Порнофильмы

      Ком в горле. Тяжёлый, сводящий мышцы, удушающий. Он встаёт поперёк горла каждый проклятый раз, когда я в растерянности; когда мне страшно; когда слова норовят выскочить из заключения голосовых связок.       В клинической парадигме это называется «Globus Hystericus». Конверсионный спазм мускулатуры, возникающий из-за тотальной неспособности к вербализации аффекта. Столкнувшись с травмирующей реальностью, психика демонстрирует острую алекситимию. Сознание не имеет когнитивной способности выразить эмоции через речевой аппарат, трусливо делегируя эту задачу физиологии.       Психосоматика — это не болезнь. Это отчаянный язык плоти, которая вынуждена нести бремя немоты разума. Каждая невысказанная претензия инкапсулируется в тканях — тело становится архивом подавленных ощущений. Я задыхаюсь не от обиды, страха или гнева. Я давлюсь собственной экзистенциальной капитуляцией перед окружающими.       Я проглатываю. Говорю, растягивая слова, потому что боюсь начать заикаться. Смакую каждую букву, обдумываю за секунды каждую логическую цепочку. Втягиваю, задыхаясь, ноздрями воздух, когда его становится слишком мало, чтобы закончить фразу. Выбираю слова, чтобы мысли не звучали резко, вызывающе, громко. — Ну, слушай, — начала мама, когда я закончил говорить. Она, закинув ногу на ногу и скрестив руки на груди, устроилась на моём стуле. Её взгляд устремился не на меня, а в окно — к хмурому, пасмурному небосводу. — Ты вообще красавчик, ровно движешься. Базара нет, ты всё правильно делаешь, — оттолкнувшись носком от пола, мама крутанулась на стуле, тяжело вздохнув, — Но и папа твой тоже всё правильно говорит, — резко остановившись, она «подъехала» ближе к кровати и уставилась в моё лицо, вцепившись взглядом — ни увернёшься, ни отвернёшься. — Дело не в том, что он старше, поэтому умнее, нет. Дело в том, что у нас больше опыта по жизни, и мы лучше понимаем, как работает «взрослый» мир, всосал? В большинстве своём все «взрослые» заёбы — это работа и финансы. Хочешь хорошо жить — хорошо зарабатывай. Хочешь хорошо зарабатывать — имей востребованную профессию. Хочешь востребованную профессию — хорошо учись, — хлопнув в ладоши, мама потёрла руки, опустив голову в пол, — Ты молорик, Ди, поэтому я вообще не пекусь. Ты, считай, и зелень сам себе зарабатываешь, и гранит науки грызёшь с усердием. Нет слов — ты просто супер! — А он так не считает, — с губ слетела горькая усмешка, когда мама, судя по всему, сказала всё, что хотела. Сложив ноги в позе бабочки и обхватив руками лодыжки, я сидел на кровати и внимательно смотрел на неё, будто снова был маленьким, а она знала ответы на все вопросы в мире, — Он теперь меня ненавидит, да? — Да что ты так категорично? Он тебя не ненавидит, потому что ты его сын, и он автоматически не может тебя ненавидеть, — мама встала со стула, тот облегчённо скрипнул. Она подошла к окну и, расставив руки по краям подоконника, уставилась сквозь запачканное в разводах стекло. — У вас не трагедия всемирного масштаба же случилась, а так, картина маслом — «Отцы и дети», — она удручённо, устала хмыкнула, — Но твои слова про этот… Как его там, блять..? Оракул! — Вакуум? — уточнил я, вскинув бровь. — Ну да, да. Его очень ущемили твои слова про вакуум.       Услышав сказанное вчера мной же, моё сердце снова, как и тогда, болезненно сжалось. Я вспомнил его лицо, впервые за долгое время не улыбающееся; вспомнил сжатые мамины руки с проступившей сосудистой сеточкой на тыльных сторонах ладоней; вспомнил аккуратные, бережные, тёплые касания Хэви. Мне стало дурно. Я сглотнул: один раз, потом второй, пытаясь удержать себя в реальности, но воспоминание уже вцепилось, не отпуская.       Я почти до боли сжал пальцы, чтобы вернуть ощущение тела, здесь и сейчас. Но даже это не помогло сразу. Потому что вместе с воспоминаниями вернулось понимание: я не просто сказал это тогда. Я действительно выбрал это, и назад дороги не было. — Его это обидело не потому, что ты его окрестил плохим отцом и наклеветал на его доброе имя, а потому, что знает, что он был не прав, и сказанное тобой — голая правда, — наконец окно и происходящее за ним матери надоело, и она удостоила меня своим визитом. Она плюхнулась рядом со мной на край кровати и заглянула в моё обеспокоенное, сведённое в приступе помутнения лицо. — Когда ты скажешь о своём окончательном решении и ему тоже, то вы разосрётесь нахуй — это я тебе гарантирую. Будет лучше, если я сама ему сообщу эту новость. Может быть, мне даже удастся ему разжевать, что в какой-то степени такое решение будет компромиссным… — Нет, — твёрдо отрезал я. Всё вновь встало на свои места, стоило мне представить гневный отцовский взгляд на себе. Горячая кровь ударила в голову, придавая мне больше решимости, — Это моё дело, моя жизнь и моя ответственность. — Ну, сынок, дело твоё, — мама хмыкнула, отведя взгляд в пол. Он был куда интереснее и приятнее, чем события, которые уже произошли и которым только предстояло случиться. — Дядю Чеса и тётю Анну к нам хочу пригласить. Знаешь, я думаю, что надо разрядить обстановку. Вот пусть он отдохнёт, пообщается, повеселится — может быть оттает? — Может быть и оттает.       Я был уверен и знал наверняка, что всё будет хорошо.       Всю свою жизнь я боялся выразить несогласие. Боялся не потому, что не был уверен в своих истинах, убеждениях или принципах, а потому, что не желал терять отцовские одобрение, доверие, уважение и благосклонность. Я не хотел нарушать стабильность, предсказуемость. Я не хотел портить и без того натянутые, с трудом выстроенные отношения.       И я понимал: понимал, что я — не центр мира, не уникум, а окружающие — не NPC. То, с чем я сталкиваюсь — не принадлежащий лишь одному мне опыт, не моя собственность, не исключение из правил и не единичный случай. Отец, каким бы он ни был, тоже был человеком. И он тоже боялся.       Никто не станет выгонять меня из дома только потому, что я решил выразить своё мнение, даже если оно не пришлось по душе. Никто не станет провозглашать меня врагом народа только потому, что я принял решение, которое другим к удивлению нашлось «неправильным». Никто не станет меня принуждать делать то, что я не хочу.       Я не хотел никуда поступать. По крайней мере пока что. Я не знал, чего я хочу. Я не знал, кем я хочу стать. Я не знал, что мне нравится, а что не нравится.       Несправедливо то, что тебя заставляют совершать выбор всей жизни в таком юном возрасте, когда ты не то, что не знаешь, куда отдать документы — ты не знаешь, кто ты вообще такой есть и какую газировку в магазине выбрать, стоя у стеллажа по минут десять до тех пор, пока не станет неловко вдуплять на полки с туповатым видом. Взрослые, ненавидящие свою работу, свою семью, свою жизнь и самих себя, подгоняют тебя в ту же систему, говорят, что делать, как делать, когда делать, чтобы спустя года ты стал таким же «взрослым» сгустком презрения.

