Порнофильмы

      Снег скрипел под подошвами, как скрипит чистая посуда, если с лёгким нажимом провести по ней пальцами. Тишина, поглотившая город, пожирала своей уродливой, с острыми клыками пастью этот скрип, едва ему стоило раздаться. В ушах звенело.       Фонари стояли вдоль улицы, как равнодушные свидетели, отбрасывая тусклый, жёлтый свет. В этом свете снег казался не белым, а грязно-серым. Тени вытягивались и ломались под ногами, и мне казалось, что они двигаются не совсем так, как должен двигаться свет.       Я остановился на секунду, просто чтобы убедиться, что скрип исчезнет, если я перестану идти. Он исчез. Но вместе с ним исчезло и ощущение, что я вообще существую здесь, в этом месте.       Где-то далеко, слишком далеко, чтобы определить направление, раздался глухой, как удар по пустой бочке, стук. Я вслушался, задержав дыхание, но он больше не повторился. Мне показалось. В этой тишине было слишком много места для того, чтобы в ней появлялось то, чего нет.       Я снова пошёл, и скрип вернулся; уже не такой резкий, будто он устал от собственного существования. Каждый шаг звучал чуть тише предыдущего, или мне просто хотелось в это верить. Я поймал себя на мысли, что боюсь остановиться снова. Не из-за темноты, не из-за пустой улицы, а из-за того, что тишина, если дать ей время, начнёт заполнять меня изнутри так же, как она заполнила этот город. И тогда уже не будет разницы, иду я или стою. — Какой ещё бухгалтер? — Бухгалтер, милый мой бухгалтер, — пропела Анжелика, мечтательно уставившись в немую бездну над нашими головами. — Ну а что ещё я должна была ответить? Представь, если бы я сказала правду: твой отец посчитал бы меня такой же балбеской, как ты, и вряд ли был бы рад нашей дружбе! Теперь хотя бы у него появится надежда, что я тебя «вразумлю», и ты обязательно захочешь тоже куда-то поступить, — она легонько ударила меня в плечо, — И ещё теперь я могу приходить к тебе в гости, даже если твои родители дома. — Ага, — фыркнул я, покосившись назад. Хэви и Лиф плелись сзади, совершенно не обращая на нас внимания, и что-то обсуждали. От злости и обиды сводило скулы, — Только теперь они думают, что ты моя девушка. — А минусы будут? — Анжелика вскинула бровь, — Когда у меня снова появится девушка, я обязательно приглашу тебя знакомиться с моими родителями, чтобы они думали, что ты мой парень, — за нашими спинами раздался смех, — Ну или Хэви, если ты против такой авантюры. Хотя, наверное, он мне откажет, а то вдруг Лиф приревнует? Да и сам он, наверное, вряд ли бы захотел ей давать повод сомневаться в своём выборе. Хороший он всё-таки… — Ты вообще о чём? — раздражённо выпалил я. Моя подруга на долю секунды остановилась, уставившись на меня с непониманием во взгляде, — Они не встречаются. — Разве? — неуверенно шагнув ко мне, она сравнялась и мы снова побрели по редко освещённой улице бок о бок, — Мне кажется, что между ними что-то происходит. Так показалось и твоим родителям тоже. — Они не встречаются, — повторил я, но уже тише, с остатками проглочённой злобы на языке.       Я знал, что это звучит не как утверждение, а как попытка удержать что-то на месте.       Я снова посмотрел назад. Хэви улыбался. Не той своей нарочитой, дурашливой улыбкой, которую он показывал всем, а другой: спокойной, мягкой, почти незаметной. И сейчас она была направлена не на меня.       В груди стало тесно, будто что-то сжалось и не собиралось разжиматься. Я попытался вдохнуть глубже, но воздух показался слишком холодным и колким, отчего только сильнее защипало внутри.       Это было глупо, нелогично, необоснованно, почти унизительно. У меня не было права на это чувство. Я смотрел, как он идёт рядом с ней, как наклоняет голову, как слушает. Складывалось впечатление, что это было что-то естественное, что-то нормальное, что-то само собой разумеющееся.       Я почувствовал, как сводит скулы сильнее, как пальцы сами собой сжимаются в кулак в кармане. Хотелось отвернуться, перестать смотреть, но взгляд возвращался снова и снова, будто я сам себе не доверял, будто должен был убедиться. Где-то глубоко, под этим раздражением, под гневом, под попытками списать всё на проклятое «показалось», сидело что-то другое, тихое и неприятно честное.

Страх.

      Я поймал себя на том, что пытаюсь разложить это чувство на части, как задачу по математике. Ревность не ощущалась чем-то цельным — скорее, это была смесь. Липкая, тёплая, с примесью чего-то кислого смесь. В ней было слишком много всего: раздражение, злость, уязвлённость, и под этим — страх, который стоял в стороне и ждал, пока я сам на него посмотрю.       Я мог продолжать делать вид, что ничего не происходит, ведь это был самый простой вариант: обесценить, отмахнуться, свести всё к «мне показалось»; сказать себе, что это просто совпадение, что люди имеют право разговаривать друг с другом, и в этом нет никакого скрытого смысла. Это позволило бы сохранить видимость контроля.       Я мог бы не трогать, не вскрывать, не рисковать.       Я мог пойти начать наблюдать, а, если быть точнее — продолжить. Ловить детали, анализировать, искать подтверждения или опровержения. Мог бы превратить всё в систему, в сбор данных, в холодное исследование. Но я фишка заключалась в том, что чем больше смотришь, тем больше находишь, даже если находить нечего. Особенно, если находить нечего.       Я мог бы спросить прямо, без обходных манёвров — самый логичный и самый невозможный одновременно вариант. В таком случае мне придётся не только услышать ответ, но и признать, что у меня вообще был вопрос, а, значит, признать и всё остальное.       И ещё я мог бы выбрать вариант, который казался самым честным и самым неприятным: начать разбираться с собой. Не с тем, что происходит снаружи, а с тем, почему это вообще меня задело: почему именно так и почему настолько.       У меня есть друзья. У меня есть лучший друг. У меня есть возможность гулять, переписываться и проводить время вместе с Анжеликой. Разве Хэви не имеет право на ровно то же самое, но с Лиф? В конце концов, если говорить без утайки, это я говорил о том, как важно не концентрировать свою жизнь на одном человеке и сохранять социальные связи с другими людьми тоже. И если данное утверждение, сказанной мной же, будет применимо только ко мне, то это уже, выходит, двойные стандарты, а я — тиран.       Хэви не рассказывал о том, что они с Лиф общаются. Но действительно ли стоило искать в этом скрытый смысл, подвох, намёк на обман и предательство? Хэви в самом деле много с кем общался и состоял в приятельских отношениях. И даже если на самом деле Хэви нравился Лиф, значило ли это хоть что-то? Нет повода переживать о том, любит ли кто-то Хэви кроме меня, потому что он любил только меня.       Только меня, так ведь?

