили просто за то, что он есть.       Хэви лелеяли и обхаживали со всех сторон, стараясь дать ему всё то, в чём нуждается ребенок его возраста, взращивая в «тепличных» условиях.       Я был «пробником», из которого родители пытались сделать ёбанного вундеркинда, отрабатывая свои навыки воспитания.       Я не ненавидел родителей. Я любил отца, даже если его контроль меня травмировал. Я любил мать, даже если её молчание меня разрушало. Они не были ни плохими родителями, ни плохими людьми. Я не обижался на них и не винил в том, как прошло моё детство. Мне было всё равно. Единственное, чего мне не хватало — одобрения и, наверное, эмоциональной близости. Но я не ненавидел их.       Я ненавидел Хэви. Я ненавидел его за то, что мы такие разные и непохожие. Я ненавидел идти вместе с ним в школу. Я ненавидел забирать его из школы. Я ненавидел делиться с ним своей едой или своими вещами, потому что знал, что родители потребуют этого, не оставляя выбора; Хэви знал это тоже. Я ненавидел помогать ему с домашним заданием. Я ненавидел, когда он донимал меня и просил поиграть с ним. Я ненавидел, что он не стучался в двери моей комнаты. И больше всего я ненавидел, когда он называл меня гением: я никогда не был гением и никогда им не буду. Мой интеллект — это не Божий промысел и не чудо, а годы усердного обучения, тонны усилий и страданий. И этого не понимал никто.       Я не хотел, чтобы он был моим братом, и не считал его моим братом. В те времена, когда он на всё лето и на все зимние каникулы уезжал с Чесом восвояси, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Однажды я даже мечтал о том, чтобы Хэви больше не возвращался домой; я желал, чтобы он навсегда остался жить у Чеса, перевелся в другую школу и больше никогда не появлялся в моей жизни.       И лишь повзрослев я понял, насколько неправильны были те мысли. Хэви не был виноват в том, как относились ко мне родители, и в том, что ему повезло быть младшим ребёнком в семье. Он, в отличие от меня, не открещивался от своего брата и не испытывал презрения. Он, в отличие от меня, хотя бы видел во мне брата. Мне, как бы ни хотелось признаваться, было стыдно.       Исчезнуть должен был я, а не Хэви.       Я решил, что достигну совершеннолетия, закончу школу и уеду жить куда-нибудь очень далеко в другой город под предлогом поступления в университет.       Сначала мне хотелось стать патологоанатомом. Эта профессия казалась интересной и наиболее мне подходящей, ведь самые лучшие пациенты это те, кто уже не нуждаются в помощи и поддержке, которые я как раз никогда не умел оказывать. Я стал помешанным на медицине: учил латинский язык и анатомию, смотрел кучи видеороликов с демонстрацией аутопсии и интервью специалистов. Однако моё стремление поступить в медицинский университет улетучилось так же быстро, как и возникло. Как минимум, я бы потратил шесть лет, чтобы стать врачом общей практики, и ещё три года в ординатуре, чтобы стать патологоанатомом — в общем девять лет жизни. Как максимум — мне бы пришлось взаимодействовать с живыми людьми на практике вне зависимости от того, хочу я того или нет. Моя социальная батарейка всегда была крайне мала. Я не обладал ни эмпатией, ни состраданием, ни добродушием, ни самоотверженностью. Оценив свои возможности, предпочтения, сильные и слабые стороны, я пришёл к выводу, что в медицину лучше всего идти таким, как Хэви, если говорить о наборе моральных качеств. А я вот плане никуда не годился, даже в, банально, санитары.       Я не знал, куда буду поступать, и не знал, кем я хочу стать.       Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая серое, практически мазутовое небо в мягкие оттенки золотистого и розового. Красочные полоски света, словно нежные мазки художника на полотне, последний раз касались вечерних туч. Блики заходящего светила, превращая комнату в калейдоскоп мерцающих огней и теней, играли на замёрзшем стекле. Последние лучи, словно прощальные объятия, касались разбросанных на столе книг, оставляя на их страницах теплое сияние.       Я кинул пробники на подоконник, где они будут собирать пыль ещё пару месяцев, и потянулся на месте. Сгорбившись на стуле, я молча сидел около пяти минут и смотрел на закат. Как только горизонт поглотил звезду, оставив от неё лишь розово-оранжевые объедки в небе, я собрался с силами и встал, намереваясь занять себя чем-то полезным. В конце концов сил мне хватило лишь на то, чтобы сделать уборку, помыться и привести в порядок волосы. Раскинувшись на кровати, я некоторое время смотрел в потолок, почти засыпая, пока телефон не разразился уведомлениями. Пробежав глазами по содержимому сообщений, я быстро напечатал ответ.