Я не хотел этого.

      Я бы предпочёл выделить себе время. Я бы предпочёл выйти из условий бесконечного стресса, присосавшегося ко мне, словно пиявка — переехать от родителей, отдохнуть от бесконечных обязательств по дому и учёбе. Я бы хотел контролировать свою жизнь самостоятельно.       Я бы предпочёл в тишине и душевном спокойствии выделить себе самому время на самоанализ. Я бы хотел знать, чего я хочу.       «Психолог»? Да мне бы с собой разобраться; с тем, что я чувствую, а потом уже копошиться в мозгах других людей. В противном случае ты рискуешь прыгнуть в лужу дерьма, и замараться не только самому, но ещё и других забрызгать.

***

— Я задушу его подушкой, если в этот раз он тоже решит во сне улётного храпака дать, — укутавшись в одеяло по самый нос, я бубнил в стену, сверля её взглядом так, будто это она в чём-то провинилась, — Или пусть с тётей Анной спит на диване. Ну в самом деле, ни в какие рамки уже! — У Чеса, наверное, со здоровьем проблемы, — Хэви, закинув руки за голову, лежал на спине и разглядывал в полумраке потолок, — Раньше он так не храпел. — Ну так и шёл бы тогда по врачам, — сквозь зубы прошипел я, — Что ты его защищаешь?! Тебе-то, конечно, дела нет: уснёшь сразу, как только мы говорить перестанем. А мне вот мучиться, переворачивать его — усну через часа три только. — А может нам ему рот скотчем заклеить, чтобы он носом дышал? — с чрезвычайно умным видом предложил Хэви. — Ага, чтобы он задохнулся? — развернувшись от стены к брату, я сердито нахмурил брови, — Начали, как говорится, за здравие, закончили за упокой. Пф-ф… Ну и скажешь тоже! Куда у тебя вообще всё развитие пошло, если не сюда? — указательный палец мягко постучал два раза по его лбу. — Ну… — он расплылся в ехидной, довольной улыбке.       Ветер стучал по окну голыми кленовыми ветвями, словно вопрошая нас позволить ему попасть внутрь комнаты. Он делал это настойчиво, почти упрямо, цепляясь за стекло тонкими, чёрными пальцами, проводя ими сверху вниз с сухим скрежетом. Временами ветки срывались в резкий удар, и стекло отзывалось глухим, коротким звоном, будто внутри него что-то напряжённо дрожало, но никак не решалось наконец треснуть.       Порывы налетали неравномерно. Сначала тишина — тяжёлая и выжидающая, — потом вдруг новый удар, сильнее предыдущего. Ветви начинали метаться, скользить по поверхности, искать щель, слабое место. Между рамами едва слышно посвистывал воздух, тонкой струёй просачиваясь внутрь, и от этого звука становилось не по себе, как от чьего-то приглушённого шёпота за дверью. — Хэви, бля.       Жужжала розетка. Тонко, на грани слышимости, но достаточно, чтобы зацепиться за это ухом и больше не отпустить, ворочаясь с бока на бок всю ночь. Этот звук был ровным, почти электрически чистым, и оттого особенно раздражающим, как если бы в комнате завёлся маленький механизм, работающий сам по себе без цели и без конца.       Иногда на кухне «вздыхал» холодильник. Глухо, устало, с паузами, будто ему тоже было тяжело держать внутри себя тревогу и печаль. Сначала короткий щелчок, потом тихое, протяжное гудение, которое постепенно нарастало, доходило до своего предела и снова спадало, оставляя после себя пустоту и протяжный "вздох".       По полу шёл лёгкий холодок. Он тянулся от окна, медленно расползаясь по комнате, скользя по щелям, по стыкам, подбираясь к ногам. Я чувствовал его даже сквозь одеяло, как тонкое напоминание о том, что снаружи бушует суровая метель. — Ты в Бога веришь? — голос Хэви в самое ухо так внезапно, что я даже дёрнулся. Он отчего-то заговорил шёпотом. — В какого ещё Бога? — фыркнул я. — Ну… Что значит «в какого»? Разве помимо Ииусуса Христа есть ещё какие-то там боги? Ну… Будда, наверное, разве что. — Будда — не бог. И буддизм — не религия, а учение, — монотонно произнёс я с поучительным тоном. — Да какая разница? В любом случае, ты понял, про что я. Хотя, может, в понях твоих тоже местный владелец сервера присутствует... — Какой, блять, «владелец сервера?! — немного помолчав, я поднялся с постели и сел, прислонившись к холодной стене. Разговор принимал заманчивые обороты и требовал занять более серьёзную, подходящую позу для обсуждения. — Ну, типа, пони-боженька, — Хэви усмехнулся. — Заебёшь, бля! Не смотрю я поней —схватив подушку, я кинул её в лицо брата. Он, прыснув, вернул её на законное место, — Не смотрю я никаких поней! Прекращай, уже не смешно! — Нисколько не смешно, согласен! «Май литл пони» очень серьёзное произведение о дружбе, умении скакать по полям… — Да пошёл ты, дурик, — я плюхнулся на матрас, жалобно скрипнувший под моим весом. Повисла тишина, однако в сон вовсе не клонило, мои веки не тяжелели. — Какой ещё Бог? Я в себя-то не особо верю, а ты мне про какого-то Иисуса Христа говоришь. - звучало настолько жалко и грустно, что я сам преисполнился к себе сочувствием. Хэви, не говоря ни слова, аккуратно взял меня за руку. Я послушно, особо не задумываясь, улёгся в его объятия, - Это всё антинаучно... Знаешь, я думаю, что на самом деле Библия — это всего лишь чей-то фанфик, который потомки восприняли всерьёз. Вот если бы этот самый бог был, то тогда у нас бы не было эпидемий, рака, неблагополучных по уровню жизни стран, терроризма. — Ну вот ты разве сможешь без микроскопа увидеть бактерии? — немного выдержав паузу спросил Хэви, — Не сможешь, — не дожидаясь ответа он продолжил, — Разве можно отрицать существование Господа только потому, что ты ни разу не видел его, когда мы знаем, что люди отрицали существование бактерий, не имея на руках прибора, при помощи которого их можно было бы разглядеть?       Свист ветра эхом заполнил комнату и спрятался под пыльной тумбочкой за кроватью. Он будто нашёл себе укрытие там, в узком тёмном зазоре, где скапливалась пыль и грязь, и теперь тихо, но настойчиво дышал оттуда.       Рука у Хэви тëплая. И сам Хэви тёплый. С Хэви будет тепло, даже если открыть окна в тридцатиградусный мороз. И ноги у него… волосатые. Дополнительный обогрев в подарок, выходит — получите, распишитесь. — Ты действительно бреешь ноги? — брат очень фальшиво сдержал смешок. Я почувствовал, как его большой палец стопы соблазнительно, медленно водил линиями по моей коже ног, — Всё никак спросить не решался. — Да, — жар опалил моё лицо, стоило мне осознать, как, наверное, это всё-таки было странно. В конце концов, ориентация ориентацией, но факта того, что всё-таки мужчина, никто не отменял, верно? С другой стороны, если общество приняло, что женщина имеет право не брить кожу, то примет ли оно то, что мужчина имеет право брить кожу, имея ввиду не только бороду и лобок? — Да, брею. Мне так нравится. - Хэви, задумавшись, ненадолго замолчал, уткнувшись носом в мою голову. — Мне сбрить? — Боже, Хэв — я прыснул, — Нет, ни в коем случае. Я имел ввиду, что мне нравятся только мои бритые ноги. Если ты побреешь ноги тоже, то… — я сделал вздох, желая что-нибудь да выпалить, но тут же обессиленно выдохнул, поджав губы, — Ты будешь похож на педика! — Сам-то понюхал чё пёрнул? — он вопросительно уставился на меня. - А кто мы, если не педики?       Раньше в ночном молчании, если затаить дыхание, можно было услышать фантомное тиканье часов, якобы одиноко висящих на стене у прохода на кухню. Оно возникало не сразу: сначала тишина сгущалась, становилась практически физической, и только потом где-то на границе слуха появлялся этот ритм. Ровный, упрямый, не принадлежащий ни одному настоящему механизму. Стоило прислушаться чуть внимательнее — и он исчезал, как будто прятался, не желая быть обнаруженным.             Иногда за призрачным стеклом что-то с глухим стуком ударялось по деревянным стенкам. Звук был короткий, сухой, как если бы внутри случайно сдвигалась деталь, которой там не должно было быть. После него тишина на секунду становилась глубже, тяжелее, словно сама комната прислушивалась, ожидая продолжения. Но его никогда не следовало.       Я всегда знал, что никаких часов там нет. Их давно сняли, если вообще когда-то вешали. Стена всегда была пустой, гладкой, без следов креплений, без выцветшего круга от циферблата. И всё же в моём сознании она обретала собственную память, чужую, не принадлежащую дому.       Теперь я поймал себя на том, что жду этого тиканья, почти надеюсь на него. Была в нём какая-то странная закономерность, пусть и иллюзорная; ритм, за который можно было зацепиться.

Но его не было.

