расстрел.

19 июня 1200 год. Джисону очень и очень страшно. Он едва может дышать, судорожно сжимая в ладонях льняную рубашку матери и улавливая каждый хруст, каждый шорох в этом лесу. — Мама… — прошептал он. Женщина внимательно всматривалась вперед, нахмурив брови, и крепко прижимала к себе сына. Она на секунду оторвалась и опустила взгляд вниз, растянув на лице лёгкую успокаивающую улыбку. — Все хорошо. Ни о чем не беспокойся, — Джисон слушал ее тихий и ровный голос, но не мог унять страх в груди, когда чувствовал душу матери: она всегда спокойна, как небольшой ручей жарким днём, как утренний ветер теплой весной, тиха и мудра; сколько мальчик помнит, никогда она ещё не колыхалась беспокойно, а сейчас душа опаляла собой, обжигала страхом. У женщины на лице нет ни одной эмоции, когда она слушает окрики людей, но душа ее — шторм, разбушевавашееся море. Джисон, находясь рядом с матерью, всегда был спокоен, ведь окутывал себя родной аурой, — сейчас же ему страшно вдохнуть. Он был умен не по годам, и понимал, почему мама боится: за себя она не переживает, ходит с улыбкой на лице и упрямится, стоит Джисону сказать ей заботиться о себе. Мама нежно гладит по волосам и прижимает сына ближе к себе, а тот сжимает ворот платья. Голоса близко, совсем близко. Джисон беззвучно выдыхает, а мать, чувствуя страх ребенка, заставляет себя успокоить душу и окутать ею сына, но все выходит слишком плохо, и Хану приходится задержать на миг дыхание. Его сил не хватает на то, чтобы выпустить свою душу и успокоить мать, не хватает, чтобы заставить ветер дуть в другую сторону, направляя плохих людей: ему всего восемь лет, он хочет спокойно бегать по полю и оживлять своим небольшими силами мертвые одуванчики, он не хочет прятаться от других, чувствуя страх матери. Почему он не может быть простым? Его сердце отстукивает череду громких ударов, бьётся о грудную клетку и, кажется, пытается вырваться наружу. Джисону страшно, он уже не в состоянии успокоить себя (уж это у него получалось отменно), слезы грозятся вырваться из глаз и удариться о землю, губы дрожат, душа тяжелеет и отказывается подчиняться своему хозяину. Ему никогда не было так страшно, как сейчас. Казалось, прямо сейчас сердце ударит в последний раз и Джисон безвольно повиснет в сильных руках, но до ушей доносится совсем тихое, будто произнесённое одними губами, мелодичное пение: — Спи, воробушек, спи. Мальчик замер, тяжело сглотнув. — Мам… — Закрой глаза и смотри в черное-черное небо во сне. Забудь обо всем, что тебя гложет, на это мгновенье. Мама сейчас едва слышно напевала ему на ухо колыбельную: колыбельную, которую напевала ему в детстве перед сном, без которой Джисон не мог и глаза сомкнуть. Его волнение вмиг рассеялось, и вместо него пришло пусть и отрешенное, но спокойствие. — Я буду рядом, буду оберегать твои беспокойные сны от кошмаров, наводящих страх. Джисон смог выдохнуть весь воздух, который невольно задерживал в себе, смог расслабить пальцы и отпустить им же помятый ворот платья. Глаза сами по себе прикрылись. — Я укрою тебя пеленой и стану отгонять всех бесов, что держат путь по твою душу: укрою тебя и не позволю никому тебя разбудить. Казалось, ничего сейчас не имеет вес: пока мама поет на ухо колыбельную, весь мир будто замер — грубые голоса доносились будто из-под толщи воды, перед глазами все расплылось, словно он падает в бессознательное, и только ровное пение он мог слышать ясно и отчётливо: — Закрой глаза и смотри в черное-черное небо во сне. Забудь обо всем, что тебя гложет, на это мгновенье. Я приду и защищу тебя ото всех, кто будет опасен тебе. Джисон чувствовал, как приближаются шаги и голоса, но, слушая колыбельную, словно впал в подсознание, из которого не мог выбраться: он спокоен, и в голове нет ни одной мысли — только строчки колыбельной проносятся перед глазами. Прежде он