«Сегодня не пойду».

      Включив беззвучный режим, я бросил устройство куда-то в сторону, расстегнул кофту, чтобы совсем уж не свариться под одеялом, и хотел уже расправить постель, как вдруг глухой стук по дереву нарушил тишину. — Заходи! — выкрикнул я, зачем-то поправив обратно край покрывала. — Нет, я просто хотел сказать, что пошёл, — послышался ответ по ту сторону двери. — Чего? ­– дисплей телефона показывал половину шестого вечера, — Куда ты пошёл? — тишина. — Хэви? Иди сюда!       Дверь так и не отворилась, поэтому, не ожидая ответа, я спрыгнул с постели, пронёсся сквозь комнаты и вылетел на лестницу. — Ну-ка пошли, — я схватил «брата» под локоть и потащил в свою комнату. Он действительно вырос и теперь был одинакового со мной роста. Ну и здоровая же у него стала рука! — Боже, чел, серьёзно? Ты хочешь поиграть со мной в «мамочку»? — В папочку, блять. — Ну можем в папочку, если хочешь, — Хэви выдавил из себя глупый смешок. Ну и придурок! Где он только понабрался этого дерьма?       Перейдя порог моей спальни, я резким движением развернул и кинул Хэви на кровать, захлопнул за собой дверь и прислонился к ней спиной. На самом деле мне не было известно, почему его поведение вызвало во мне столько негодования и зачем я остановил его. Он не сказал, куда хотел пойти. Шёл бы он в магазин, тренажёрный зал или на стадион, то так бы и сказал. Однако… — Куда ты намылился? — запах проклятого «Олд спайса», одеколона и шампуня, — Давно ты в магазин и на турники ходишь, как на свидание? — А я разве говорил, куда иду? — он откинулся на локтях назад и устало, вопросительно посмотрел на меня исподлобья. — Вот именно. Ты не сказал. Когда ты успел стать таким наглым? Хотя можешь не отвечать, мне всё равно. Куда ты со-.. — Когда, полагаю, ты два месяца делал вид, что меня не существует.       Укол совести вонзился в мою грудь. По всему туловищу неприятно закололо, что даже спёрло дыхание. — Да ты тоже, вроде как, не горел желанием со мной разговаривать. — к счастью я успел найтись с ответом до того, как паника успела настигнуть меня, — Ты точно никуда не пойдешь, пока не ответишь на мои вопросы. — Ты уверен? Послушай, может, конечно, ты и старше, но при большом желании я в любой момент могу встать и пойти, а ты даже при большом желании не сможешь меня остановить, потому что я не только догнал тебя в росте, но ещё и сильнее тебя физически. Но! — Хэви успел перебить меня до того, как я открыл рот, — Я не буду этого делать из уважения к тебе. Пока что. — Ты сам тянешь время. — я уже всё знал и понимал, но почему-то хотел верить, что интуиция меня обманывает. — Куда? — Чувак, ты же ёбанный гений! Мне действительно нужно объяснять? — Хэви вырос. — Я бы пошёл в таком виде выбрасывать мусор или в тренажёрку? Ты говоришь со мной так, будто никогда не проводил какое-то время в ванной и перед зеркалом, когда собирался пойти… на какое-нибудь увеселительное мероприятие, — он посмотрел на моё лицо, застывшее в гримасе раздражения, после чего вздохнул, махнув головой кзади, — Можно я уже просто пойду? — он указал рукой на дверь, которую я по-прежнему прижимал спиной, будто она могла сбежать в любой момент. — Нет, — отрезал я.       