      Тишина осталась пустой, без подмены, без привычного обмана. Она казалась честнее, но тяжелее. — К нам Лиф зайдёт в гости на днях, если что. — прошептал Хэви мне в лоб. — Это ещё зачем? — ответил я, нахмурив брови. — Вы теперь, что ли, всё — два слипшихся в морозилке пельменя? — Пельмени - это круто, - пробубнил брат, - Да и вообще, что такого-то?! — «Что такого»? Я тебе отвечу, — я снова уселся на постели, чтобы иметь возможность лучше рассмотреть Хэви в темноте; вцепиться угрожающим и злым взглядом в его невинное, потерянное лицо, — Сначала она тебе ни с того ни с сего рассказывает мои секреты, потом вдруг она везде и всегда к тебе липнет с поболтушками! После этого вы начинаете бесконечно переписываться! — Ты опять копался в моём телефоне?! - Хэви приподнялся вслед за мной и уселся напротив, уперевшись в матрас одной рукой. — Нет! — тут же возразил я, накрыв губы Хэви своей ладонью, — Ты сам просил меня подать тебе телефон несколько дней назад. Ты сам его оставляешь везде, где ни попадя! То, что я увидел в всплывающем уведомлении - не мой выбор, ясно? И я не закончил! Вы ещё и играть ходите! — Отлично! Не телефон, так компьютер, - недовольно, сердито выпалил Хэви, смахнув с себя мою руку. — Она у тебя в друзьях в "Стиме", "Дискорде", "Эпик Геймс", "Радмине", блять, даже! Я знаю это не потому, что специально залез в твой компьютер с этой целью, а потому, что ты сам попросил меня установить "Запрет" и обход-систему, гений. И это, к слову, тоже не всё! - с шёпота я постепенно, незаметно для самого себя переходил на полутон, - Вы на каждой грёбанной тусовке трётесь. Это ни в какие рамки: сцепитесь языками, всё - вас не оттащить! — Погоди, но ведь ты сам мне говорил, что наши жизни не должны состоять только лишь друг из друга, и нужно уделять время друзьям, с которыми наши дороги однажды разойдутся, — возразил Хэви, вдруг сменив гнев на милость. Складочки на его лице разгладились, взгляд прояснился. Он говорил со мной вкрадчивой, гипнотической интонацией. — Анжелика… — начал я, набрав побольше воздуха в лёгкие, но тут же закрыл рот.

«Анжелика лесбиянка».

      Я не мог и не хотел рассказывать тайны своего лучшего друга из уважения и бесконечной любви к ней. — Я не скрываю Анжелику и делаю для тебя нашу дружбу прозрачной, потому что мне нечего таить от тебя, - остыв произнёс я, надеясь донести до Хэви причину своего беспокойства, - Я уверен в том, что это не станет чем-то большим, поэтому рассказываю тебе про наше общение всё, исключая личное. А ты скрываешь от меня Лиф. Ты никогда не рассказываешь, о чем вы болтали, как провели время, — вспомнился мамин вкид, — Всосал?! Я узнаю о том, что вы общаетесь, не от тебя, а сам, Хэви. Я узнаю это совершенно случайно и даю тебе фору, надеясь, что ты сам расскажешь о вашем общении, но ничего не происходит. Ты скрывал от меня это. — Ди, ты ревнуешь? — широко улыбнувшись спросил Хэви. — Да причём тут...       Ревность. Она не ворвалась, не разбила стекла и не оставила после себя осколков. Она вошла тихо, почти вежливо, как гость, которого не ждали, забыли или предпочли не звать.       Я заметил её присутствие в мелочах.       В том, как он слушал её — будто чуть внимательнее, чем меня. В том, как его смех становился легче, свободнее, будто рядом с ней ему не нужно было удерживать себя за край.       Я ловил эти мгновения, как врач ловит едва заметные симптомы, и каждый раз говорил себе:

«Показалось».

      Ревность — это не болезнь, которую можно игнорировать до последнего. Она умеет ждать.       Я неосозанно начал считать сколько секунд он смотрит на неё; как часто произносит её имя и с какой интонацией.       Я запоминал, сравнивал, анализировал, будто от этого зависел мой собственный пульс. И, возможно, зависел.

Самое странное — я не злился на Хэви.

      Я злился на неё.       На её уверенность, на её простоту, на то, как естественно она занимала пространство рядом с ним, словно всегда имела на это право. Я видел, как она не боится — ни его, ни себя, ни того, что между ними может возникнуть. И в этом было то, чего мне отчаянно не хватало.       Я пытался быть лучше, тише, осторожнее, сильнее, умнее. Я следил за своими словами, как будто мог выстроить из них стену, через которую он бы не посмотрел в её сторону. Но чем аккуратнее я становился, тем больше чувствовал, как ускользаю.       Ревность. Это слово вызывает в моих фантазиях образ стервозной, пошлой, одетой в скорбные одежды пожилой дамы. Она курит трубку, обхватывая мундштук своими тонкими губами, оставляет на нём отпечаток красной помады. Она выдыхает облако едкого, зловонного дыма мне в лицо, глядя на меня сквозь облако свысока, с насмешкой. Она сжимает свои костлявые, морщинистые лапы на моей шее.       Я начал представлять их вместе, даже когда они не были рядом. Эти образы возникали сами, без приглашения, и каждый раз я ненавидел себя за то, что не мог их остановить.       Но хуже всего было другое. Я боялся не того, что он уйдёт. Я боялся, что рядом с ней он будет настоящим, а рядом со мной — лишь осторожной версией себя, которую я сам же и создал, боясь потерять его раньше времени.       Ревность — это не про неё. Это про то, как мало я верил, что он может выбрать меня. -… Ревность? — Ну как это «какая»? Самая обычная! — Хэви взял меня за руку и потянул вслед за собой. Мы снова легли в постель, он закутал нас в одеяло и устало, шумно выдохнул куда-то мне в ухо, — Мужик, не стоит так париться. Я не рассказываю тебе о ней, потому что пока что не могу даже называть её другом. Я много с кем общаюсь, это правда, но настоящими друзьями я могу назвать лишь единиц. Может быть, конечно, мы с Лиф действительно в будущем станем близкими друзьями, а, может, так и останемся приятелями. Кто знает, чел. — В любом случае, я думаю, что она навязывается и определённо к тебе пришивается. — А я думаю, что ты просто ревнуешь. Какая разница, если я люблю тебя и жопоприхуйством занимаюсь с тобой? — Я тебе предлагаю с жопоприхуйства перейти сразу к рукоприкладству в одностороннем порядке вне зависимости от того, согласен ты или нет. — Вот именно этого, кстати, мне и хочется в наших половых уте-… — Чего? — я резко задрал голову вверх, чуть не проломив брату челюсть головой, и с широко распахнутыми глазами уставился в его лицо, — Ты хочешь, чтобы я… Ёбнул тебе?