понял, что мама поет ему колыбельную, потому что не может успокоить, используя душу — мама никогда не была так хороша и близка с душами. — Спи спокойно, воробушек, словно и не было мрачных туч над нами. Вскоре солнце засияет и скрасит наши хмурые дни. Она шепотом произнесла последнюю фразу, крепче обхватывая сына в своих руках и затаивая дыхание: — Закрывай глазки, — Джисон не смог не послушаться и медленно прикрыл глаза. В последний миг, когда в их небольшое убежище ворвалась рука, мама встала и быстро побежала, прижимая к себе сына. — Я буду рядом, — как мантру шептала она, — буду рядом: буду шептать ветром тебе на ухо, буду свой лик показывать в глади воды и буду туманом затмевать твой взгляд. Буду рядом. Джисону не хочется верить, что это прощание, но он чувствует: чувствует приближающуюся опасность, чувствует страх матери, впитывающийся под кожу, чувствует, в конце концов, ненависть и желание убить у людей, преследующих их. Он держит глаза закрытыми, как велела мать, и жмется ближе, пока та бежит, срывая дыхание; ее сил хватает на то, чтобы помешать охотникам гнаться за ними, но в какой-то момент силы закончатся, и придется использовать физическую, одновременно успокаивая сына. — Я укрою тебя пеленой и стану отгонять всех бесов, что держат путь по твою душу: укрою тебя и не позволю никому тебя разбудить… — мама продолжала шептать колыбельную, чтобы Джисон в ее руках не забывал держать глаза закрытыми и перестал дрожать, как осиновый лист: сколько бы мама ни успокаивала его словесно, с помощью слабых магических сил, мальчишка продолжал неосознанно впитывать в себя и поглощать чужие чувства и эмоции: все были отрицательными. Он поглощал в себя ненависть, страх, осуждение и злорадство, и будучи совсем маленьким и слабым, контролировать эту свою способность у него не получалось, — укрою тебя пеленой, я укрою обязательно… Прошу, только не открывай глаза и не смотри на них… Джисон сопротивлялся своему желанию раскрыть глаза и крепко зажмуривал их, роняя слезы и позволяя ветру, вызванному матерью, обжигать мокрые щеки. Он не должен открывать глаза, если не хочет увидеть гнилые, потравленные самыми плохими качествами ду́ши. Он чувствует злорадство и ненависть, неприязнь и отвращение: впитывает эти эмоции настолько, что уже не знает, что ощущает сам. Когда чужие эмоции заполнили его грудь и Джисон утопал в них, не в состоянии что-либо с этим сделать и остановить эту способность, когда чувства переваливали через край и он готов был взорваться, он зацепился за то самое единственное, которое заставило все на миг замереть. Что-то светлое, похожее на надежду: Джисон чувствовал в этом не желание навредить, убить, чувствовал не ненависть и гнев — в этом самом светлом небольшом комочке он ощущал желание помочь, спасти, защитить — это чувство было почти такое же, как у его матери, такое же, какое некогда было у его покойного отца. Он четко ощущал искреннюю доброту, направленную на него — это заставило мальчишку отпустить все накопившиеся внутри себя чужие эмоции и на этот момент контролировать способность поглощать души и эмоции. Все отпустило его, и он впервые почувствовал себя освобожденным за долгое время. Джисон уверен, что мама, сейчас обеспокоенная его безопасностью и спасением, и итак не особенно умевшая владеть душами, не почувствовала эту светлую надежду, и потому и продолжает бежать, прижав сына к себе. Джисон, вопреки всем предосторожностям матери, медленно раскрывает глаза. Его зоркий взгляд игнорировал все темные злые души, пробивался сквозь них и искал эту надежду: а надежда скрывалась в толпе и продвигалась прямо к нему, излучая добро. Джисон во все глаза смотрел на него: он сломя голову бежал к ним, сверкая взглядом, полным желания защитить и спасти. Мужчина смотрел прямо в его глаза и кусал губы, пробиваясь через людей. — Стойте! Стойте! — кричал