***

      Апрельские лучи солнца нагревали комнату до температур, обычно присущих русским баням или саунам. Я, наконец устав от духоты, в которой мы, словно в котле, варились порядка часов трёх, преодолел лень и открыл окно. Прохлада хлестнула по лицу. Вместе со свежим воздухом в помещение проникло пение птиц на деревьях. Я замер на секунду, не отходя от подоконника.       Всё вокруг, казалось, вздохнуло. Застоявшийся жар начал отступать: лениво, неохотно, как человек, которого вытолкнули с насиженного места. Запахи тоже сменились, и тяжёлый, пыльный, пропитанный потом воздух растворялся.       Я провёл рукой по влажной шее. Рубашка неприятно прилипала к спине. Отойдя от окна, я задёрнул шторы. — Нет, верни обратно, — настойчиво, почти ругательно проворчала себе под нос Анжелика, стукнув по столу ручкой, — Итак без продыху горбимся над этими бумажками! Хочется, всё-таки, хотя бы через окно почувствовать, что сейчас весна, каникулы… А не только вот эти вот экзамены. — Давай перерыв, — я вздохнул, развдивнув шторы в стороны, после чего разлёгся прямо на полу посреди комнаты, — Сил уже нет.       Анжелика протёрла глаза, кажется, совсем позабыв о том, что накрасила ресницы тушью. Два коричневых круга размазались по её лицу, придавая внешнему виду ещё большей усталости. Она, сонно поморгав, уставилась на руки, разглядела следы косметики на коже и, пробубнив себе шёпотом какое-то скверное слово, улеглась на пол рядом со мной. — Какой смысл вообще в том, чтобы решать одни и те же задачи для галочки?! Мне кажется, что совсем скоро я буду писать ответ автоматически просто потому, что вызубрила его. — она, некоторое время помолчав, продолжила, — Схуяли я вообще должна доказывать, что треугольник — это, блять, треугольник, если по треугольнику итак видно, что он треугольник?! Одно дело было бы, если бы я была слепа, и не видела, что это треугольник, ведь тогда бы действительно пришлось устанавливать, правда ли это треугольник, используя только вводные данные, формулы и теоремы. Но, сука, я ведь не слепая, — она тяжело вздохнула, чуть ли не станая от крайней степени утомления, — Где кола? — В холодильнике, — сквозь сон ответил я.       До экзаменов осталось меньше трёх месяцев. После каникул нам предстояло выбирать предметы для сдачи, чаще посещать консультации и дополнительные занятия, репетировать какие-то там школьные вальсы для последнего звонка и заниматься прочей абсолютно бесполезной и утомительной чепухой.       Родители со мной по поводу поступления больше не разговаривали с февраля месяца. Всё затихло. Мама вела себя как обычно: время от времени звала нас всей семьёй сходить куда-нибудь прогуляться или посмотреть кино. В результате ей никогда не нравилось то, что показывали в кинотеатрах, и мы, набрав еды, ехали домой смотреть фильмы, исходя из её личных предпочтений. Но, справедливости ради, вкус у мамы был отменный!       Пару раз в месяц всё так же в гости приезжали Чес и тётя Анна: не то, чтобы их встречи как-либо касались нас, но с их приездом в доме всегда становилось как будто бы чуть живее, веселее, комфортнее. Я знал, почему так происходило.       Отец. Он делал вид, что ничего не переменилось. Он не стал игнорировать, избегать, бросать косые взгляды на меня. Он не стал игнорировать, избегать или бросать косые взгляды маме или Хэви. Он не стал игнорировать, избегать или бросать косые взгляды Чесу или тёте Анне.       Он всё ещё просыпался следующим после Хэви. Он всё ещё готовил для нас всех. Он всё ещё работал. Он всё ещё участвовал в семейной жизни и встречах с друзьями. Он всё ещё делал субботними утрами уборку, громко включая музыку. Он всё ещё время от времени звонил мне, оповещая о чём-либо или прося о чём-либо.       Но его лицо не было «всё ещё». Если раньше его глаза и улыбка были просто жутковатыми, сломанными и неестественными, то теперь они вызывали во мне что-то иное, чужеродное, угрожающее. Его улыбка и глаза выражали то, что он находился на грани чего-то такого, от чего его до тех пор уберегал Господь Бог.       Или мне казалось? — Почему ты не разрешаешь своему брату посидеть с нами? — спросила Анжелика, как только дверь в комнату закрылась позади неё. Она сделала жалобное выражение лица и застыла в проходе. — Во-первых, мы решаем пробники за одиннадцатый класс, потому что я учусь в одиннадцатом классе — звучит логично. Ты… Ну ты просто машина — считай, что «чат GPT» — поэтому тебе ни к чему решать пробники за девятый класс. А ему-то что тут с нами делать со своими пробниками за девятый класс? — она виновато похлопала глазками, всё ещё умоляя меня взглядом, — Во-вторых, он сам нихрена не готовится, и нам тоже готовится не даст. — А какой нам с тобой прок решать по сотому кругу одно и то же? Мы ведь итак уже ответы вызубрили, так почему бы не расслабиться? Да и… Всё равно будем решать то же самое на дополнительных занятиях, — я, закатив глаза, цокнул, — Ну перестань! Ему там одному так грустно и одиноко! — Ну конечно! — процедил я сквозь зубы, — Потому что подружка его сегодня занята и не может прийти, — язык не повернётся назвать имя. — Да что ты к ней так прицепился? Сам ведь говоришь, что она тебе нисколько не нравилась. Так что случится плохого, если у них что-то да завяжется?       С тех самых пор, как стало известно, что никакая Лиф не лесбиянка, о чём я с самого начала и догадывался, Хэви стал проводить с ней всё больше и больше времени. Они виделись так же часто, как и мы с Анжеликой, только была одна единственная существенная разница между нами с ними.       Анжелика любила женщин и исключительно женщин. Её никогда не интересовали мужчины в романтическом плане, поэтому нельзя было даже предположить ситуацию, где ей бы вдруг взбрело в голову, что из нас вышла бы хорошая партия.       Я любил исключительно Хэви. Я понятия не имел о том, могут ли мне нравиться другие женщины или другие мужчины, и не хотел иметь об этом понятие в будущем. Даже теоретически нельзя было представить, что я когда-либо подумаю о том, что вон тот парень или вон та девушка выглядит привлекательно и сексуально.       