На кого или на что я был зол? На Хэви за то, что он вырос? На себя за то, что не заметил этого раньше? На родителей за то, что они бесконечно уезжали куда-то и не следили за младшим сыном должным образом? На сверстников «брата» за то, что склонили его к распитию алкоголя? — Хэви, ты никуда не идёшь, — сказал я, прежде чем скрылся за дверью. «Брат» соскочил с кровати и не торопясь побрёл за мной на первый этаж, — Ты занимаешься спортом, вот и занимайся им дальше, — я схватил две связки ключей, — Не надо слушать своих друзей, которые говорят, что алкоголь — это очень круто, классно, свага, плюс вайб… — я не сам очень понимал, что вообще говорил, — В этом нет ничего хорошего. Давай лучше, может, поиграем в «Контр страйк» или во что ты там играешь? — я закрыл входную дверь на ключ, убрал связки в карман кофты и направился обратно в комнату. — Ты ничего обо мне не знаешь, — он всё так же неспешно следовал за мной. И это было правдой. Я ничего не знал о нём. — Никто меня ни к чему не склоняет. Я пойду туда по своей воле, потому что я так захотел. А если говорить начистоту, то не тебе говорить о том, что алкоголь вредный. — Я пью, потому что умею. Я не буяню, когда выпью. Я знаю свой предел. Я не блюю и не вляпываюсь в неприятности из-за алкоголя, — я сел на постель в позе лотоса и как-то по-наставнически, невозмутимо посмотрел на Хэви, остановившегося напротив меня. — А почему ты думаешь, что эти высказывания не могут касаться меня тоже? — «брат» скрестил руки на груди и прислонился спиной к книжному шкафу. — Потому что ты ещё маленький пиздюк, которого разнесёт с одной капли. Тебе станет очень плохо, и ты сдохнешь послезавтра, — фыркнул я, — Если ты думаешь, что если я так делаю, то и тебе так можно тоже, то это не так. Если с тобой что-то случится, то ответственность буду нести я, как твой старший брат. — Как мило. У тебя проснулись ко мне родственные чувства? — Да-да, говори, что хочешь. Короче, ты никуда не идёшь. — Я напоминаю, что не стоит бросаться камнями в дом, сделанный из стекла, Ди. — Я напоминаю, что не стоит срать под дверь, которая открывается в обе стороны, Хэви. — Отдай мне мои ключи, пожалуйста, и я больше не буду утомлять тебя своим присутствием. — Я уже сказал, что ты никуда не пойдешь. — Ты действительно так считаешь? — Абсолютно.       Не прошло и секунды, как крепкие кисти рук Хэви больно обхватили мои запястья и резким движением надавили вниз, прижав к кровати. Я упал на спину и почувствовал, как ключи в кармане кофты врезались мне в спину. Он забрался сверху, широко расставив колени по обеим сторонам от моих бёдер, и очень серьёзно, пугающе властно заглянул в мои глаза. — Единственная причина, по которой я позволил тебе забрать ключи — это факт того, что я могу отнять их у тебя в любой момент, хочешь ты того или нет, без каких-то особых усилий, — одной рукой Хэви обхватил оба моих запястья, тем самым освободив вторую. — Что ты делаешь? — это было всё, что я мог выдавить из себя, когда кожей почувствовал, как пальцы «брата» мазнули вниз по животу к внешней стороне моего бедра. — Я собираюсь забрать свои ключи, — он шарил по карманам штанов (ненароком задевая всё, что было можно и нельзя), кофты, но связку так и не нашёл. — Хэви, отпусти меня и давай спокойно всё обсудим, — я, разумеется, мог сопротивляться, но почему-то не мог решиться. Я не хотел случайно ударить его. — Нам нечего обсуждать.       Рукой Хэви проскользнул под мою поясницу — я вжался в кровать. — Я бы предложил тебе пойти со мной, раз ты уж очень беспокоишься. Но как я могу позволить такому гению, как ты, приглядывать за таким идиотом, как я? — пальцы «брата» вжались в кожу на моей талии.       