— Вы так и не сказали свое имя, — бросил Джисон, пока Лино нес его к себе домой. Тот продолжал молчать.
Он старался смотреть вперёд, потому что знал, что, если взглянет в его глаза, оторваться уже не сможет. Солнце садилось, и оранжевый закат упал на город, окрашивая реку в красный и грея людей светом. Лазарет был давно закрыт, поэтому Минхо нес мальчика прямо к одному врачевателю домой, надеясь, что тот даст согласие вылечить ногу мальчика.
Он игнорирует любопытные взгляды сельчан и чужую руку, что настойчиво ухватилась за ворот его охотничьего жилета, и продолжает смотреть прямо, пока в глаза не бросается знакомый дом. Простенькое жилище: стены дома были сооружены из вырубленного дерева, перегородки из самана поддерживали дом, а крыша была соломенной. С виду дом был хрупкий, готовый вот-вот развалиться, но именно сюда большинство крестьян приходили укрыться от бурь и ураганов. Жилище было большим, способным вместить в себя больше людей, даже несмотря на то, что проживали в нем всего три человека, а внутри всегда царил уют. В зиму была натоплена печь и приятно пах только испечённый хлеб, а летом, как сейчас, дом проветривался открытыми нараспашку окнами и оттуда доносился аромат лечебных трав. Совсем рядом шумел ручей, а вместе с ним и бездомные кошки, ждавшие еды.
Минхо любил сюда приходить. Тут никогда не было пусто так, как в его доме. Джисону, кажется, тоже понравилось это жилище, так как он на выдохе тихо, но воодушевленно сказал «вау». Он начал подходить к дому, собираясь как всегда войти без стука и как-нибудь проигнорировать шипящих на него кошек. На этот раз они даже не цапнули его, а просто любопытно рассматривали Хана и даже подходили к нему и мурчали от одного его вида. Но, как только пустой взгляд черных глаз падал на них, те шипели, и шерсть их вставала дыбом. Ещё больше они не жаловали только Хенджина — хоть тот и проживал тут круглые года.
Перед его носом дверь открылась, и хозяин дома успел нахмурить брови, прежде чем бросить свой взгляд на мальчика в его руках, а потом и на его ногу. Непонимание, а затем и беспокойство появились на его лице.
— Лино, иуда! — воскликнул он, а мужчина проигнорировал его и прошел внутрь. — Кто это, господи?
Он прошел в другую комнату и положил Джисона на застеленную кровать, стараясь не задевать ногу. И, когда врачеватель подошёл к мальчику, ответил:
— Вылечи его, Мини. Он вывихнул лодыжку.
— Я вижу, — огрызнулся он в ответ, — где ты его нашел?
— В лесу.
Минхо старался не смотреть в его лицо и уж тем более глаза, но когда тот подал свой голос, не выдержал.
— Лино, — прошептал он, трогая свои губы в лёгкой улыбке, — вас зовут Лино.
— Ты даже имени своего ему не сказал? — возмутился Сынмин, но под успокаивающей улыбкой смягчился. — Меня зовут Ким Сынмин. А как тебя?
— Хан Джисон, — улыбнулся он в ответ. — Мне пятнадцать, — ответил он на вопрос, и Лино подумал, говорил ли он правду или же врал. Сынмин промычал.
— Лино, не стой на месте! — рявкнул мужчина. — Принеси мне таз с водой и тряпку, и в кладовке найди мне шину, я должен залечить его ногу!
Сынмин, несмотря на свою грубость, был очень заботливым мужчиной и хорошим, действительно лучшим из лучших на деревне лекарем. Правда, эта забота не распространялась на Лино и в особенности на Хенджина, по большей части, и совсем непонятно, почему же — последний приходился ему возлюбленным.
Когда он набирал воду из колодца, увидел Чонсо — младшего брата Сынмина. Тот только расстался со своими друзьями и бежал домой, но видимо заметил Минхо и подбежал к нему. С ним он и пошел домой.
— Твой брат лечит человека, — предупредил Ли, — постарайся быть потише.
Чонсо рьяно кивнул, и старший без эмоций продолжил идти к дому. А, оказавшись внутри, они услышали заливистый смех.
Это точно не смех Сынмина. Он слышал, как тот смеётся, это не может быть его смех; его смех всегда был довольно громким, но кротким, с небольшой хрипотцой.
это ты смеёшься?
Смех был искренний и звонкий, Минхо никогда не сможет смеяться так же. В ступоре он так и стоял с ведром воды и тряпками у входа, пока Чонсо не оживился и не поскакал в ту комнату. Мужчина будто проснулся.
Лино не знает, чем мальчика так рассмешил Сынмин, что тот засмеялся. Смех его прекрасный, такой же, как голос — теплый, чарующий, приятный.
смейся, смейся почаще.