«Вчера мне моя возразить решила. Так я ей как въебал нахуй»

— Нет, ты не так понял, — Хэви глупо растянулся в улыбке, будто его только что сразил инсульт, — Ты сказал что-то там про согласие! Ну… Я хочу, чтобы всё было типа по принуждению! — я ещё больше вопросительно посмотрел на Хэви, — Ну... Вот представь, что я, типа, пристаю к тебе, а ты такой, типа, меня шьёшь, и я беру тебя силой. Или наоборот.       Ещё какое-то время мы продолжали тупо смотреть друг на друга, будто играя в гляделки. Первым зрительный контакт прервал я. — Хотелка ещё не выросла. — скинув с себя его руку, я опять отвернулся к стене, скрестив на груди руки. Этого Хэви не увидел, но я инстинктивно сжал свое тугое колечко мышц. — Нормальная у меня хотелка, в рот же полностью не помещается, — я кашлянул в стенку.

***

      Снежинки на большой скорости заканчивали свой полёт, разбиваясь об стекло. Конец февраля выдался пакостным, начались долгие дни непрекращающихся метелей. Славно бы было, если бы снежный ковёр не превратился в грязную кашу через какое-то время, как это по обыкновению случается. Пока оставалось лишь выглядывать по пробуждении в окно и пытаться определить, в какой куртке выползать из дома — в весенней или зимней — и какое сейчас вообще время суток. Просыпаешься — темно, ложишься спать — темно. — Слушай, ты прости, что отвлекаю, но я хотел спросить, что будет, если… — он остановился на полуслове, замерев в дверном проёме, — А, так ты ещё не встал — в пустоту прошептал Хэви.       Полоска света проскользнула по лицу, но так же быстро, променадом, растворилась вместе с мотором автомобиля где-то в пожирающей пустоте тёмных улиц. — Срань Господня, сколько времени, какой вообще год?

«17 февраля, 18:23, -18 °C».

      Я отодвинул занавеску и выглянул в окно. Привыкшие к темноте зрачки сузились, в глаза ударил тусклый фонарный свет. Пара человек бродили по двору с собаками, школьник с рюкзаком больше, чем он сам, неспешно полз по тротуару.

«Фить-фить-фить» - картина без звука со звуком.

      С окна дуло. Я обратно упал на постель. Точно, постель! Я уснул за столом в горе учебников и тетрадей, решив прикрыть веки всего на пять минут, а открыл их уже на кровати, укрытый клетчатым стареньким пледом.       Вспомнилось, как иногда в детстве я притворялся спящим, чтобы мама донесла меня на руках до кровати, закутала в одеяло и поцеловала в лоб.

«Интересно, он поцеловал меня в лоб?».

— Ну и что мы, в киношке какой-то что ли, чтобы он меня как девку на руках таскал? Пакость какая! - пробубнил я сам себе под нос, думая согнать краски с щёк путём самоосуждения за сопливые мысли, больше подходящие совсем ещё юной школьнице.       Через не до конца закрытую в комнату дверь было видно, что на кухне горит лампа. Потянувшись, я всё-таки встал, укутавшись в тот же плед, и пошагал на запах, кажется, блинов. — Честно, я в шоке! — не отрываясь от просмотра летсплея сказал Хэви, уминая блин, — Я думал, что ты во сне не нуждаешься, как вампиры типа. Кровь сосать, получается, не будешь? — Тебе не то, что кровь — член в жизни никто сосать не станет, потому что у нормальных людей организм на восемьдесят процентов состоит из воды, а у тебя — из спирта. Что у тебя ни высоси — сразу опьянеешь и сдохнешь. — Э-э, ты чего? Да ну, это когда было-то?! — завопил Хэви, не дожевав очередной блин, - Что ты прицепился? Я же пообещал, что больше так не буду. — Не будешь три рюмки подряд пить или не будешь соглашаться на сомнительные авантюры? — старшему стало несколько стыдно за свои слова, — он уселся напротив брата и потянулся рукой к тарелке, но получил лёгкий шлепок. — А «спасибо»? — Спасибо тебе! - ещё один шлепок по руке. — Нет, не так! — Сосать не буду.       Хэви пальцем тыкнул себя в щёку. — Ну уж нет, это как-то… По-гейски. - Хэви свёл брови, улыбка с его лица исчезла. — Ну это прямо уже шантаж какой-то! — Тц, — я прислонил свою ладонь к губам, после чего потянулся через стол и прислонил эту же ладонь к щеке брата, — У меня изо рта несёт, дай хоть умыться хоть. Не хочу с тобой в дёсна долбиться с вонючкой в пасти, — теперь уже без каких-либо преград я принялся за стопку тёплых блинов. — Я ведь не только приготовил тебе ахуительных блинов, но ещё и донёс тебя до кровати! — я прикусил язык, — Да-да-да! Где же твоя благодарность? — Посуду сам помою — вот моя благодарность.       А за окном хлопья снега всё так же мчались на большой скорости; они уже не разбивались об окно. Неочевидно, но снежинки выстилали белоснежную, скрипучую подушку, чтобы потом стать прочной опорой для ног, что не смогли бы растоптать чьи-то подошвы.       В начальной школе обычно задают выучить стихотворение Бальмонта про снежинку.

«Но вот кончается

Дорога дальняя

Земли касается

Звезда кристальная.»

