расстрел.

Чирк, крики и истошный вой. Ветер, бьющий в лицо, перекрывает звуки, что слышны издалека, он бежит, надрывая горло и не жалея себя, и все, что было у него в голове - успеть. Успеть успеть успеть. Он прыгает прямо в объятия пламени. В тот день горели восемь чьих-то сердец.

***

— Ты слишком зациклился на этом, — сказал Чан. Они сидели в таверне, известной своей активностью каждый день: туда-сюда сновали крестьянские дети, по заборчику ходили заблудшие кошки, которые убегали, сверкая пятками, стоило появиться собакам, а за столами сидели мужчины, чрезмерно громко что-то обсуждающие. — На чем? — сухо спросил Ли, почти не притронувшись к своему сидру. На улице был ясный день, и в рубахе, как ни кстати, приходилось жарковато даже с закатанными по локоть рукавами. — На работе, — Бан фыркнул и допил сидр на дне бокала, — есть что-то и помимо твоих вампиров и оборотней. — Да брось, — Лино отвернулся, — ты предлагаешь что-то ещё? — Ты можешь взять кого-нибудь в ученики. Взор черных глаз устремился на улицу, где бесновались дети, начиная лет с пяти и заканчивая так двенадцати. У некоторых от частой активности были ободраны коленки, и по всему телу показывались ссадины. Обычно на инквизиторов учиться брали с пятнадцати лет, когда тела девушек и парней принимали более или менее окончательную свою форму, и они были готовы к нагрузкам более тяжелым, чем обычно. Лино вспомнилось его детство, когда дед, достопочтенный инквизитор на деревне, учил его с самых ранних лет защищаться и защищать других. Старший брат к тому времени ходил в инквизиторную школу и был готов вот-вот стать охотником, когда Минхо и Черен — его сестру, — ещё учил на дому дедушка. — Не хочу, — заявил он, наблюдая за тем, как мальчик и девочка дрались друг с другом, пока не вмешался родитель, — они противные. До ушей донёсся тяжёлый вздох Чана: это было слишком очевидно, чтобы предлагать такое. Лино не умел расслабляться в присутствии детей, и любить их он тоже не умел. Эти самые дети лезли к нему, пытались потрогать за одежду и спросить что-то, наверняка были наслышаны от своих родителей о беловолосом непобедимом инквизиторе. Тот всегда был в своей белой рубашке, а в холодные времена на нем была черная накидка с золотой вышивкой сзади, какая была у охотников в их деревне. И это особенно выделяло его, даже больше, чем седые волосы и черные, темнее ночи, глаза. — Ты так будешь до старости? — В один момент Чану показалось, что его забота несколько бестактна, чем надо было бы. — Да, Чани, — отозвался Лино. На глупое, ещё с юности данное прозвище, Чан не обратил внимание, — до конца своей жизни. Крис сглотнул. Он всем телом напрягся от пронзающего насквозь взгляда Минхо, но только нахмурил брови и откинул косу назад. Напряжённую атмосферу разбавил только подошедший Хван: — Вы чего тут сидите? — взгляд Хенджина упал на бокал с недопитым сидром, и он загорелся: — о, я выпью! Лино ничего