Хэви нравились женщины. Доподлинно неизвестно, был я исключением из правил или нет, могли бы ему понравится другие мужчины или нет, но одно я знал точно — на красивую женщину, если она ему понравится, эрекция у него вполне могла бы произойти.       Лиф нравились мужчины. Нет, даже не так. Лиф нравился Хэви.       Красивая. Забавная. Весёлая. Интересная.       Если мне самому однажды показалось, что она мне симпатична, то по какой причине Хэви не могло показаться ровно то же самое?       Я выбирал уважать свой выбор, уважать выбор Хэви и уважать Хэви. Какой прок от отношений, если, находясь в них, ты не готов доверять себе и своему партнёру? Если всё время жить в страхе и опасениях, то намного проще и разумнее тогда будет не находиться в отношениях вовсе. Страх, как и правда, не разрушает отношения сам по себе, а лишь проверяет, готовы ли они были его выдержать.       Да, Хэви ходил в гости к Лиф. Да, Лиф приходила в гости к Хэви. Да, они общались. Да, они играли. Да, они гуляли. Но ведь мы с Анжеликой делали ровно то же самое.       Разве мог бы я запретить Хэви что-то?       Я полюбил его таким, какой он есть: шумным, весёлым, общительным. Разве правильно было бы теперь всё это в нём уничтожать, прятать от посторонних глаз и приглушать в угоду себе, боясь, что кто-то ещё тоже это в нём заприметит? Люди — не пластилин, из которого можно лепить что угдно. Или ты принимаешь партнёра полностью, какой он есть и какой он был, или не принимаешь вовсе, не воротя носом перед тем, что тебе нравится, а что не нравится. — Пусть заходит, — фыркнул я, поджав губы. Как бы ни были логичны мои мысли и устои, с чувством обиды и ревностью мне всё равно было тяжко справиться.       Хэви напоминал мне, как бы сопливо ни звучало, апрельские лучи солнца, что упрямо пробивались даже сквозь плотную ткань штор. Стоило ему зайти — вся комната наполнялась светом и теплом. Не хватало только ебучих птичек, которые кружили бы вокруг да около него, как будто Хэви — сбежавшая из «Диснея» блядская принцесса.       Я ловил себя на том, что раздражался даже на это сравнение в собственной голове — слишком мягкое, слишком снисходительное к нему. Но избавиться от него не получалось, ведь оно прилипало, как запах, который невозможно выветрить, сколько бы ни открывал окна.       Конечно, блять, я обижался, ревновал и злился. Это поднималось внутри быстро, без предупреждения, как температура. Иногда достаточно было того, как он смеялся не со мной или как смотрел куда-то мимо, будто я в этот момент становился лишним элементом в его поле зрения. Но стоило ему приблизиться — всё это начинало расползаться. Не исчезать, нет, а, скорее, терять форму, становиться чем-то менее определённым, менее острым.       Разве могу ли я долго воротить носом в его присутствии, когда он так естественно и непринуждённо обволакивает всё пространство вокруг себя необъяснимыми весельем, комфортом и атмосферой праздности. Я пытался удержаться: отводил взгляд, упирался в любую точку — в стену, в окно, в край стола — лишь бы не смотреть на него. Но это было бесполезно.       Хэви смешной и забавный. Не в том простом, очевидном смысле, когда кто-то просто шутит. Хэви мог не делать ничего, и всё равно казалось, что рядом с ним легче дышать.       Я не могу упрямо сверлить взглядом стену или окно, когда он как-то особенно, с неясной нежностью произносит моё имя, умоляя обратить на него внимание. В такие моменты в его голосе появлялось что-то, от чего внутри становилось тесно, будто мне давали возможность сделать шаг навстречу, а я уже заранее знал, что не смогу потом отступить.       Я всё равно поворачивался. Медленно, с показным раздражением, как будто делал ему одолжение. Сжимал губы, щурился, стараясь удержать лицо в привычной холодной маске. Но это никогда не работало до конца. — Кстати, ты знаком лично с парнем Ди? — вопрос, слетевший с её уст, расколол пространство и оставил после себя пустоту, теперь звенящую в ушах. Я нервно дёрнулся прежде, чем замереть и врасти в пол.       Хэви, расположившийся на стуле за столом, тоже на мгновение окаменел. Солнечные лучи подсвечивали его рыжую макушку так, будто над его головой образовался световой нимб. Он, приоткрыв рот, секунду похлопал глазами. — Разумеется, — уверенно ответил он. Я мысленно взвыл. Приплыли. — Вот такой мужик, — Хэви выставил перед нашими лицами большой палец вверх. Хватило ведь ума вписаться в такую огромную ложь, если это вообще можно было ложью! — Вау! А меня вот Ди пока с ним не знакомил, — расстроено, обиженно произнесла Анжелика, метнув в мою сторону быстрый взгляд, наполненный недовольством. — Знаешь, у них достаточно сложные и специфичные отношения, поэтому, я думаю, мой дорогой брат сперва хотел бы сначала всё уладить, а уже потом знакомить своего молодого человека с окружающими. — Я наслышана. — Да? — теперь уже Хэви мельком бегал глазами от меня к Анжелике, едва заметно щурясь. — И что же он тебе рассказывал? — Ой, да всякое, знаешь… — она махнула рукой в его сторону, закатив глаза, — Тебе такое, как брату, лучше, наверное не знать. — А мне вот очень интересно! — Ребят, — сердито сказал я, больше не имея сил терпеть. Не хватало только, чтобы кто-то что-то ляпнул не впопад, вогнав меня в краску. — Ну, например, он говорил, что у его парня огромный чл-… — Хватит! — выкрикнул я, подлетев всего за долю секунды к своей подруге, и прижал своей рукой её рот. — Фу, у тебя ладошка потная, — еле разборчиво сказала Анжелика, скривившись. Она убрала мою руку со рта, плотно сжав пальцами запястье, — Ну типа, понял? Они уже еб-… — Да ты закроешь сегодня рот или нет?! — выпалил я, снова заткнув подругу. Она что-то неразборчиво промычала, — Хэви, водички принеси, пожалуйста, а то, кажется, Анжи голову перегрело.       В ответ раздался короткий смешок: сухой, сдержанный, но вполне довольный. Хэви, прыснув, удалился из комнаты, напоследок вновь кинув мне короткий, насмешливый взгляд. Этот взгляд задержался где-то под кожей, будто заноза, которую нельзя сразу вытащить. Я подождал, пока тяжёлые шаги брата окончательно утонут в лестнице, и только тогда отнял руку. В комнате на секунду стало слишком тихо. — Ты что творишь?! — прошипел я, как только тяжёлые шаги брата удалились с лестницы на первый этаж. — Да так, смешинка в рот попала, — отмахнулась Анжелика, — Ни больше, ни меньше.       