      На этих строчках не начинают рыдать только конченные ублюдки, которые не бьются в истерике и на концерте в честь дня Матери, когда вы всем классом поёте про бедного мамонтёнка, что на льдине мчался сквозь айсберги, безжалостные волны к маме.       Дверь ванной комнаты отворяется, в нос ударяет тот же аромат жаренного. Я снова направился к кухне, думая умять ещё парочку блинов, попутно задёрнул занавески и запрыгнул на стол - мало приятного будет, если случайные прохожие застанут тебя практически в чём мать родная родила! Полотенце, слабо зафиксированное на бёдрах, соблазнительно, едва-едва прикрывало пах. — А чего это вдруг ты за плиту встал? — спросил я, закинув ногу на ногу. — Ты же сам меня тыкнул в то, что всегда обычно готовишь ты, - хмыкнул Хэви, метнув ко мне быстрый, но крайней заинтересованный взгляд. — Или потому что скоро Лиф в гости придёт? - вопрос мой, судя по реакции Хэви, пришёлся ему ни по духу, ни по слуху - брат, вздохнув, закатил глаза. — Ну, слушай, не тебя же мне отправлять готовить, если гости ко мне приходят, верно? — Ах, вот как, — рассмеялся я, заправив рукой волосы назад, — Ради меня ты не то, что за плиту бы не встал — ты бы даже задницу не поднял, чтобы еду разогреть. А как эта пизда... — Прекращай. — Да пошёл ты.       Возбуждение щекотно пробежалось по всему телу, когда Хэви, опустив руки на мои бёдра, сжал кожу и вовлёк в меня в глубокий, страстный поцелуй. От неожиданности я неровно выдохнул полустон в его рот, залившись вишнёвой краской.       Капли падали на полуоголённую грудь с ещё не высохших прядей, выбивающихся из пучка.       Он оглаживал, сминал, полз кончиками пальцев вверх, ближе к краю полотенца. Его язык проталкивался в мой рот глубже, заставляя шире распахивать губы и позволять шарику штанги стучать по зубной эмали. Ниже пупка сталось очень тесно; влажная ткань мешала, сковывала, раздражала. Пора было останавливаться. — Нет, Хэви, — отрезал я, нехотя пытаясь отстранится, — Не сейчас.       Хэви игнорировал. Кусал, оттягивая, мою нижнюю губу, прижимался ко мне всем своим телом, по-прежнему, как и раньше, пахнущим проклятым "Олд Спайсом". Полотенце, больше не имея сил выносить трения и держащееся «на соплях», сползло вниз, застряв где-то между нами. Хэви, отодвинувшись на пару сантиметров, позволил ему опасть на пол, после чего небрежно пнул ногой в неизвестном направлении. Как безжалостно! — Мужик, я не шучу! - уже грозно, без тени дурачества ругаюсь я, прилагая усилия для того, чтобы выбраться. - Это, бля, не смешно! Я, блять, злюсь на тебя, и ещё скоро придёт твоя подружка. Какие сексы?       Злость почти растворялась в руках Хэви. Я испытывал микрооргазм от каждого его прикосновения, и контролировать ситуацию становилось всё тяжелее. Рассудок уносил меня мыслями совсем не в то русло, в какое мне было сейчас положено погружаться. Я перехватывал разум, цеплялся в его отголоски из последних сил.       Хэви отрывавшись от поцелуя, почти молниеносно, одним движением перевернул меня грубым движением спиной к себе; не успей я выставить перед собой руки - протёр бы лицом стол. Всё происходило, как тогда первого января.       Он жадно впечатался пальцами в тонкую кожу, ухватил меня за таз и прижался пахом к ягодицам. — Да какого хера ты творишь? — завопив, я хотел развернуться, но Хэви, превосходящий по силе, прижал меня грудью к столешнице, крепко схватив одной своей рукой две мои.       Мне становилось не по себе. Ощущения, что я сейчас испытывал, превратились в бурлящую пузырями кашу их страха и возбуждения. Происходящее отсылало меня в залитую солнечными лучами кухню, где спустя время я, распластался на холодном полу в судорожных рыданиях. Ну и жалкое же, постыдное зрелище!       Хэви, оставив на моей спине звёздную карту в виде мокрых следов от поцелуя, наконец отстранился. Каждый его вздох, каждый его приглушённый, сдавленный стон раздается во мне электрическим импульсом в каждой клеточке тела, и возбуждение накрывает с новой силой.       