Я инстинктивно выгнулся и уставился на «брата», лицо которого находилось в паре сантиметров от моего. Рыжие пряди спадали на моё лицо, щекотали кончик носа. То длилось недолгое мгновение, пока Хэви резким движением не попытался перевернуть меня на живот. Я дёрнул наши руки вверх, и он шлёпнулся на меня, прижавшись всем телом. Я сдавленно прошипел сквозь зубы и не обращать внимания ни на то, насколько «брат» приятно пах, ни на то, насколько у него была твёрдая грудь, ни на то… Впрочем, это было неважно. Я не хотел думать об этом. Я этого не заметил. — Пойдём вместе, — это было не тем, что я желал сказать. Меня переполняли мысли и эмоции, которые, кажется, копились все те два месяца, а сейчас норовили выбраться, подкатывая ком в горле всё ближе и ближе к кадыку. Но я боялся.       Я так боялся показаться глупым и уязвимым. — Не бери с меня пример, если твоё желание сделать это основано на том, что это делаю я. Мы разные. Я делал это не потому, что хотел казаться «классным» и «взрослым», а потому, что… Мне это было нужно. Ты, может, не поймешь…       Моё сердце бешено колотилось, словно я был на грани инфаркта миокарда. Я не верил в то, что говорил. — Мне это тоже очень нужно, чувак. Прям жесть как. — Хэви, мне было нехорошо. — А кто говорил, что я чувствую себя хорошо?       Я не нашёлся с ответом. Мне действительно было мало известно о личной жизни «брата». Я не мог сказать наверняка, почему ему может быть нехорошо, но понимал, что это имеет место быть, ведь пубератат, как говорится, не щадит никого; даже оптимистичного и громкого Хэви, смотря на которого нельзя было даже подумать, что ему есть о чём беспокоиться и переживать. — Ты хочешь поговорить об этом? — вопрос, слетевший с моих губ сам по себе, заставил меня смутиться больше, чем поза, в которой мы находились, рука Хэви, что по-прежнему сжимала мою талию (если это вообще было можно назвать талией — так, обычная мальчишеская бочина). — Нет, я хочу пойти, — его глаза убедительно вцепились в меня. Свет тусклой лампы падал ему на спину, оставляя лицо в тени, однако я отчётливо видел то, насколько зелёная у него все-таки была радужка. Настолько зелёный цвет я видел, наверное, только в лесной чаще. Я не обратил внимания на то, что задумался насчёт того, что был бы не против заблудиться. — Я не отпущу тебя одного. — Я никогда не был против того, чтобы быть с тобой.       Я отвернул голову, поджав губы, и обратил свой взгляд в сторону. Со стола кружка со сколотым краем сказала мне: «Допрыгался». — Дай мне пять минут. — Отлично, — хватка исчезла, Хэви послушно сел на край кровати, прижав ладони к коленям. Я же принялся потирать запястья, сведённые белым шумом в местах, где их сжимал своими руками «брат». В боку жгло и горело — должно быть, останутся даже следы. — Выйди, мне надо переодеться и накраситься. — Зачем? — Хэви вскинул бровью. — Что «зачем»? Зачем краситься? Мне нравится. А чт-.. — Нет, зачем мне выходить? — Я буду переодеваться. — И? — Я буду голый. — Опять ты со своими письками… — сказал Хэви, хлопнув себя по коленям, после чего вышел из комнаты.       Как только дверь закрылась, я выдохнул и схватился за воротник футболки. На ватных ногах добрался до шкафа и достал вещи. Трясущимися руками накрасил веки чёрными тенями. Меня трясло и тогда, когда мы вышли из дома.

«Ну и дубак! Должно быть, это с окна так дует», — подумал я, накинув на голову капюшон.