Я почувствовал, как внутри медленно разливалось по сосудам раздражение.       Моя подруга даже не вздрогнула — только чуть приподняла бровь, как будто я сказал что-то предсказуемое. — Анжи, блять, молись, чтобы к тебе после такого другая смешинка в рот не залетела, — процедил я сквозь зубы. — Прости, дорогуша, но твоя смешинка, даже если там не смешинка, а полноценный стенд-ап номер, меня не интересует. Ну да ладно, — она смахнула спадшие пряди волос за плечи, выпрямилась и неожиданно сделала очень сосредоточенное выражение лица, — Ты ему не рассказывал про наш план? — Нет, не рассказывал, — я отрицательно покачал головой, — Ему не нужно об этом знать.       Он натворит глупостей. Он, как маленькая истеричная девочка, закатит истерику, бросится на пол и примется стучать по нему кулаками. Он выдумывает себе сам худший исход. Он не поймёт меня. Он просто так проникнется к Анжелике ненавистью, потому что она мой соучастник и человек, который всю эту затею предложил. Он возненавидит меня, решив, что я предатель. — Рано или поздно же всё равно узнает, — задумчиво протянула Анжелика, — Мне кажется, что ему станет обидно. Не лучше ли рассказать ему сейчас, раз уж и я тут? План-то, всё-таки общий. — Рано, — отмахнулся я, — Ближе к делу всё и расскажу. — Ближе к делу — это когда? — назойливо надавила подруга. Вот же присосалась, как комар — того гляди все соки из меня со своими наставлениями выжмет, — Когда мы уже платочками помашем с авоськой наперевес? Ди, дело-то серьёзное. Маме ты сказал — молодец. Отцу не сказал — к гадалке не ходи — здесь всё ясно. Но Хэви-то… Он ведь всё-таки твой брат. Ему надо время, чтобы вообще переварить всё это. А ты хочешь его лбом с ситуацией столкнуть. Он ведь, по твоим словам, тебе так дорог. Почему бы тогда не рассказать ему правду? Представь, каким для него шоком будет твой переезд. Ему нужно время, чтобы это переварить. — А давай я сам разберусь со своим делами семейными, ладно? — раздражённо выпалил я, разведя руками. — Ты лучше подумай о том, что своим родителям скажешь, когда соберёшь чемоданы, если вообще успеешь им что-то сказать прежде, чем они опять начнут орать. Мало того, что дрожайшая дочь никуда не поступила, так ещё и с вещами хер пойми куда и с кем намылилась!       Грохот.       Наш разговор прервал громкий и отчётливый грохот на первом этаже. Он прозвучал так, будто что-то тяжёлое не просто упало, а решило оставить после себя след. Мы с Анжеликой одновременно застыли с настороженными лицами друг напротив друга. — Хэви?! — громко прокричал я в пустоту. — Что за шум?!       Тишина в ответ была слишком громкая и страшная. Она не просто не дала ответа — она его отменила.       Я почувствовал, как внутри что-то неприятно провалилось.       Мы сорвались с места почти одновременно, но шаг сбавили почти сразу, будто оба инстинктивно пытались растянуть эти несколько секунд до неизбежного. Пол под ногами казался холодным, снившим, скрипучим. Время — вязкое, как смола — цеплялась за каждое движение. Всё вокруг стало избыточно чётким: края мебели, линии стен, даже собственное дыхание казалось слишком громким.       Я вышел из комнаты Хэви, дошёл до лестницы и остановился на верхней ступени. Опустил взгляд.       Картина сложилась мгновенно, но мозг отказался принимать её сразу, будто давал себе короткую отсрочку. За эту долю секунды я успел подумать слишком много и ничего одновременно.       Тело решило за меня. Я слетел вниз почти прыжком, не чувствуя ступеней. Где-то позади Анжелика быстро, без лишних слов синхронизировалась с моими мыслями. Она, ни говоря ни слова, набрала скорую помощь и опрометью ринулась на кухню. Загремели шкафчики — она искала аптечку.       Как же хорошо, что я не пошёл становиться медицинским работником, как мне предвещали — я бы нихрена не справился.       Сердце билось так, будто пыталось вырваться наружу, сбивая ритм, мешая сосредоточиться. В ушах шумело, в глазах поплыло, как если бы я смотрел на всё через воду. Руки слабые и дрожащие, едва слушались, словно сделанные из ваты.       Я схватил его запястье, пытаясь нащупать лучевую артерию, но пальцы скользили, терялись, не находили нужной точки. Паника мешала, расползалась внутри, как трещина. На секунду мне показалось, что пульса нет, но в конце концов под кожей задрожала пульсация.       Я резко выдохнул, будто только сейчас вспомнил, как это делается, и тут же склонился к его груди, прижавшись ухом. Грудная клетка под ним двигалась — неровно, но двигалась. Тёплый, слабый выдох коснулся моего уха. Жив. Это слово не оформилось до конца, но уже заняло всё пространство внутри. И от этого стало только страшнее. — Хэви, — голос срывался, практически переходя на всхлипы. Я взял его руку в свою и прижал к груди, как самую ценную в моей жизни награду, — Мужик, ты слышишь?! — Слышу-слышу, — чуть погодя ответил брат, сморщившись. Он медленно растягивал слова, будто язык его не слушался. — Чё те надо бля? — Хэви, мы вызвали скорую помощь, тебе скоро помогут, — от истерики меня держали только Господь и последняя нервная клетка. — Ди, ты ебанулся? — Хэви, чуть приоткрыв глаза, уставился на меня так, будто видел впервые в жизни, — Себе, бля, помоги, дурик… Я ко второму. — Чего? — оторопев, уточнил я, не осознав наверняка смысл сказанного. — Без меня иди, говорю… В жопу эту линейку — я в первом классе что ли, чтобы на линейки ходить? — Да что ты несешь, блять? — Дай я, — раздражённо бросила моя подруга и с силой пихнула меня в сторону.       Она принялась показывать Хэви пальцы, светить ему фонариком на телефоне в глаза, стучать по коленям, задавать вопросы, осматривать голову; попросила вытянуть перед собой руки и называть своё имя и сегодняшнюю дату.       Дрожащими пальцами я застучал по экрану телефона и нажал конпку вызова мамы.