Рука брата, что лежала на талии, спустилась на ягодицы. Я тревожно затаил дыхание, ожидая дальнейших действий. Хэви, мазнув там смоченным в слюне пальцем, погрузил его внутрь. — Хэви, блять, хватит! — сверля взглядом столешницу, я краснел всё больше и больше с каждой секундой. — Блять, ты меня слышишь?! — второй палец присоединился в ту же минуту, когда на столешнице завибрировал собственный телефон. - Не молчи! Боже, ты осознаёшь вообще, что делаешь, а? Если сейчас заявится твоя подружка, то это будет нисколько не весело и не смешно - нам пиздец, Хэви, - но Хэви не слушал. Ему, судя по всему, вообще было откровенно плевать, что я скажу, даже если бы я сказал что-то провокационное, некрасивое, обидное. Он, не отвлекаясь на мои протесты, добавил ещё один палец. Я пошло, к собственным стыду и разочарованию, всхлипнул, - Да послушай же, придурок! Хэви, я не хочу этого, прекрати это прямо сейчас! — Как скажешь, — он вытащил три пальца разом, и я, изогнувшись запятой, прошипел пару нецензурных слов, ударившись лбом об столешницу. Послышались шорканье ткани и топанье босых ног на месте.       Дыхание перехватило, из груди сорвался громкий, беспризорный стон, когда горячий, смазанный в слюне член упёрся туда, откуда Хэви мгновение назад вытащил три своих пальца - в анус. Я больно, до крови прикусил нижнюю губу и впился ногтями в столешницу. Хэви, совсем потеряв голову от возбуждения и свершения желаемого сценария одной из его мокрых фантазий, без предупреждения и прочих словесных затрат протолкнул головку внутрь. — Хэви, блять, гандон! — Не обзывайся, Ди, - он со сдерживаемым вздохом усмехнулся. — Придурок, я про презерватив, - смысла говорить об этом, кажется, не было. Он меня не слушал или не хотел слушать, погружаясь глубже, - Хэви, нет! Нет! Я не буду ходить со спермой в заднице. Если так хочется без него — переворачивайся, я тебя трахать буду, хорошо! — В другой раз.       Я рвано вобрал в грудь воздух и с огромным усилием сдержал возглас, когда боль прострелила меня полностью. Это ощущалось не так же деликатно и аккуратно, как в первый раз. Если тогда то, что я чувствовал, больше походило на дискомфорт, то сейчас это можно было полноценно называть болью. Но чем больше повторялось движений «туда-сюда», тем больше я привыкал к неприятным ощущениям и терял их присутствие на фоне пелены возбуждения. Вскоре они вовсе сменились на томную тяжесть, и я, сам того не осознавая, стал двигаться навстречу. С губ почти срывались непристойные, грубые, пошлые высказывания и мольбы, но я затыкался на полуслове каждый раз, как только губы смыкались в желании издать хоть букву, хоть звук. И даже этого полуслова хватило, чтобы Хэви, который, кажется, пребывал в каком-то трансе, словно все это во сне, а не наяву, потерял остатки рассудка и нарастил темп. — Хэви, — я хотел сказать, что калитка стукнула, оповещая о приходе Лиф, но воздуха и сил совершенно для этого не хватало.       Стол начал по-тихоньку съезжать вперёд по инерции. В конце концов, через пару мгновений я повис в воздухе, держась лишь одной рукой за край столешницы. Второй рукой, не в силах больше терпеть, я, сгорая от стыда, всё-таки обхватил рукой собственный член, прежде сплюнув на ладонь большое количество накопленной слюны, что до этого стекала по подбородку. Хэви, ощутив мои движения, скользнул руками по таза до бёдер и, не останавливаясь, подхватил меня за них, теперь удерживая на себе. Угол вхождения изменился.       В дверь постучали. Звонок разрывался в настойчивых трелях.       Судорога ударила по всему телу, с губ сорвался приглушённый стон. Оргазм накрыл меня с головой, отдаваясь в каждой клеточке тела. Я еле слышно постанывал в унисон каждому толчку Хэви внутри, изогнувшись вперёд. Капли спермы стекали по его руке на пол, разбиваясь на нем незатейливыми кляксами. Спустя ещё пару движений тяжело, почти рыча, Хэви издал глухой, низкий выдох, оказавшись глубоко настолько, насколько это было возможным. Из последних сил я сжал стенки заднего прохода, когда его член внутри стал содрогаться, выпуская из себя вязкую, густую сперму. — Вот же дерьмо, — усмехнулся Хэви, всё ещё держа меня за бёдра. В дверь настойчиво звонили. — Да пошёл ты, — огрызнулся я, еле поднявшись. Вытерев биологические жидкости с пола грязным полотенцем, я вновь направился в уборную, — Вещи мне тогда, будь добр закинь!