Он думает, что Джисон никогда не посмеётся ему, потому что Минхо всем своим видом оттолкнул его. Мальчик начал смеяться с Чонсо и Сынмином потому, что они очень веселые и открытые. А перед ним он никогда не рассмеётся. Никогда, даже если мужчина заставит его рассмеяться хотя бы наигранно и пусто — нет.
Когда Джисону обвязали ногу и они ушли из жилища Кимов, солнце село достаточно низко, и взошла луна, а на улицах зажгли фонари.
— М-может, я пойду сам, Лино-хен? — Лино уверен, что мальчик, должно быть, смущённо улыбнулся и на его щеках выступил румянец.
— С поломанной ногой?
— Но ее же обвязали, Лино-хен.
Мужчина вздохнул и обхватил мальчика в руках покрепче. Только сейчас он заметил, с каким напряжением вдыхал воздух.
— Зови меня Минхо.
Лино не выдержал, опустил свой взгляд и посмотрел в чужое лицо. Голубые глаза любопытно сверкнули в его сторону, а после расцвела улыбка, отчего Лино сбился с толку.
— Это ваше настоящее имя? Оно очень красивое, правда, — Джисон в его руках такой искренний и солнечный, что Минхо неволей замер на мгновение, но тут же встряхнул головой и поспешил к себе домой. Он надеется, что друзья не забрели к нему — в такое время, ночью, когда нужно спать, они вполне могли заявиться в его поместье.
Оказавшись дома, Лино оставил мальчика в спальне наверху, а сам поспешил проверить все углы, комнаты, двери и окна — не должно быть ни ушей, ни глаз. Он затворил двери и окна, плотно их зашторил и пробежался по всем комнатам. Когда Лино убедился, что внутри нет ни единой души, кроме них, то вернулся обратно в спальню и зашторил окна уже там.
— Минхо-хен? — опасливо выдохнул Джисон. «Минхо» слышать мужчине совсем непривычно, родное имя стало таким чужим, неземным, что на переносице появилась складка; «Лино» звучит намного привычнее.
Чирканье спички разрушает тревожную тишину, а затем полностью темное пространство заполняет свет от свечи. Лино ставит лампу на тумбу и трёт свои виски — хотя голова даже и не болит. Джисон неловко вошкается на кровати, переводя взгляд с лампы на мужчину, тот все ещё стоит у стены с мрачным видом, не смея подходить к мальчику. Но он вздыхает, отрывается от стены и останавливается у кровати, у ног поджавшегося Джисона.
— Ты не человек, да?
Его голос, уставший и низкий, но спокойный, и заставил бы Джисона расслабиться, если бы не вопрос. Вопрос заставил его сжаться сильнее и кротко выдохнуть.
— Н-но как вы поняли? — голубые глаза сверкают испугом и удивлением, пламя от свечи колеблется, когда мальчик вздрагивает. Когда он остался без ответа, то, сглотнув, продолжил: — Вы расскажете об этом остальным?
В голосе теплится надежда и мольба, Минхо вскидывает брови.
— Нет. Я бы отправил тебя в темницу, а назавтра тебя повели бы на костер, — ответ Лино так обыденно слетел с его губ, что Джисону стало интересно, что такого произошло у него в жизни.
— Костер… — теперь в голосе, таком успокаивающем, поселился страх. Конечно, это очевидно — каждый будет бояться гореть заживо.
Лино тряхнул головой и снова, на всякий случай, проверил окна.
— Ты лучше скажи мне вот что, — Лино говорит тише и с тем загадочнее, и Джисон его внимательно слушает, — на кой черт ты меня в тот день спас?
Это не то, совсем не то, что он хотел сказать.
— Навряд ли бы я умер. Меня бы нашли и отправили в лазарет, и ни о какой ведьме, спасшей меня, я бы не узнал, — Лино говорит это слишком прямолинейно, Хану становится не по себе.
— Но тебе же, должно быть, было больно, Минхо-хен, — с волнением отвечает мальчик. — Ты же истекал кровью, я не мог тебя оставить!
— Ты меня впервые видел.
Лино провожает младшего спокойным взглядом и высказывается так же спокойно, но после его слов наступает звенящая тишина. Джисон поджимает губы и продолжает всматриваться в черные омуты мужчины и прожигать своими голубыми. Наконец, он прерывает тишину:
— Это так и есть, но… ноги, они... будто сами привели меня к вам, Минхо-хен. Привели на ту поляну, а глаза взглянули на вас, самовольно. Я даже и не понял, как оказался над вашим… будто бездыханным телом. Мне бы и без этого странного чувства очень хотелось бы помочь вам, Минхо-хен, — после волнительной речи губы мальчика тронула теплая улыбка. Уголки губ совсем чуть-чуть приподнялись, на самую малость, но улыбка оказалась такой ласковой.