не возразил, когда друг залпом выпил все содержимое и с громким стуком поставил кружку на стол. Оставшуюся пену на губах он вытер рукавом рубахи. — Это так освежает, — Хван сел на стул, его он стащил с другого стола, и откинулся на нем, — у нас завтра вылазка в лес, нужно будет как следует обожраться. Некультурно, как и всегда, выразился Хенджин, вертя головой. Блондинистые волосы, которые мужчина никогда не собирал в хвост, летали всюду и врезались в лица Ли и Бана. — Хенджин, собери свои волосы! — недовольно сказал Чан, не осмеливаясь повышать голос в людном месте, где полным полно детей. На них и так, благодаря усилиям Хвана, косо смотрят девы, закрывая детям уши, однако они не осмеливаются что-либо сказать в их сторону: негоже почтенных инквизиторов отчитывать. Особенно блондинистого буйного мужчину — рядом с таким дышать страшно, не то, что разговаривать с ним. Уже вскоре их стол стал главным эпицентром шума в таверне, а Хван даже и не собирался вести себя более тихо. Даже казалось, он только громче становился с каждым смехом. Когда ему было семь лет, а то может и шесть, дед отправил старшего внука за водой, а Черен и Минхо принялся тренировать. Первая отозвалась ворчанием, но все же начала тренировку, Минхо же без огласок начал. Кажется, тогда они решили тренироваться на свежем воздухе, вышли на задний двор и занимались среди пшеницы и ячменя. — Это чо? Спросил Хван, даже не удосужившись поздороваться. — Тренировка, — гордо стрельнул глазами в сторону незнакомца Минхо. Тот загорелся. — Хаа! Я тоже хочу! Лино на несколько секунд замер, а потом ухмыльнулся и начал: — Не получится, — на чужое «почему это?» он ответил: — потому что это — специальная подготовительная тренировка на инквизитора. У тебя не получится. Хенджин загорелся ещё больше, услышав слово «инквизитор», но замер и озверел тотчас, когда до его мозга дошло последнее предложение. — Хэ?! Да я тебя одной левой повалю! — громко, почти на всю улицу, и Минхо было забеспокоился, что их услышит дедушка, который отошёл кое-куда, но он, слишком увлеченный, широко усмехнулся. — Давай, давай, — поманил пальцами, призывая, — посмотрим, кто кого. В итоге блондинистый мальчишка оказался на земле со стремительно опухающей щекой, по которой заехали ногой, а Минхо по голове ударили тяжёлой рукой — дедушка! С каждым днём этот, как оказалось, Хенджин, приходил все чаще, становился все громче, и отгребал от Ли, пока дед его, наконец, не решил взять к себе. И, как оказалось, Хенджин был намного, в разы громче. — Черт! — во всю глотку выругался Хван, когда пролил сидр на себя. Люди вокруг них замерли, и время, казалось, тоже. Хван хотел заорать ещё раз, но Кристофер уже закрыл его рот ладонью. — Закрой свой рот, — тихо прошипел тот, и, схватив за шиворот друга, пошел на выход, — Лино, встретимся завтра! Шум вокруг возобновился, Лино глубоко вздохнул и оставил пару серебряных монет в качестве оплаты.