***

«Ретроградная амнезия — это утрата воспоминаний о событиях, которые предшествовали травме или заболеванию, что вызвало нарушения высших когнитивных функций головного мозга. Нарушение памяти сопровождается дезориентацией, психо-эмоциональным возбуждением, спутанностью сознания и отсутствием логики в действиях.

Когда пострадавший приходит в себя, он дезориентирован во времени и пространстве, зачастую не может ответить на простейшие вопросы. Человек спрашивает, как он оказался в больнице.

Во время приступа ретроградной амнезии механизмы распознавания и фиксации новой информации нарушены. Человек может несколько раз задавать одни и те же вопросы, находится в растерянности и не способен о себе позаботиться.

После ликвидации травмирующего фактора память начинает восстанавливаться, хотя она не возвращается полностью. Первыми всплывают воспоминания о самых ярких и эмоциональных событиях амнезированного периода, затем в сознании пациента возникают дополнительные детали и новые факты. При должной поддержке со стороны близких и постоянном общении этот процесс происходит быстрее».

      Хэви провалялся в больнице неделю. Врач сказал, что это нужно, чтобы исключить осложнения и проставить курс капельниц под наблюдением специалистов. Брату не было восемнадцати лет, но госпитализировали его во взрослое отделение, где семь дней он делил палату со стариками. Со его слов каждую ночь пожилые люди задыхались в приступах кашля и всё время отходили в туалет поочерёдно, как будто по расписанию. Три дня Хэви делали капельницы, а оставшиеся четыре кололи лекарства в задницу, на что он особенно жаловался. Родители и медицинские работники порекомендовали мне и нашим друзьям ничего Хэви не писать, чтобы не вгонять его спутанное сознание в ещё большую растерянность вопросами и фактами из прошлого, которые теперь никак не вязались с его воспоминаниями. Он не помнил, как упал с лестницы, не помнил почему, не помнил как мы его нашли, не помнил, как оказался в карете скорой помощи и приёмном покое. Он всё время спрашивал, почему мы его сюда приволокли.       Телефон, что до падения находился в кармане его штанов, разбился вдребезги вместе с сим-картой, поэтому на первое время, когда Хэви наконец приехал домой, ему вручили мой запасной, что я добровольно без каких-либо возражений, конечно же, отдал.       Первая неделя после возвращения брата тянулась мучительно долго. Чес, бросив все дела и свой магазин, практически переехал жить к нам, не отходя от Хэви больше, чем на один этаж. Он варил ему супы, таскал воду, аккуратно задавал вопросы, надеясь восстановить утраченные воспоминания. В конце концов, Хэви его «сиделка» утомила, и он вежливо попросил дядюшку. Тот, спустя тонны разговоров и убеждений в том, что опасности нет, всё-таки согласился вернуться к своей мирской жизни.       Я терпеливо ждал.       Хэви не помнил ничего ни о нас, ни о событиях последних шести месяцев, ни о Лиф. Он почти не контактировал со мной эту неделю, а лишь изредка захаживал в комнату, чтобы что-то спросить или сказать.       Никаких объятий, поцелуев, а уж тем более — половых актов. Я чувствовал себя наркоманом с абстинентным синдромом. Мне не хватало физического контакта, мне не хватало хотя бы разговоров.       Все, что меня теперь беспокоило: что мне теперь нужно было делать и стёрла ли травма не только воспоминания, но и чувства?       Последние несколько часов перед сном я провёл в интернете в поисках информации и ответов.

***

      Апрель. Первые утренние лучи оставили светящиеся пятна на полу, пробиваясь сквозь листья клёна. Одно, второе, третье… Зелёный кленовый лист, словно из последних сил отбиваясь от цепких лап солнца, неуклюже ударился об стекло, стоило лишь немного подуть ветру. Так было мгновение, чуть заметное, но несущее в себе что-то неясно волнующее. Через долю секунды порыв воздуха, несущий запах мокрого после дождя асфальта, внезапно усилился и выпрямил зелёный лист, снова подставив его под нежные, тёплые лучи.       Ключ два раза повернулся в замочной скважине. Стукнула калитка. Пышная шевелюра отца удалилась из виду, завернув за угол улицы. Высунув штекер резким движением руки, я бросил наушники на кровать, позволив музыке заполнить одинокие углы пустующего дома через динамик телефона. — I'm me, me be, — как же хороша атмосфера вседозволенности. — Goddamn, I am…       Неспешно, сложив руки в замок за спиной, я покинул комнату и спустился вниз по скрипучей на пятой ступеньке лестнице. Вынырнув из тёмного пролёта на кухню — почти променадом пролетел к плите. С характерным звуком головка спички скользит по намазке спичечного коробка. Красный фосфор воспламенился, распространив реакцию сжигания смеси серы и бертолетовой соли. От пропитанной воском древесины фейерверком разлетелись мелкие, еле видимые искры.