***

— Ты опоздала на полчаса, — я отошёл в сторону и облокотился на дверной косяк, пропуская визитёра внутрь. Знала бы она, с какой скоростью я приводил себя в порядок и как, прежде чем открыть дверь. — А я тебе написала, что опоздаю, между прочим, — она нотационно, даже обиженно ответила, — А ты не читал и не отвечал! Что, руки членами заняты были? Я поперхнулся воздухом. — А у тебя пальцы были женскими вагинами заняты, значит, раз не могла в телефончике потыкаться и мне набрать? — Лучше расскажи мне, как я по-твоему должна всё выяснить, — шёпотом спросила она, повесив пальто на крючок. — Я тебе Акинатор что ли или гадалка?! Да и зачем вообще? И «спасибо» мне ещё скажи! Я кое-как у матери отпросилась! — Спасибо тебе, подруга, я готов целовать твои пяточки и кланяться в ноги! — я спешно подтолкнул её внутрь дома. — Гадость какая, нет… Знаешь, я предпочитаю женщин, и предпочитаю, чтобы не они целовали мне пяточки, а… — Анжи, бля, — скривился я, уставившись на неё, - Лиф скоро будет, Хэви моется, так что... — Лучше расскажи, как у вас с родителями.       И я рассказал. Рассказал, что выложил прямо и без утайки маме свои планы, рассказал, что отец по-прежнему меня игнорировал, рассказал, что положение не шибко спасли даже Чес и тётя Анна. Всё рассказал. Рассказал, что времени на планирование дальнейших действий осталось не так много — лето не за горами.       Она, как и всегда, вовлечённо, внимательно меня слушала, хлопая своими огромными, вкрадчивыми глазами. Она задавала вопросы, она уточняла детали, она предлагала пути решения моей проблемы. — … И тогда ты приедешь. Мы что-нибудь придумаем. Главное — продержаться какое-то время. Найдём подработки или вроде того. Пока не знаю. — Какие подработки? — Хэви появился за нашими спинами незаметно. — Куда поедете?       Я дёрнулся на месте. Я был уверен, что ещё слышал шум воды, и что Хэви не слышал нашего диалога. — Да мы подумали, как было бы здорово, если бы на каникулах в лагерь ездили бы подрабатывать, — вперёд подруги ответил я. — Ага, там ведь явно платят лучше, чем если пойти листовки раздавать, — Анжелика поддержала мой парад вранья и приняла эстафету. Я вот, кстати, мимо проходила, хотела зайти на пять минуточек, но раз так вышло, что у вас никого нет дома, Ди предложил мне остаться в гостях, — она поспешила сменить тему, — Ты ведь не будешь против? — Да нет, — неуверенно ответил Хэви, потирая полотенцем влажные пряди волос, — Надеюсь, что Лиф тоже не возражает. — Да что ты! — воскликнула Анжелика. — Мы с ней замечательно ладим! Она, уверена, по мне скучала!       Анжелика, стоило только Лиф вскоре появиться на пороге, прицепилась к ней, словно клещ. Она без умолку болтала, задавала вопросы, принуждала её вести активный диалог, заставляла держать фокус внимания только на себе, не позволяла отвлекаться на нас. Моя подруга откровенно пытала её, вела допрос, но делала это настолько естественно и незаметно, что я сам начинал верить в то, что их диалог настоящий, не стоящий особенного внимания. Но я знал, для какого клоуна был устроен весь этот цирк.       Анжелика уместно, грамотно вплетала наши с Хэви голоса в их беседу. Со стороны это выглядело, как непримечательная дружеская посиделка. Мы обсуждали всё подряд, смеялись, задавали друг другу пустяковые вопросы. Но она контролировала всё, что вылетало из наших ртов, вплоть до времени. Никто не осознавал, что отвечает ровно тогда, когда она это позволяет. Кудесница, не иначе. — Ну? — вцепился в её плечи и потряс, как только мы зашли за угол на кухне, — Что? — Ну что «что»? Не лесбиянка она, — пожала плечами Анжелика. — А как ты это поняла? — А ты что, не видишь, как она на Хэви смотрит? — она фыркнула, рассмеявшись. — Погоди, что? А зачем ты тогда её мурыжила этими разговорами? — Чего? — она непонимающе свела брови, глуповато мне улыбнувшись, — Какие ещё разговоры? Никого я не мурыжила… Да у неё ведь даже спрашивать ничего не нужно — всё итак понятно! Поверь, если бы не мы с тобой — она бы прям сразу на него и прыгнула. Ну, кстати, мне кажется, что он бы и сам против не был… — Анжелика хмыкнула.       Я поймал себя на странной реакции: я не удивился.       Внутри меня это уже было, просто без формы. И вот кто-то посторонний, равнодушный к ситуации, дал этому имя, произнёс вслух то, что я старательно обходил, как трещину в полу, делая вид, что её нет.              