***

Судорожный вдох. На него сквозь зелёные листья падал солнечный свет. Миловидное, будто детское лицо красила теплая улыбка, он был сродни ангелу, спустившемуся на землю. Мальчик (именно мальчик, не иначе) был облачён в накрахмаленную рубашку, которая явно была ему велика, прикрывала собой половину бедер, а сверху была шерстяная накидка, повязанная на горле тонкой бечевкой. На лбу, что прикрывали черные шелковистые пряди, Минхо заметил пару родинок, и одну — под губой. Под нежными руками трава расцветала и буквально оживала, а ручей становился таким же чистым и кристальным, Лино готов поклясться, такого изящества он не видел никогда в жизни. Единственное, чего не видит Минхо — глаза, и, повинуясь желаниям, он шагает вперёд, тихо, стараясь не издавать лишних звуков и не спугнуть мальчишку. Только сейчас он заметил, что без своих привычных сапогов, в которых он ходит в лес. Трава под ногами мягкая, а земля несколько сыровата, но это не столь важно. Минхо садится прямо перед незнакомцем на корточки: тот не обращает внимание и продолжает проводить руками по воде. Пальцы осторожно касаются лица, будто одно неправильное касание — и мальчик рассыплется. Кожа под пальцами приятно-теплая и мягкая, Ли положил ладонь и погладил лицо. Мальчик от этого замер и осторожно начал поворачивать голову в его сторону. С бьющимся сердцем Минхо ждал, когда увидит его глаза, но только он увидел небольшую россыпь веснушек на щеках, подорвался: — Хах! Дернулся в нагретой постели, и взгляд устремился в темноту комнаты. Спустя некоторое время, за которое дыхание пришло в норму, он заметил в себе приятно-странное чувство, но это уж точно не возбуждение. Минхо ступил босыми ногами на пол, подходя к столу, на котором лежали свечи. Он зажёг их, вышел из комнаты и спустился по винтовой лестнице прямо на кухню, где в ведре набрал полную чашу воды и начал жадно выпивать. — Черт, — выдохнул он, когда выпил все, — кто ты? Свечи внутри фонаря яростно заколебались, будто ждали этого вопроса, а затем сразу поутихли. До утра мужчина точно не уснет, а на рассвете они выдвигаются в лес. Голова в эту ночь болела особенно сильно. — Мальчишка… откуда ты? — Минхо стек по стене, оседая на пол. кто ты, мальчик во снах? Минхо помнит, что у него нежные руки, даже чересчур, а кожа мягче любой наикрасивейшей девы на деревне; приятные на ощупь черные волосы; на лице у него три родинки, те украшают фарфоровую кожу. Но он не видел его глаз. Всегда, когда мальчишка поворачивался к нему лицом, Лино просыпался. И даже несмотря на то, что эти сны были самыми приятными, он всегда просыпался в поту и со сбитым дыханием в глубокой ночи. Просыпался со странным волнением, будто все, ради чего он жил — это сновидения с ним. Когда начало светать, он уже был в кровати. Ожидаемо не сумевши уснуть, Ли, нахмурив брови, лежал и ждал рассвета, когда можно будет уже вставать и будет слышно чужие голоса с улицы. На стене перед собой он видит арбалет, доставшийся ему от старшего брата, уже заряженный стрелами с усыпляющим ядом на кончике, на случай, если на деревню внезапно нападут. Брат его использовал, когда был в возрасте двадцати лет, Минхо тогда был ещё совсем маленьким — десять или одиннадцать лет. Всех подробностей он не знает, но помнит, что тогда брат с командой охотников ушли в деревню по соседству, а пришел тот уже с арбалетом. И, смотря в эти сверкающие глаза брата, дал обещание, что отдаст ему арбалет, как только тот поймает первую нечисть. Из воспоминаний его вырвал привычный шум снизу. — Лино! — шаги становились громче, Лино поморщился и встал. Дверь резко распахнулась, и в проёме показалось трое мужчин. — Мы же договорились встретиться у озера! Минхо думает, что, должно быть, прослушал половину разговора в таверне вчера. — А ты даже не умылся! — Хенджин прав, Лино, — сказал Чан и прошел в комнату. Обычно он и выступал посредником в их спорах, и бесился с того, что его все называют «матушкой». Даже Феликс — самый нормальный из них, иуда, — скоро нам выходить, а ты ещё не вставал с кровати. — Ты вообще ложился? — Феликс, даже не удосужившись снять сапоги на входе, упал на постель. Минхо предполагает, что его глаза слишком опухшие, а синяки стали ещё темнее, раз Ли поинтересовался этим. — Да, — коротко ответил он, — где Чанбин? — В лазарете. Его должны выписать завтра. Ли вспомнил, что тот на прошлой вылазке навернулся в погоне за оборотнем и сломал себе ногу — кажется, голень, — и ему оказали первую помощь охотники-медики, чтобы хоть как-то облегчить боль. В деревне его уже повели в лечебницу. — Эй! Иди мойся и пошли, — вставил свое Хенджин. Он толкнул друга ногой к двери, а сам уже пошел на кухню. Минхо поморщился: головная боль от прихода друзей только усилилась.