Р + 5О2 = 2Р2О5

С6Н10О5 + 6O2 = 6СO2 + 5Н2O

— I can, sing and…— он в шутку станет тебя осуждать или смеяться, потому что у тебя нет слуха и ты не попадаешь в ноты. — Hear me, know me…       Щелчок зажигалки. Пальцами, указательным и средним, я поднёс сигарету к губам, едва коснувшись их. Белесые облака густого сигаретного дыма закружились в вальсе, уносясь в открытое окно. Резкий табачный аромат смешался со свежестью мокрого асфальта и запахом набухающих почек сирени.       Я хреново скрывал свою пагубную привычку.       Во-первых, я курил ночью, когда весь дом погружался в дрёму — в часов так двенадцать ночи, пожалуй. Но я никогда не учитывал, что шаги по крыше могут разбудить спящего (или не очень спящего) Хэви.       Во-вторых, я не баловался сигаретами на территории школы, в самой школе или на территориях близ неё. Я заводил будильник на четыре часа утра, просыпался и так же, как и ночью, залезал через окно на крышу и курил, прежде прикрыв само окно, чтобы запах не проник в комнату. Но я никогда не задумывался о том, почему Хэви просыпается так рано ровно через час после меня (или раньше?).       В-третьих, для своих секретных вылазок я использовал сменную одежду. Прежде, чем выбраться наружу, я надевал старые штаны и кофту, а домашнюю одежду оставлял на подоконнике. По окончании акта курения я поднимал ставню, быстро надевал домашнюю одежду, а старую оставлял на крыше, придавив кирпичом, чтобы её не сдуло случайным порывом ветра. Или её сдувало, но кто-то заботливо собирал её по участку до того, как проснутся родители?       Ну и, в-четвертых, пачка сигарет была надёжна спрятана в картонную упаковку соды, что стояла нетронутой в углу буфета ещё раньше, чем я вообще появился на свет (и ещё более раньше, чем на свет появился Хэви). Или, может, все-таки она не была «нетронутой»? Куда же исчезали время от времени пара сигарет? Может быть, кто-то изредка их таскал? Или мне показалось?       Со слов матери как-то раз, когда мне было три или около того, на новый год я выпрашивал у них с отцом щенка, несмотря на то, что любые питомцы в доме были исключены уже тогда. И в конечном мне не удалось добиться желаемого.       Родился Хэви.

Он сказал что-то ещё.

      Тот спектр эмоций, что я к нему испытывал в самом начале, от ненависти до безусловной любви, вкупе с тотальным отсутствием общения на протяжении долгих лет раннее привели к тому, что Хэви в моих глазах от слова совсем не был для меня братом, разве что максимум — возлюбленным. Я смотрел на него и знал, что мы — семья. Я осознавал, что у нас общие родители. Я понимал, что у нас схожий кариотип. Но увидеть в нём брата спустя долгие бессонные ночи мне так и не удалось, после чего я просто смирился с этой особенностью своего восприятия и позволил себе любить его, даже если всё было так.       Чайник, выпуская пар из отверстия свистка, оглушительно заполнил всю комнату режущим слух визгом. Я потушил огонь, снял свисток и насыпал чайную ложку растворимого кофе; кипяток обжёг стенки керамической кружки со сколотым краем. Снова затяжка горького дыма.       Никотин оказывает слабое возбуждающее воздействие на центральную и периферическую нервные системы, повышает кровяное давление и секрецию желез пищеварительной системы; уменьшает содержание кислорода в артериальной крови, вызывает раздражение слизистой оболочки бронхов, а вследствие — приводит к постепенному развитию эмфиземы, а потом и к хронической обструктивной болезни лёгких.

«Надо бросить курить, потому что я хочу прожить с Хэви счастливые и долгие годы жизни».

      Выдох. Дует тёплый ветерок. Сигарета искрит, чуть затухая и дымя. — If you want to destroy my sweater, — из открытого окна тянет до головокружения приятный запах травы, взошедшей из влажной почвы. Глоток свежесваренного кофе. Затяжка. Стабильность есть залог успеха. — Hold this thread as I walk away… — Чувак, это, типа, моя кружка, всосал? —И тебе доброе утро! — перевалившись через подоконник, я продавил в земле ямку, закопал в неё бычок недокуренного «Malboro». — Ты же мои шмотки таскаешь, а я тебе ничего не говорю. — Ты всё равно их не носишь, а вот я из своей кружки пью постоянно, между прочим, — Хэви фыркнул, открыл холодильник и уставился в него, более не обращая на меня никакого внимания, — Ну что ты у меня над душой стоишь? Тебе разрешение надо? Ладно! Я тебе разрешаю пить из моей кружки, только ты её помой после себя, лады? Ну и славно!       Весной светает значительно раньше. Проблески света на кухне оставляли солнечные лучи по ту сторону стекла. Дом наполнила утренняя тишина, что нарушали лишь стук воды из не до конца закрытого крана и шуршание пакетов с фруктами. Скользя по паркету, свет, пробивающийся сквозь листву, оставил кружевные тени от занавесок на полу. — Чего тебе?       Я мялся и чесал затылок, желая сказать, но не мог найти слов. Я смотрел на него всё так же бегая глазами по конопатому лицу, открывая рот и закрывая его, будто рыбка, и краснея всё больше и больше. — Давай поспорим? — Это ещё зачем и на что? — Хэви скривился, насупив брови. Он, сконфузившись, отвернулся от меня, сделал пару шагов в сторону, как от прокажённого, и с хрустом откусил яблоко. — Мы включаем гей-порно, — серьёзно проговорил почти по слогам я, почти умирая со стыда, — У кого встанет — тот проиграл. Спорим на пять тысяч! — Это прикол какой-то? — Хэви криво улыбнулся. Он, замерев на месте, уткнулся взглядом в стену. Это воспоминания возвращаются или он сейчас испытывает крайнюю степень удивления? — Ты ссышь что ли? — Нет, просто мне жалко тебя этих пяти тысяч лишать! А если ни у кого не встанет, то, считай, мы просто так на двух голых пидорасов поглазели, — брат махнул на меня рукой и, дожёвывая яблоко, направился к лестнице, — Нахуй, короче говоря, оно мне надо. — Хэви, ты, что, педик? — Сам ты педик! — Ну так и скажи, что зассал! — Ди, какое гей-порно, блять?!