      Небо висело тяжёлым свинцовым сводом. Вечер опустился на город тяжёлым одеялом, скрывшим всё под своей унылой пеленой. Серые многоэтажки стояли в ряд. Фасады казались безжизненными, словно заброшенными в безмолвной тоске декабрьского позднего вечера. Окна, тускло мерцающие в сумраке, отражали редкие проблески света, словно глаза, смотрящие в пустоту. Мокрый асфальт блестел под уличными фонарями, словно зеркало, отражающее бесконечно чёрное небо. Аллеи, покрытые влажными листьями, казались безжизненными коридорами, ведущими в никуда. Ветви клёнов, обвисшие и голые, тянулись к небу, словно протянутые к забвению руки. В этом сыром, гнетущем вечере всё казалось застывшим, словно время остановилось, чтобы наблюдать за унылой симфонией серых теней и мокрых улиц, погружённых в бесконечную тьму. Тишина была прервана лишь редкими звуками капель и тихим шорохом ветра, пронизывающего пустоту. И нашими с Хэви шагами. — Я удивлён тому, что иду пить с тобой. — Не со мной. Тебя ведь ждут друзья. Я просто… Буду за тобой приглядывать. Иногда. — Ты угараешь? Они напьются уже через пять минут и забыть забудут о том, что я пришёл. — В любом случае, Хэви, тебе следует держаться с ними. — А если я хочу быть с тобой? — Я буду рядом.       Хэви замер, застряв в проёме между подъездом и дверью, после чего нырнул на тёмную площадку, позволив сказанным мной словам раствориться во мраке.       Свет неоновых ламп играл тенями и бликами на лицах. Музыка громко раздавалась в каждом углу квартиры, стараясь заполнить собой пространство и сжать его до размеров сингулярности. Звон стекла, смех, крики и несвязный поток слов растворялись в шумной толпе, осадком растворяясь в пустующих комнатах. Обстановка воистину разбавляла серые, унылые будни. Пятничный вечер потерял счёт времени. Динамики долбили прямо в мозг, прямо в душу, вбивая каждое слово; заставляли всё глубже погружаться в эту тягучую атмосферу всеобщей расслабленности и вседозволенности, что проникала в тебя, как только ты переступал порог. Однако сегодня ни о какой «расслабленности» речи идти и не могло — я постоянно искал взглядом Хэви, не обращая внимания ни на что другое. Иногда, когда взгляд изумрудных глаз встречался с моим, я чувствовал волну жара по телу. Наверное, мне стоило быть полегче с пивом.       «Брат», устроившись в углу комнаты среди своих друзей, кажется, здорово проводил время и неплохо баловался с градусом. Когда мы только пришли, он выпил две банки бутылки «Мельника». Потом он опрокинул две рюмки виски «Jack Daniel’s». Сейчас он наливал себе бокал «Сангрии».       Опустошив содержимое сосуда, Хэви с характерным звоном стекла поставил его на пол. Как-то неприлично, вульгарно он слизал языком алую каплю, стекавшую с его губ. Заливаясь смехом, девица со светлыми волосами и внушительными размерами прильнула к плечу «брата», погладив его по рыжей макушке.       Я почти подавился пивом, когда в этот же момент взгляд зелёных глаз встретился с моим. Едва ли мне удастся чётко описать то, что было ощутимо мной в этот момент: возмущение, гнев или отвращение. Мы смотрели друг на друга, не отводя взора. Я, нелепо уставившись, смотрел в поисках ответа. Он, кажется, улыбаясь, смотрел в поисках реакции. Спустя это мгновение, пусть и короткое, я отвернулся, придвинув к себе стопку и бутылку настойки. Мне хотелось поднять голову и выяснить, что эти двое вытворяют дальше, но внутренний дисклеймер в голове не позволял мне забывать о том, что нельзя терять лицо и начинать выбирать между тем, чтобы отрицать очевидное и навязывать несуществующее.       Я знал ответ.       На четвертой рюмке «Ягермейстер», обжигая стенки гортани, пошёл на удивление хорошо и без «запивона». Этиловый спирт ударил в голову, маска недоступности стала трещать по швам. Я снова посмотрел на Хэви.       Синий свет неоновых ламп поглощал любые яркие цвета, превращая их в кислотно-кричащие тона или, наоборот, тускло-тёмные, но даже в этой непроглядной агрессивной синеве я видел, какие у Хэви всё-таки рыжие-рыжие кудри. Прядь, приглаженная кзади, слетела с его головы, растекаясь по спине и закрыв профиль. Он небрежно смахнул её, открыв моему взору лицо. В мраке ламп черты лица Хэви выглядели ещё более привлекательно. Прошло всего два месяца, а скулы, подбородок и веки стали ещё более выразительными, мужественными (сексуальными). Несмотря на то, как Хэви погрубел, он всё ещё обладал приятной и симпатичной внешностью, однако я не мог разглядеть в нём ни младшего, ни брата. Он сделал глоток пива. Капелька влаги со стеклянной поверхности банки, как и утром, сбежала вниз по его шее, остановившись на кадыке.       