***

Мигрень не проходила. Лино старался ее игнорировать, но с цокотом копыт, ржанием лошадей и окриками остальных охотников это было довольно трудно. А если учесть, что перед тем, как они покинули пределы деревни, сельчане всячески пытались до них докричаться, головные боли вообще так не отступали. С нахмуренным лицом Минхо вел свою вороную лошадь: от ясной утренней погоды ничего не осталось, и тучи сгущались над головами, готовые вот-вот, как говорил Хенджин, обоссать все. Тот шел почти рядом с ним, и его громкие шутки и смех доходили до его ушей. Даже и не скажешь, что он — один из лучших охотников на деревне. — Хаа, приду домой и съем все, что увижу. Лино подумал, что утром он вообще ничего не ел. Из мыслей его вырвал хруст ветвей. Шум не исходил от толпы позади него, а значит, стоит опасаться. Вся команда поутихла и замерла, а Минхо спустился с лошади и подошёл к кусту, настороженно подняв лук. Нет, этот куст слишком мал для какой-либо нечисти. Он опустил оружие, как куст снова зашуршал, и оттуда выпрыгнул заяц, что заставило Минхо расслабиться. Обычный маленький заяц. Он любопытно обнюхивал и рассматривал мужчину, все ещё держась на расстоянии, и, когда тот сделал прыжок к нему, на него набросились. Резко со стороны бросился рыжий волк. Нет, не волк, он слишком большой для него. Рыжий оборотень схватил зайца в пасть и побежал в сторону Минхо, заставив его отойти. Тот упал на землю и чертыхнулся, когда смотрел на удаляющегося монстра. — Черт, — быстро поднялся и запрыгнул на лошадь, уже разбесившуюся. Успокоил и погнался за оборотнем, — рядом должны быть ещё, ищите! — коротко приказал Минхо, не отрывая глаз от оборотня. Сзади послышалось ржание и скорый топот. Оборотни, а особенно волчьи их виды, были уж слишком быстры, и даже гончие кони едва поспевали за ними. Лино знал это не понаслышке, но этот был особенно быстр, словно стрела из спущенного лука. Писка зайца не было слышно: видимо, тот уже был мертв. Лино довел лошадь до максимальной скорости и, рискуя, встал на седло, целясь из лука стрелой из серебра. Он опустил тетиву, и стрела тут же полетела в волка, но тот, будто предвидя это, ловко отпрыгнул. Дождь уже капал, остальные охотники разбежались в разные стороны, и сейчас Минхо один. Он выстрелил снова, и стрела почти долетела до оборотня, но его прикрыл другой, выскочивший так же незаметно и ловко. Вскоре он жалостливо заскулил от серебра в его мясе. Они вышли на большую поляну, Лино резко остановил лошадь и спрыгнул с нее. Оборотень тоже остановился. Минхо знал, что те очень верные и преданные, и своих друзей они ценят. И то, что сейчас он разозлил этого волка смертью его напарника, Минхо тоже знал. Он вытащил из пояса на лошади алебарду, готовясь защититься и напасть. Оборотень выкинул зайца на землю и зарычал, чтобы с прыжком наброситься на охотника. Он был на достаточном расстоянии, но трёх прыжков хватило, чтобы добраться до мужчины. Лино обхватил оружие с двух сторон поперек и остановил волка. Рукоять оказалась в его пасти, и грубой силой Минхо оттолкнул его, но тот успел царапнуть его и разорвать одежду. Коготь почти не коснулся кожи, но небольшая рана ожидаемо зашипела. От этого голова резко заныла, будто по ней ударили железным молотом. Борясь со слабостью, Минхо продолжал атаковать, пока оборотень с кровавыми ранами не слег на землю без сил. На шатких ногах Ли дошел до волка, и, достав из колчана стрелу, проткнул его, с привычным равнодушием слушая дикий скулеж. И, когда тот махал лапами, когтем он задел чужую кожу. Кровь растеклась от влаги, а капли дождя все падали. Ли отошёл и тоже грузно опустился на землю, теперь уже полностью мараясь. Голова заболела ещё сильнее.