Лино не доводилось это видеть так давно: ласковая улыбка и волнительный взгляд, прожигающие его будто вечность.
— Минхо-хен,
я хотел вас спасти.
так тепло, тепло…
продолжай улыбаться, хотя бы секунду…
Невозможно оторвать свой взгляд от столь красивой улыбки. Лино хочется коснуться пальцами губ, ощутить их мягкость и воздушность, но он быстро отметает от себя эти мысли.
улыбнёшься для меня?
твоя улыбка самая красивая… она согревает…
— Я, — голос надорвался, и Лино промочил свое горло слюной, — я никому и никогда не расскажу о правде, но ты будешь под моим контролем. Ты можешь навредить деревне. А моя работа — защищать ее.
(Его работа — не защищать деревню. Его работа — уничтожать тех, кто вредит деревне.)
— Но что вы скажете деревне, сельчанам, Минхо-хен? — спросил Джисон, когда мужчина подошёл к шкафу, на ходу стягивая рубаху.
— Я? Я ничего не скажу: я привел сироту, конечно, они проникнутся сочувствием и позволят остаться в деревне. Ты ведь будешь под моим попечительством.
Лино переодел себя в спальную одежду и, найдя кое-что в шкафу, оставил свою одежду мальчику на кровати. Обыкновенная белая ночная рубашка и широкие штаны.
— Не думаю, что тебе будет как раз, но переспи в этом, — Джисон осматривает одежду и послушно кивает, — потом я найду тебе. Будешь спать тут.
— А где будете вы? — спохватывается Хан.
— Неважно. Я же все равно вернусь к тебе утром.
Лино вышел из комнаты, захлопнув дверь, чтобы Джисон не ушел. Нужно выветрить мальчика из головы. Вопрос, который он не смог задать ему, так и вертится на языке.
» — Что тебе нужно в моих снах?»
***
— Лино-о-о! Лино, иуда!
Лино с раздражением оборачивается на знакомый голос и натыкается на Хенджина и Сынмина, идущих к нему. Идёт Сынмин, бежит — Хенджин, как всегда, грязно выражаясь и не заботясь об этом.
— Мне, х-ха, крестьяне и Сынмин сказали, что… черт! — Хван даёт себе время на одышку, когда к нему позади подходит Сынмин и кладет руку на плечо, наказывая отдышаться. Длинноволосый мужчина, как только узнал о быстро распространяющейся новости в деревне, тут же поспешил к другу, и Ким едва за ним поспевал. — Ты привел мальчика! Кто он? Зачем? Откуда?
Хван не переоделся из спальной одежды, всего лишь обулся в сандалии, моча стопы в утренней, приятной коже росе, и даже не собрал свои волосы. Черные как смоль, они спускались на спину, обрамляли лицо и порой падали на глаза. Хван собирал их в хвост, и в бою, и в повседневной жизни. Но по утрам, когда мужчина просыпался от утренних лучей солнца (или от возлюбленного и его брата, как получится) и едва ли мог соображать, густые пряди после крепкого сна запутывались окончательно, что, зароешься ладонью — и не выпутаешься.
Поэтому сейчас Хенджин выглядел… нелепо, в разношенной одежде, запутанными волосами и неумытым лицом. Обычно он всегда представлялся во всей красе. А Сынмин — ранняя пташка — всегда вставал очень рано, в отличие от возлюбленного, едва солнце выходило из-за горизонта, спешил уйти на поиск лечебных трав, или в лазарет к остальным врачевателям.
— Ты приводил его? — снова вопрошает Хенджин, наконец восстановив дыхание.
— Кого — его?
— Мальчик такой, э, голубые глаза, брюнет низкий, щеки пухлые, — Хенджин начал жестикулировать в воздухе, изображая, наверное, мальчика.— Сынмини лечил ему ногу. И не смей делать такое лицо, будто ты не понимаешь, о чем я, черт побери!
Лино нахмурился и подавил шипение: всю ночь он не спал, нагружал себя работой, дабы отвлечься, и сейчас, уставший, не сомкнувший глаз этой ночью, с большими синяками и руками в грязи, терпел громкие возгласы Хвана. На его тираду обратили внимание крестьяне, таскавшие ведра с водой из колодца, да пекари, всегда встававшие слишком рано, чтобы напечь достаточно для деревни. Сынмин позади опасно сверкал глазами в их сторону, а в особенности в Хенджина. Все это заставляло Лино напрягаться сильнее.
Их отвлёк чужой возглас:
— Минхо-хен! — все трое обернулись на мелодичный голос, и все замерли. Джисон в лучах восходящего солнца такой прекрасный, будто посланный с небес, его черные пряди освещаются
лучами солнца и падают на голубые радостные глаза. Минхо так и замирает, не смея оторвать взгляда.