Выпив пятую рюмку «Ягермейстера», я больше не ощущал на языке и внутренних поверхностях щёк вкуса «Доктора Мома» и спирта. У «Ягермейстера» появился вкус того, что Хэви хочет знать моё мнение насчет его подружки.       Шатаясь, я смог принять неустойчиво-вертикальное положение в пространстве, после чего потихоньку вылез из-за стола. Но, к счастью или сожалению, сомнения охватили мой разум непрерывной каруселью из страхов и опасений. Я ненавидел быть уязвимым. Доверие — это слишком хрупкая, словно сделанная из сахарного стекла, вещь, которая всю жизнь представлялась мне непозволительной роскошью.       Я желал поделиться с ним всем, что думал и чувствовал. Мне хотелось хотя бы немного быть собой и не выбирать слова. Меня изрядно утомила та тишина, что пленяла мой разум долгие годы. Но невидимая стена не позволяла преодолеть ту пропасть безмолвия, что мне довелось выкопать своими же руками. Прихватив бутылку «Ягермейстера», я пошёл прочь. Моя тень накрыла компанию Хэви и скрылась во мраке стен квартиры. Нырнув в тёмный коридор, я ориентировался в пространстве лишь за счёт голосов и смешков, звучавших тут и там из углов дома. Украдкой пробравшись в спальню, я тихо закрыл за собой дверь. Щелчок замка растворился в потоке бессвязных слов и музыки.       На балконе, к счастью, никого не оказалось. Щелчок зажигалки. Пальцы, указательный и средний, поднесли сигарету к губам, едва коснувшись их. Ярко-оранжевый огонёк выпускал белёсые разводы густого сигаретного дыма, кружащиеся вальсом в полумраке балкона.       Сегодня я хвалился Хэви о том, насколько мой организм устойчив к спиртному. И сегодня же оказалось, что то было лишь мифом. Я поставил локоть на подоконник и упёрся подбородком в ребро кисти. Голову приятно кружило, однако желудок, свернувшийся по неведомым мне причинам в трубочку, однозначно не вызывал у меня хороших ощущений. Я никак не мог выкинуть из головы Хэви. Мне казалось, что думать о нём так часто и долго неправильно. Я убежал себя в том, что так получается только из-за того, что у нас произошёл серьёзный конфликт, что не мог не оставить после себя осадок. Мне хотелось считать, что это пройдёт и однажды мне станет всё равно на то, что было тогда, что есть сейчас и на то, что будет потом.       Я всё знал.       Дверь балкона отворилась, впустив внутрь поток тёплого воздуха, принёсшего с собой запах спирта и сигарет. — Не помешаю? — Никак нет.       Хэви остановился в паре сантиметров от меня, прислонившись спиной к подоконнику, и принял сигарету из моих рук.       Никотиновый дым проникнет через дыхательный путь в главные бронхи; потом в долевые бронхи, после — в сегментарные, а там уже и в терминальные, достигая дыхательных бронхиол и альвеол. Никотин, попадёт в плазму крови, проникнет через гематоэнцефалический барьер в мозг. За какие-то пару секунд огромные концентрации ацетилхолина, дофамина, адреналина и кортизола приведут Хэви в предсмертное состояние. Он судорожно закашляет, согнувшись в три погибели. Тошнота встанет комом в горле, а глаза сильно заслезятся. Голова словно нальётся металлом, сделавшись донельзя тяжёлой. Тело в миг станет ватным, будто невесомым. И на фоне всего этого молодой человек, пусть и совсем малость, почувствует… Мимолётное удовольствие?.       Нет.       Хэви выдохнул так же легко, как и вдохнул. — Что-то не так? — спросил он и затянулся снова, обратив ко мне взгляд зелёных глаз.       Я взял в руки бутылку «Ягермейстера» и сделал глоток прямо из горлышка. — Почему ты..?       И этот глоток на вкус был, как мысль, что я хочу знать о нём всё. — Ты действительно думал, что у пробежек в пять часов утра нет повода? — Хэви выпустил изо рта струйку дыма, — Или, может, тебе казалось, что, если я хожу в зал или на турники, у меня не может быть вредных привычек? — он усмехнулся, зажал меж пальцев сигарету и прислонил её к моим губам, чуть коснувшись их, — Ты ничего обо мне не знаешь. — Почему? — это всё, что я мог и хотел узнать.       