***

нет. нельзя умирать. ты ещё нужен. мне нужен свет. тепло, хочу тепло. грязь, грязь, грязь, грязь, грязь, грязь, грязь, грязь… хлюп, хлюп, хлюп, хлюп… гха! Чужая ладонь разорвала одежду полностью и коснулась живота, согревая своим теплом окаменевшую кожу. Тяжёлое дыхание участилось. ещё, ещё, ещё, ещё… Уши будто из-под толщи воды уловили шорох, а нос — преприятный сладкий запах. Не в силах открыть глаза, Минхо потянулся: тепло, ещё больше, тепло… Другая теплая ладонь поместилась на скулу, грязную и всю в царапинах. Кожа под рукой снова согрелась и будто зажила. больше, пожалуйста… Он почувствовал горячее, несколько сбитое дыхание у себя на губах, а потом и вовсе губы. Те коснулись его осторожно и нежно, отчего Минхо потянулся вперёд. Глаза постепенно открывались. Перед собой Лино увидел небо, такое же хмурое, как и до этого. А когда от его губ оторвались, увидел юношу, самого красивого, которого когда-либо видел в своей жизни. Черные пряди падали вниз, чуть щекоча лицо Минхо, мягкая улыбка и фарфоровое лицо, с оспой веснушек и родинок около глаз. Он словно солнце, освещал его. Дождь прекратился, и быстро показалось солнце из-за туч. Глаза, будто два океанских разлива, смотрели на него с нежностью и переживанием. они прекрасны. Мальчик снова поцеловал его, но уже в лоб, аккуратно настолько, насколько мог. Мигрень, мучившая мужчину последнюю неделю, странно прошла. В последний раз губы коснулись чужих, а теплые ладони погладили его кожу. А потом мальчик поднялся и ушел, оставляя Минхо одного лежать посреди поля. нет, не уходи. дай взглянуть на тебя ещё раз… Но с дуновением и лёгкостью спаситель исчез.

***

Тогда Лино лежал на земле ещё достаточно времени, приходя в себя после этого. От недавнего тепла не осталось ничего, и прикосновения слабым фантомом чувствовались на его щеке и животе, но губы отдавали жаром. Там, где он оставил свой поцелуй, горело пламя, дикое пламя. Тогда его отвлекло ржание лошади: он повернул голову в сторону и неволей подумал, что его, должно быть, ждут. Судя по солнцу, был уже давно полдень; а когда Минхо оказался здесь, кажется, было утро. Запрыгнув на коня, он ускакал. Со временем, пока он двигался вперёд, стали слышны окрики — Лино! Лино! — и он направился к ним. — Облом! — крикнул Хенджин, когда Лино, наконец, показался, — ты где был?! Немного помолчав, Минхо ответил: — извини. На поляне был. — О, господь тебя хорони, что с тобой? — Феликс, которому внешний вид был важен почти настолько же, насколько и безопасность, скривился. Минхо был весь в грязи, с порванной тут и там одеждой, а волосы были просто в ужасном состоянии. Но странно то, что на нём не было ни царапины. — Эй! Ты же вроде за оборотнем побежал, — это заметил Чан, — так почему ты полностью цел? — Этот оборотень был слаб, — легко соврал Минхо. Они ничего больше не сказали. Только повели его дальше и показали то, что удалось поймать. Ведьмы, довольное количество, обесевшие животные и даже пару вампиров — обычно их не так много в лесах, особенно в дневное время. В деревне их встретили с овациями и криками, а на нечисть, что шла позади с перевязанными руками, корчились и проклинали их. Но Минхо абсолютно уверен, что, не будь у них связаны руки, жители деревни в страхе разбежались бы кто куда, толкая и топча друг друга. В первый день, когда боли в голове не тревожили Минхо, тот не забеспокоился. Когда они, в благодарность от короля, приняли от него монеты, он заметил, что мигрени нету. Абсолютно. И на второй, и на третий, и на шестой день — боли не было. Он спал обычно (как и всегда — ужасно), но сновидения с мальчиком не прекращались. Иногда думалось, что спаситель в тот день и есть мальчик из снов, но события того дня доходили обрывками. Лино помнил только улыбку, тепло и поцелуй. Поцелуй, который он хочет получить вновь. Он хочет встретить его снова. Увидеть, наконец, его улыбку, и глаза, глаза… два океанских отлива… — Он слишком задумчив в последнее время, — взгляд Чана скользит по Минхо. — Он всегда задумчивый, Чан. — Да, но сейчас, — Чан делает небольшую паузу и рассматривает друга полностью, затем продолжает: — Чанбин, черт. С тех пор, как мы вернулись с той вылазки, он сам не свой! Со отвечает: <— Хмфп… значит, ведьма чары наложила. — Чанбин, это не смешно, — осек того Феликс и кинул тревожный взгляд на Минхо, — Лино? — Когда тот отозвался простым «м» и глотнул сидра, он начал: — все в порядке? Феликс прекрасно понимает, что нет, не все в порядке, но все равно повторяет: — М? Даже Хенджин, будучи самым громким из них, притих в ожидании ответа. — Все хорошо. Феликс не вздохнул, но и его тревога не исчезла: Минхо всегда, сколько помнил Ликс, держал все в себе, от этого и переживать за друга он стал сильнее. — Нет. Не все. Минхо поднял на это заявление бровь. — Правда. Со мной все хорошо. Мне только нужно развеяться, — он, наконец, выпил сидр и откинулся на спинку стула. По привычке уже захотелось потереть пальцами виски, но голова не болела, ни разу. — Хочешь куда-то пойти? — подал голос Хван. — Один. Чан картинно вздохнул. Феликс скривился, а Хенджин и Чанбин переглянулись. — И куда пойдешь? — прошу, господь, думает Бан, лишь бы у него хватило мозгов. — В лес. Черт.