Я вдруг вспомнил все мелочи. Как она тянулась к тебе. Как задерживалась рядом дольше, чем требовалось. Как её голос менялся — едва заметно, но достаточно, чтобы насторожить, если слушать внимательно.       Я слушал. Просто не хотел слышать.       И теперь это сложилось. Легло одно к другому с пугающей точностью, как диагноз, который становится очевидным только после того, как его озвучили. Я почувствовал, как внутри поднимается не вспышка, а что-то более вязкое. Не гнев — нет. Гнев был бы проще.       Это было ощущение, будто у меня отняли иллюзию, но не предложили ничего взамен. Теперь всё стало определённым.       Она — не просто рядом. Не просто лишняя. Не просто неудобная. Она — такая же.       Я вдруг понял, что теперь не смогу смотреть на неё так же, как раньше. Не смогу относиться к её присутствию как к чему-то случайному, нейтральному. Каждое её слово, каждый взгляд в твою сторону будет иметь значение, вес, намерение.       Я больше не мог обмануть себя. Раньше я мог сказать, что мне всё кажется. Теперь это было произнесено вслух. Подтверждено чужими голосами. Узаконено реальностью. — Ди, у тебя всё в порядке? — Анжелика помахала рукой перед моим лицом. — Да что ты так распереживался в самом деле? Ну подумаешь, ну понравился ей не ты, а брат твой — ну и пусть! Всё ведь уже в прошлом, так? У тебя есть любимый человек, у вас всё взаимно. — А ты уверена, что он ей нравится? — почти не шевеля губами, словно на последнем, предсмертном издыхании спросил я, — Может быть, ты перепутала? — Да ничего я не перепутала, — настаивала подруга, — Разве могу я быть совсем слепой? Вот он что-то ей рассказывает — она молчит, глазками хлопает, не перебивает. Он её по имени назовёт — она светится. Он во весь рост встанет — она взглядом вцепится. Он пошутит — она громче всех хохочет. — Всё, не продолжай, я понял, — сухо отозвался я и направился в зал.       Голова кружилась. Сердце, бьющееся на пределе, жалобно сжималось в груди, напоминая моему помутнённому сознанию о себе горькой, неподъёмной тяжестью. Ватные ноги несли меня туда, в зал. Он, наверное, что-то увлеченно рассказывал, активно жестикулируя, а она, распахнув рот, внимала каждому его слову, согласно кивая. Картина настолько отвратительная и болезненная, что хочется не то, что блевать — хочется лечь здесь, на прохладный паркет, врасти в пол, слиться с ним и перестать существовать. Именно перестать существовать, а не умереть.       Я слышал их голоса и их смех. Я застрял у прохода в зал, тупо уставившись куда-то сквозь пространство. Что мне говорить и делать? Что я должен был сказать и сделать? Ревность, смеясь, продолжала пускать в моё лицо облака табачного дыма, оголяя пожелтевшие от никотина зубы.       Я не был уверен в себе или не был уверен в Хэви?       Он говорил, что любит меня. Он говорил со мной о планах на будущее. Он клялся, что я лучшее, что с ним произошло в жизни. Он утверждал, что посторонние люди не интересуют и не заинтересуют его в романтическом плане.       Он ругался со мной. Он применял ко мне физическую силу. Он предлагал мне расстаться. Он скрывал от меня многие вещи. Он оставлял меня одного. Он оскорблял меня. Он принижал меня.       Так что же тогда ему могло бы мешать найти для себя более подходящий вариант? Более податливого, более живого, более симпатичного, более мягкого человека, чем я? Выбери он Лиф — он смог бы преспокойно жить свою лучшую жизнь, не скрывая своих отношений от глаз посторонних. Она бы согласно кивала и внимала каждому его слову, нарожала бы ему футбольную команду и с удовольствием смотрела бы все поганые фильмы «Марвел», которые он так любил.

Я сам подписывал себе приговор.

      Ключ в скважине повернулся два раза. Морозный воздух влетел в дом вместе со снежинками, таявшими в тёплом воздухе, не успев осесть на пол. Родители, нахмурившись, зашли внутрь.

«Ну и что это за день открытых дверей такой?!» — возмутился я про себя.

— Вы сегодня рано, — сухо произнес я. Не было никакого смысла что-либо объяснять — по чужим обуви и одежде уже было ясно, что в доме присутствовали посторонние. — Вовремя, — сказал отец с бесстрастным выражением лица, мельком взглянув на часы.