Он не ответил. Зелёное горлышко прильнуло к губам «брата». Он сделал жадный глоток, словно скитался по пустыне долгие-долгие годы. — Ты не поймешь.       И мы курили в тишине, словно стали частью наступившей ночи. «Ягермейстер», передаваемый из рук в руки, мягко мерцал в свете уличных фонарей. Сизая вуаль тлеющего «Чапмана» медленно рассеивалась в прохладном воздухе, смешиваясь с запахом дерева и горького спирта. Ветер за окном, старым и чуть скрипучим, поглаживал стекла и шептал что-то заиндевевшим ветвям. — Ты меня, конечно, извини, но я думаю, что тебе рано обжиматься. — Ты о чём? — спросил Хэви, повернувшись ко мне. Я не заметил, как мы вдруг оказались настолько близко друг к другу, что почти соприкасались губами. Я чувствовал его дыхание на своём лице. — Вы бы ещё потрахались прям там, — не отводя глаз ответил я, — То, что ты теперь умеешь целоваться, ещё не значит, что надо применять полученные знания на ком попало. — Кажется, ты первым установил табу на упоминание того случая, — он не прерывал со мной зрительный контакт. — Хорошо, а на ком нужно применять то, чему я научился?       Я всё знал.       Хэви был моим родным братом, даже если я не ощущал должной родственной связи. Пойти на поводу у того, что я чувствовал, было ничем иным, как непростительной ошибкой, которая могла разрушить не только мою маску неприступности, но ещё и семью. — Я не знаю.       Я всё знал.       Мне нравились очертания мышц и запах проклятого «Олд Спайса». Мне нравилось, как светились на солнце его рыжие пряди волос. Мне нравились его идиотские шутки. Мне нравилось выражение его лица, когда он злился или был максимально серьёзен. Мне нравилось то, как он умел сочетать в себе невозмутимость и способность говорить умные, весомые вещи. Мне нравились его ямочки на щеках, когда он улыбался. Мне нравилось, что он внимательно слушал меня вне зависимости от того, что я говорил; ему действительно было интересно. Мне нравились его руки, украшенные узором вен. Мне нравились его бездонные зелёные глаза — этот дремучий лес, в котором я так опасался потеряться. Мне нравилось, что рядом с ним я мог не бояться быть собой. Мне нравилось, что он был младше меня. Мне нравилось, что он превосходил меня физически и мог заставить делать всё, чего пожелал. Мне было стыдно, но мне нравилось. Я не мог сопротивляться этому, как сейчас, но и не мог позволить себе того, чего желаю. — Пойдём домой, уже поздно, — сказал я, первым прервав зрительный контакт.       Я протянул руку к ручке двери, но Хэви опередил меня, опустив её вниз, тем самым заблокировав вход на балкон с обратной стороны. Одной рукой он обвил моё запястье, а второй задёрнул шторы. — Почему ты всё время хочешь убежать от меня? Я тебе противен? — Ты не противен мне.       Меня не тошнило — живот сводило от волнения.       Я до потери сознания боялся быть откровенным. Я не хотел звучать сопливо или жалко. Мне было мерзко от одной мысли о том, что Хэви станет сострадать мне. — Хэви. — Почему ты меня ненавидишь?       Его язык заплетался, но последний вопрос прозвучал достаточно чётко и требовательно. Я терзался. Он по-прежнему держал меня за руку. — Я не ненавижу тебя. — Тогда почему ты делаешь вид, что меня не существует? Ты относишься ко мне пренебрежительно, будто я совсем ничего не значу для тебя. Ты не чувствуешь ко мне родственной связи и не считаешь меня своим братом? — Хэви, я… — Хорошо, я разделяю то же самое, что и ты. И у меня есть веская на то причина, но, если я назову её тебе прямо сейчас, то ты, наверное, едва ли мне поверишь.       Он опрокинул бутылку настолько высоко, насколько это было возможно, поглотив остатки спиртного на дне, после чего поставил её на холодный подоконник и так же, как и тогда, вульгарно, как-то пошло заправил волосы назад. Его рука, тёплая и сильная, потянула меня вперёд. Я не сопротивлялся. — Я не такой, каким хочу казаться, — ком в горле растворился, унеся с собой и остатки холодного голоса разума. Мне никогда не было так легко, как сейчас, — Ты всё время называешь меня гением, пускай и в шутку, но это не так. Я не гениальный, не безразличный и не неприступный, — я оказался зажатым между подоконником и Хэви. Былые смущение и паника испарились, уступив место чувствам, раннее мне неведомым, — Ты будешь огорчён тем, какой я человек на самом деле.