***

Минхо одиноко пробирался по глухому лесу. Он не взял с собой даже лошадь, желая быть в полном одиночестве. Всю дорогу он и без того знает наизусть, ему нужно только оружие для самообороны и еда на это время. Ноги сами ведут его. Ведут к той самой поляне, а сердце будто замерло в ожидании чего-то. Он пробирается через кусты и ветви деревьев, чтобы оказаться в поле. Это поле будто зажило новой жизнью, трава там была зелёная, повсюду цветы и даже небольшой ручеек. В тот день Минхо не обратил на это внимание, он даже не оглядывался вокруг себя. Зато сейчас его внимание полностью заострено на красоте этой поляны. Странно, что до этого он ни разу не был тут. Сзади раздался шорох. Лино резко повернулся и вынул из колчана стрелу, готовый вот-вот выстрелить. Шорох раздался снова, и Минхо тихой поступью шагнул к большому булыжнику. — Эй, — позвал он, — я ведь, и убить могу. Выходи. Оттуда никто не вышел, но шум стих. А когда Минхо подошёл и взглянул на чужака, то замер. Мальчик с чистыми голубыми глазами. Он испуганно смотрел на мужчину перед собой и прижимал ногу к себе. Взгляд его упал на лук, что в руках держал Ли, и тогда мальчишка начал жаться к камню сильнее. Лино заметил, что у него повреждена лодыжка. Черные пряди упали на глаза, глядевшие на него со страхом. Минхо натянул тетиву сильнее, внешне оставаясь хладнокровным, но внутри него горел пожар. спаси меня, мальчик. Когда мальчишка зажмурился, а из его глаз брызнули слезы, Ли заколебался. Руки опустили лук, а сам он подошел ближе и присел на корточки. — Открой глаза, — глаза один за другим открылись, и Лино, будто заворожённый, выдохнул. твои глаза прекрасны. — Как тебя зовут? я хочу услышать твой голос. пожалуйста, скажи что-нибудь. — Х-хан Джисон, — Лино снова выдохнул. От тихого мальчишеского голоса в груди что-то затрепетало. — Ещё. Скажи ещё. Джисон выгнул брови, но послушно повторил: — Джисон, — теперь голос звучал громче, но был все ещё хриплым, будто он пробежал весь лес без передышки и остановок. — Откуда будешь? — спросил Лино, и так зная ответ. Джисон сглотнул ком неуверенности и ответил: — Отсюда, — остановился и добавил: — я все время в лесу был. Минхо посмотрел в его глаза, перевел взгляд на лодыжку, а затем снова на глаза: они знакомые, очень знакомые. Слезливо они смотрели на него, в черные омуты и бледное лицо. это ты? Мужчина уверенно, как можно более аккуратно подхватил мальчика на руки. Тот взвизгнул и ухватился руками за шею, но, думается ему, с чужими сильными руками в этом не было необходимости. — Ты пойдешь со мной. Джисон покраснел, и, будто в его настроение, дунул колеблющийся ветер.