звонкий голос, но он растворялся в гомоне других охотников — только Джисон слышал его. — Прости, Джисони, — всхлипнула мать, — прости, мои силы на исходе… как только я остановлюсь и прикрою тебя — беги и не оглядывайся. Ни в коем случае не оглядывайся!.. Ветер слабел. Силы матери были действительно на исходе. — Я передам тебе немного своих сил: ты их взращивай в себе, — они прибежали к огромному дубу, мама оставила Джисона, а сама прикрыла его собой, прошептав напоследок: — моя последняя просьба: не забывай меня. Прошу. Джисон был не в силах закрыть глаза, и поэтому он наблюдал, как мама расправляет руки и прикрывает его широкой спиной, защищая от опасностей. Но к ним все ближе и ближе пробивалась надежда — та самая, из-за которой мальчишка все не закрывал глаз. — Вот они! И отродье ведьмино тоже тут, — рявкнул мужчина. Он уже поднял свой арболет и был готов незамедлительно стрелять, но Джисон этого даже не видел: все его внимание удерживал человек, несущийся к ним со всех ног. Вражды от него он не чувствовал. — Стойте! Стойте, черт… — он, поскальзываясь на мокрой траве, подбежал к ним, а мать зажмурилась и расправила руки ещё шире, готовая защищать сына до последнего, но мужчина не тронул ее — он, задыхаясь, прикрыл их собой. — Капитан? — недоуменно донеслось до ушей, — ты что, черт, творишь? — мужчина тут же оскалился, разве что не рыча, но арбалет свой все же опустил. Его глаза метнулись к испуганному Джисону у ствола дуба, но он не увидел и этого: мальчик с удивлением и благоговейным восхищением смотрел только на широкую спину, облаченную в специальную форму, и дрожь сама по себе сходила на нет, когда Джисона окутывали сильной душой. — Ты что, не видишь? — и голос у него такой же сильный и уверенный, готовый защищать их — плечи мужчины расправляются. — У нее есть ребенок. Всё-таки, чуть-чуть у женщины хватило сил понять, что временно они в безопасности, и она, пошатываясь и едва не падая, подошла к сыну и свалилась наземь. Джисон тут же испуганно протянул к ней руки. — Я вижу два отродья, — брезгливо ответили, — капитан, отступите. — Они не несут ничего плохого, — упрямо заявил мужчина, — не слышишь меня? Опустите оружия. — Тэен, ты спятил? Что ты делаешь, не видишь, черт, что это ведьмы? — Вижу, — Тэен огрызнулся, — и ты прекрасно видишь, что они боятся нас и не собираются вредить кому-либо. Посмотри хотя бы на то, что она — мать. — Из-за таких тварей, как она, мы никогда от них не избавимся! За тем, как Джисон наблюдал за спором мужчин, он не заметил, как слезы скатились по его щекам. Зато мать, истратившая почти все силы, заметила, и протянула ладонь к его лицу. — Джисон… Джисони, — на грани слышимости прошептала она, но обострённый от природы слух все уловил — и тон, и вибрацию голоса, и то, с каким сожалением она это произносит, — прошу, прости свою никудышную мать… мне следовало быть внимательнее… — Мам… — ее большие пальцы стёрли мокрые дорожки и погладили щеку — Джисон положил свою поверх ее. — Хватит! Не неси ересь! — заорал мужчина разве что не на весь лес, — не помнишь заповедь инквизитора?! Не дай существу запретному быть. Не помнишь, черт?! — Прекрасно помню и без твоих восклицаний! — Тэен оставался непреклонным. — И разве это запрет — остаться сыну и матери? — Они ведьмы, черт возьми, их можно, их надо убивать! Толпа после этих слов загалдела. И, пока все внимание инквизиторов было обращено на предателя, женщина воспользовалась ситуацией — крепче обхватила ладонь сына и передала все силы — те, благодаря которым она призывала дожди, чтобы у жителей деревень был хороший урожай, те, от которых росли деревья и цветы и те, благодаря которым она даровала теплую погоду. Все отдала без остатка, чтобы Джисон хранил в себе то, чего от природы ему не досталось, и чтобы взращивал. Джисон знал про свою и чужие природу