***

      Не добираясь до самых тёмных, пыльных уголков комнаты, лениво искрилась гирлянда, переливаясь бликами в глянцевых плакатах. Она висела над кроватью уже почти три года с тех пор, как её там разместили однажды в декабре. Иногда она, не выдерживая собственного веса, падала на заваленную одеждой кровать, после чего хозяин комнаты с ахами и вздохами вешал её обратно, проделывая новые дыры в обоях. Но они, к счастью, были незаметны для глаза и терялись в обилии книг, разбросанных по полу, письменному столу, подоконнику… Полки в шкафах для их хранения, разумеется, имелись, однако были донельзя забиты. Поэтому источники знаний, какие-то дочитанные, а какие-то нет, пылились где ни попадя, ожидая своего часа, как и прислонившаяся в углу к стене гитара.       Пахло старой бумагой, табаком, то ли машинными дифузорами, то ли «ашкудишками» и «Олд спайсом».       Неловкость, как облако, внезапно окутала всё пространство, станая невидимым свидетелем происходящего блуда. Атмосфера, словно пленительный, но обманчивый хоровод ожидания, будто въелась в стены комнаты, мебель и чёртов экран ноутбука. Я не смотрел никуда, кроме Хэви.       Я не возбудился.       Я не возбудился и знал, почему моё тело среагировало именно таким образом.       Мне казалось, что прошла уже вечность. Я повернулся на экран, посмотрел на время, понял, что прошло только десять минут, пять из которых актёры разговаривали… Посмотрел на Хэви снова. Постарался не думать о том, что будет, если моя идея не сработает.       Я был рад, что света гирлянды было недостаточно, чтобы Хэви смог заметить, с каким волнением и печалью я смотрел на него. Я не знал куда себя деть и буквально сходил с ума, желая только дотронуться до него. Или чтобы он дотронулся до меня. — Хэви, а ты умеешь целоваться? — с того момента, как я включил порнофильм, никто из нас не сказал ни слова. —А что, тебя научить? — слова Хэви как будто вытащили меня из состояния крайне сильного опьянения.       Отвращение. Отвращение растворилось в смеси, будто недостающий в моей эмоциональной палитре аккорд. Мне было так невыносимо больно, так невыносимо обидно, так невыносимо страшно и плохо, что я был готов рыдать, лезть на стены, рвать и метать, лишь бы эти ощущения покинули меня, позволив хотя бы раз вдохнуть спокойно, без тревоги. — Хватит, — отрезал я, хлопнув крышкой ноутбука. Стоны растворились в напряжении, словно их не было и в помине, и этот момент — то, с чего мы с Хэви, вроде бы, после его падения, и начинали. — Прекрати этот цирк. Я всё знаю. Я знаю, что ты всё помнишь. — У тебя всё нормально? — спросил Хэви, вскинув бровью. Он нахмурился, кажется, растерявшись, — Что я помню?! — Это ты мне лучше скажи, — я практически залез на него и, схватив его подборок рукой, повернул голову так, чтобы он смотрел на меня, не имея возможности отвернуться. — Хэви, хватит. — Да что, блять, хватит?! Ты мне объяснишь уже, что происходит?! Сначала ты решил поспорить, включил мне порнуху с педиками, а теперь хочешь, чтобы я, на минуточку, с амнезией что-то вспомнил! Ну ты хоть убей — я не помню! Что ты от меня хочешь? — Да хватит уже, бляха, врать! У тебя со мной диалог в компьютере есть, и ты хочешь сказать, что не читал его, когда вернулся домой, чтобы восстановить твою и без того здравствующую память? У тебя под кроватью коробка с моим подарком, Хэви, и там лежит куча вещей, которые должны были освежить твою память. У тебя, в конце концов, есть фотоаппарат, на котором есть наши фотографии! Шарф! Точно! Висит, если что, в прихожей. Ничего не напоминает? Коцерт, на который мы ходили? Что, недостаточно? Отлично! Давай посмотрим фотографии на моём телефоне. Давай я тебе расскажу, что у тебя родинка на попе, блять. Давай я тебе ещё напомню, что, если что, у тебя куча шрамов, и я тебе закрытыми глазами на каждый тыкну! Давай я тебе напомню, что ты на меня до этого дрочил два года… Даже если у тебя реально была амнезия, то всё уже давным-давно должно было пройти, поэтому не ломай комедию и просто уже признайся зачем ты это всё устроил! — Чувак… — брат, широко раскрыв глаза, уставился на меня, будто действительно видел первый раз и не имел ни малейшего понятия о том, кто перед ним — Что ты несёшь? Какая нахуй дрочка?! Какая, бля, родинка на попе?! — Да перестань уже, — скупая слеза скатилась по щеке. Я надеялся, что случайный блеск гирлянды не застрял в ней, подсветив так, чтобы Хэви было видно, — Ты ведь всё помнишь, прекрати надо мной издеваться, пожалуйста, — голос и руки дрожали. — Я всё тебе прощу, я не буду злиться и ругаться — только скажи, что всё это невинная «ржачка». — Не понимаю, о чём ты говоришь.       Я накрыл его тёплые, чуть влажные губы своими губами и углубил поцелуй, проникнув языком внутрь его рта. Я надавил на его туловище рукой, опрокинул на спину и продолжил поцелуй. Впервые за две недели я почувствовал долгожданные покой и стабильность. Я ощущал жар его кожи, её запах; очерчивал касаниями каждый сантиметр его тела; путался пальцами в рыжих прядях.       Я действительно никогда не целовался до него. Мне казалось, что этот прекрасный, тёплый, переполненный нежностью момент произойдёт вот-вот скоро с какой-нибудь очаровательной барышней. Я был почти прав в своих размышлениях, ведь у Хэви были огромная грудь и длинные волосы.       Я действительно никогда не целовался до него. И, когда это снова случилось, мне снесло крышу. Возможно, если бы я делал это с полной палитрой чувств, что испытывал к Хэви, то не смог бы взять контроль над своим разумом. Я был так рад целовать и касаться его снова. Я чувствовал себя так, будто вернул что-то, что всегда принадлежало мне по праву, но было отнято.       Его словно окатили холодной водой из таза: он заёрзал и толкнул меня в грудь обеими руками, после чего соскочил с кровати и прильнул спиной к книжному шкафу. Он состроил такое выражение лица, как будто ничего не произошло, и он вообще понятия не имеет, как оказался в этой комнате. — Какого хера ты делаешь, блять?       Я отчаянно хотел думать, что если услышу хотя бы ещё слово, то обязательно стану каменной статуей без чувств, разума, воспоминаний и каких-либо мыслей; или врасту в стену, застряну в сколе цемента, криво положенного меж кирпичных рядов. Время шло, а статуей я не становился. — Что мы теперь будем делать? — после непродолжительного молчания Хэви подал голос первым, напоминая, что он всё ещё здесь. Наивно с его стороны было полагать, что я знаю, что теперь делать. Больше всего меня беспокоило слово «мы», потому что никаких «нас», кажется, больше не было. — Я пойду.       Я хотел разговаривать о случившимся. Я не хотел делать вид, словно ничего не произошло, что не было тех нескольких месяцев и «нас». Я хотел моргнуть, а открыв глаза — обнаружить себя в постели с Хэви. Утреннее солнце било бы по моим глазам сквозь завесу серых туч, он сопел бы мне куда-то в ухо. Всё оказалось бы дурным сном.       Однако в суровую реальность выдёргивали тремор рук, тахикардия и головокружение.