«Выбирать между тем, чтобы отрицать очевидное, и тем, чтобы навязывать несуществующее».

— Впрочем, забудь. Не хочешь домой — хорошо. В любом случае… Блондиночка наверняка тебя уже заждалась.       Я попытался выбираться и обойти Хэви, намереваясь покинуть балкон. — Да, ты действительно не гениальный человек, — ответил Хэви, дёрнув меня за локоть назад.       Я старался вести себя спокойно и сдержанно, словно происходящее здесь и сейчас было чем-то обыденным, естественным, само собой разумеющимся. Но, как бы я ни усердствовал, дрожь в руках, покрасневшие мочки ушей и бегающий взгляд выдавали во мне лжеца. Это был полный провал, безоговорочная капитуляция.       Я знал, что мне стоило быть настойчивее и увереннее — освободиться от его руки на моём предплечье и удалиться прочь.       Я не хотел.       Я так не хотел, чтобы этот момент и эта ночь растворялись в потоке времени. Я ещё никогда не чувствовал себя таким нужным и важным. Хэви не врал мне — это правда. Его бездонные зелёные глаза не были способными на ложь. Я знал, что он всё знает. Всё такие же тёплые, как и тогда, губы, прильнули к моим.       Я не сопротивлялся?       Хэви, вцепившись пальцами в мои плечи, прижал меня к себе, и в этом его действии было столько чувств, сколько мы оба никогда не смогли бы описать словами. Я таял, терялся, млел в его объятиях, не думая более ни о чём, что беспокоило меня раннее. Его крепкие, жилистые руки опустились ниже, цепляясь за талию, блуждая по бёдрам.       Я не сопротивлялся.       Язык, тёплый и влажный, проник внутрь моего рта, бессовестно изучая каждый его уголок и каждую пломбу зубов. Я внимал его изгибам, поворотам, впитывая в себя вкус «Ягермейстера», шоколадного «Чапмана» и… металла? Языком я «нащупал» шарик штанги, тщательно исследовав пирсинг со всех сторон. И как только я мог не заметить?       Хэви прервал поцелуй первым, прильнув ко мне лбом. Его тяжёлое дыхание щекотало нос и оседало на моих губах, опьяняя больше, чем весь самый высокоградусный алкоголь в мире. Я смотрел в его глаза и всё в них видел. Спустя пару секунд он снова затянул меня в поцелуй ещё более чувственный, чем когда-либо. Я льнул к нему, царапал спину и бормотал что-то невнятное, стоило нам отпрянуть друг от друга лишь на мгновение.       Я не знал, какие секреты таил Хэви и то, как открыть ему свои. Я не знал, что будет после того, как мы вернёмся домой. Я не знал, как мы вообще сможем «отлипнуть» друг от друга хотя бы на минуту. Я не знал, что встречу утро следующего дня с человеком, которого по великой глупости называл своим «братом».       Но я знал точно, что сейчас, тогда и в далёком будущем у меня никогда не будет ближе никого, кроме Хэви.

«Позже подумаю о том, какой я мудак».