Первым очнулся Хенджин: он, удивленный звуком непривычного имени, спросил:
— Он называет тебя по имени?
Сынмин возмущённо его прервал:
— А обернутая вокруг его ноги шина тебя не смущает? — Он кладет руку на голову и чуть сжимает, этого хватает, чтобы мужчина выпрямился: — как ты смотришь за ним, Лино?
Минхо, наконец, отмирает и видит, как заметно прихрамывает Джисон в свисающей на нем одежде. Мальчик подходит к ним ближе и здоровается со всеми. Неподалеку начинает слышаться запах сидра и пирогов, а вместе с тем и крики детей: только-только открылась таверна. Джисон опять тепло и ласково улыбается, несколько смущённо, и начинает:
— Когда я проснулся, вас не было дома, Минхо-хен. Поэтому я решился выйти из дому на ваши поиски.
— У тебя ведь нога повреждена, — отвечает за Лино Сынмин, предварительно прикрыв ладонью рот возлюбленного. Джисон лучезарно улыбается:
— Ничего страшного!
С этой красивой улыбкой что-то невнятное заполняет грудь Минхо, такое теплое и приятное чувство, что он страшится этого.
— Как тебя зовут, мальчик? — спрашивает Хенджин. Его рот освободили, и он смог спокойно разговаривать. — Должно быть, это тебя вчера привел Лино.
— Все верно.
— Ха, какой славный, — диву даётся Хван. — Лино отказался что-либо о тебе говорить, иуда!
Благодарный взгляд голубых глаз упал на Лино, вытирающего грязные руки о штаны.
— Не хочешь стать моим сыном? — внезапно предлагает длинноволосый. Все замирают.
— Хенджин, облом! — вскрикивает Сынмин, в полную свою силу отвешивая подзатыльник. Следом на всю улицу слышится болезненный вскрик.
— Это хорошо, но я лучше откажусь.
Крестьяне все ещё продолжали на них смотреть. А Лино всю беседу не размыкал уст, страшась потерять теплое чувство в груди.
эта улыбка заставляет меня теряться.
***
— Ваши друзья очень славные, Минхо-хен, — делится с Лино Джисон, когда они идут из таверны домой. В руках старший держит кружку сидра с пеной наверху, а младший — корзинку с разными напитками. Тот едва поспевает за мужчиной, бывшим существенно выше и быстрее него. — Не думаю, что стоило столько всего брать…
Лино нашел, чем оправдаться:
— Я не знаю, что ты любишь. Пей.
Джисон хихикает, а Минхо пытается смотреть только на дорогу.
— Честно, из этого я пробовал только виноградный сок. Спасибо, Минхо-хен! — Хан хочет сказать что-то ещё, но мужчина резко его перебивает: это не в его характере, но интерес гложет его сильнее.
— Как у тебя так быстро вылечилась нога? — он всё-таки опускает голову и смотрит на мальчика, вопрос этот он задаёт так тихо, что Джисон едва улавливает его своим ухом.
— Но вы же знаете, Минхо-хен, — так же тихо отвечают ему. Лино поднимает голову к небу, находя удивительное сходство между чистым небосводом и голубыми глазами.
— И впрямь…
Джисон быстро отвлекся, устремил взгляд вперёд, но не сказал ни слова. Минхо не хочется прерывать тишину, но он все же спрашивает:
— Хочешь чем-нибудь заниматься?
— А? — Хан склоняет голову на бок, заинтересованно вглядываясь в лицо мужчины. — В каком смысле?
— Я не всегда буду в деревне. Я могу уйти с… с охотниками на десять дней. Так что ты можешь выбрать себе увлечение, — сидр в кружке был позабыт и стал нагреваться от солнца, палящего своими лучами.
— Оу, я обязательно подумаю, Минхо-хен, — в солнечных лучах его глаза сияли ещё ярче. — Дайте мне время, я дам вам ответ на этот вопрос.
Минхо хмыкнул. Джисон помялся несколько секунд, но неуверенно таки начал.
— Минхо-хен, но мне интересно, для чего вы меня привели в деревню?
ты все же задал это вопрос.
— Тогда, — после глубокого вздоха начал мужчина, — почему ты не убегаешь?
Джисон подозрительно не отвечает, и потому Лино снова переводит на него взгляд.
И тут же застывает.
Джисон смущённо, но не менее искренне улыбается, зажмуривает глаза и поглаживает свою слегка румяную щеку. Он хихикает и заглядывает в обсидиановые глаза, его собственные сверкают стеснительной радостью и до чёрта странной благодарностью.
— Я не знаю! — честно и легко отвечает мальчик. — Не знаю! Но знаете, меня так тянет к вам, что я не могу этому противиться!
Негоже, нельзя сейчас отвечать.
твоя улыбка — самая прекрасная на свете.