Я ненавидел себя.

      Я пытался прийти в себя, дышать ровно и унять дрожь в руках. Впервые я по-настоящему ощутил панический страх. В горле встал мерзкий ком, что никак не получалось проглотить. Он встал поперёк гортани, не позволяя воздуху заполнить лёгкие. Изо всех сил я старался держать лицо, не давать Хэви возможность увидеть то, что на самом деле думал, чувствовал. Секунды длились непозволительно долго. Я всё ждал, когда «брат» скажет, что его амнезия была глупой шуткой. Но ничего не происходило. Я не мог посмотреть на его лицо в поисках ответа, ведь даже просто находясь с ним рядом я чувствовал, как страх и отчаяние сворачивают мой желудок в трубочку. — Почему бы нам не поговорить сейчас? — дрожащим голосом спросил я.       Мне не нужно было на него смотреть, чтобы знать, что он открыл рот, желая возразить, но всё же пождал губы и опустил взгляд. Дверь скрипнула, впустив полоску света внутрь комнаты из помещения за ней, после чего тихо щёлкнула.       Он не ответил.       Я трясся всем телом. Конечности, словно налитые свинцом, сопротивлялись, не желая выпрямляться и занимать иное положение моего тела. Я лёг на спину, тупо уставившись в потолок. Постдные, пакостные слёзы градом покатились по моему лицу. Мне обычно нравилось делать это с музыкальным сопровождением в те ночи, когда мы с Хэвм спали раздельно. Особенно перед сном. Как бы ни было стыдно признаться, я часто представлял себе сценарии, которые происходили в реальной жизни.       Итак, я лежал на спине, тупо уставившись в потолок и беззвучно рыдал, задыхаясь от стыда. С первого этажа донёсся хлопок входной двери и два поворота ключа в замочной скважине.       С Хэви больше не надо пытаться поговорить. Как бы ни было тяжело, печально, удушающе несправедливо, обидно — не надо.       На меня давила комната. На меня давило то, что находилось за её пределами, а если быть вернее — тот, кто не находился за её пределами. Я сходил с ума, не имея возможности выбраться ни из собственных мыслей, ни из клетки угнетающих стен физически, просто из-за того, что все мои силы закончились.       Я пытался уснуть. Я ворочался с боку на бок, считал барашек, представлял нелепые сценарии в голове (от силы минут пять, потому что Хэви вклинивался даже там), пялился в стену и в потолок, пытался ни о чём не думать, но постоянно думал о том, что мне нельзя думать.       Я проворочался полчаса. Я не мог ни успокоиться, ни уснуть, ни взять себя в руки. Щёлкнула зажигалка. Слабый язычок пламени, противостоя нещадному ветру, обжёг табачные листья, плотно завёрнутые в бумагу. Я сделал глубокую затяжку. Она больно врезалась в переднюю стенку гортани и спустилась вниз, обжигая дыхательные пути. Я откашлялся. Моя история курения началась сентябрьским вечером пару лет назад, когда мне было тринадцать лет. Если говорить по факту, то мне предложили попробовать, а я согласился, потому что считал, что в компании меня тогда примут за «своего». Это постыдная правда и не очень впечатляющая история. Однако у меня была ещё одна причина сделать это.

Я хотел доказать, что могу легко отказаться от того, что на физическом и психологическом уровнях развивает зависимость. Я хотел переиграть: повертеть перед мозг своим отражением «фигой», поскалить зубы. Я хотел доказать.

«Вот, смотри! Я выше этого. У меня слишком высокий интеллект, чтобы не справиться с какой-то там привязанностью. Это не сломит меня, мою волю, мой холодный, чистый внутренний голос».

      Это разговор о суверенитете разума. Мне нравилось не зависеть ни от чего и ни от кого. Мне нравилось отсутствие рычагов давления на меня. Мне нравились трезвость, осознанность.       Но Хэви мне нравился больше, как оказалось. Я не не могу бросить Хэви. Я не хочу бросать Хэви.       Я зависел от мнения посторонних. Я зависел от курения. Я зависел от Хэви.