многое — и знал то, что, если ведьма останется без своих врождённых способностей, ее настигнет смерть. — Мама… — он беспомощно дрожал и смотрел, как все сильнее бледнела мать, — стой, мама, что ты делаешь… — Прошу, храни их в себе… используй их, чтобы убежать, — она улыбалась из последних сил, а Джисон плакал все сильнее. — Мама… — надрывающимся шепотом произнес он. В какой-то момент тело в руках совсем окаменело, что свойственно ведьмам после смерти, а взгляд стал безжизненным, — нет, мама… что ты, почему… не спи, нет. Слезы по щекам катились сильно и беспрерывно. Джисону казалось, что он так и застыл бы и вовсе, но внимание привлек к себе удар, а затем и крик. Когда ошарашенный взгляд устремился вперёд, Джисон увидел, как Тэен, до этого расправивший плечи, чтобы защитить их, стоял, держа в руке меч, а на земле лежал с пораненной рукой другой охотник — он видимо хотел накинуться на ведьм со стороны. Тэен стоял уверенно и крепко держал меч, устремив отчего-то грустный и смиренный взгляд вперёд. Джисон смог увидеть его глаза — черные, сверкающие усталостью, но упрямой добротой — чернее ночи или шерстки оборотней и волков. — Ещё одна заповедь инквизитора, — начал было Тэен, подняв взгляд к небу, — не позволяй себе тронуть своих, — и снова опустил взгляд к охотнику, истекающему кровью, к которому подбежали другие, — вы сможете смело меня убить, но не… его. Он кинул свой меч к ногам других охотников: те стояли недоуменно с секунду, а Тэен обернулся к Джисону, все это время со слезами смотревшему на все это. — Твоя глупая справедливость повернулась тебе боком, — неприятной наружности мужчина прорычал и схватил меч, что некогда покоился в руках черноглазого Тэена, и побежал на него. — Прости, малыш… — на него уже замахивались мечом, — беги. И Джисон, последний раз взглянув в черную мглу, встал и побежал со всех ног.

***

Мальчик из последних сил ковылял по лесу среди зарослей: горло и грудная клетка от быстрого и безостановочного бега болели так, словно острые когти драли их изнутри, воздух вдыхать было слишком сложно, конечности отваливались, буквально изнемогая от слабости и бессилия, а перед глазами чуть ли не темнело. Джисон давно оторвался от охотников, чья злоба переваливала через край и которая пагубно влияла на самочувствие мальчика; как только он оторвался от всех них с удивительной, какой у него никогда не было, скоростью, светлую надежду он больше не ощущал. Он разодрал босые ноги о корни и ветки на земле, ссадины и царапины шипели, кровоточили, а пот, капающий на раны, только обострял боль. До этого страх за свою жизнь не позволял ему чувствовать боль, но сейчас все слишком остро — боль в груди, в ногах, в руках и в голове. Здравые мысли вернулись к нему, и воспоминания о недавнем терзали душу. Солнце уже давно село, и на темном небе красовалась луна — она освещала мокрые глаза Хана и слезы в уголках. Все, что он смог сейчас сделать — это упасть на грязную землю без сил и обнять себя за плечи. — Мама… — жалко прошептал он, и слезы скатились по вискам. Она умерла у него на руках, с грустной улыбкой, и все, что у Джисона осталось от матери — это те силы, что она передала ему, и выхваченный в последний момент пояс, на который мама вешала склянки с настоями и пакетики с лечебными травами, — мам… Все, чего ему сейчас хотелось, просто уснуть, отдохнуть. Болело тело, душа, буквально разрывалась на части, слезы ручьем стекали. Сейчас слишком плохо, слишком. Усталость накатывает, и Джисон, все же не сдержавшись, засыпает. Он оказывается в пустоте. Абсолютно один. — Мам? — зовёт он, и его голос отзывается эхом, — мама? Ты где, мам? Джисон осторожно шагает вперёд, держась за грязную рубашку в районе сердца. Он с беспокойством в груди продолжает искать женщину, хоть что-нибудь напоминающее черные-черные волосы и голубые глаза, всегда сверкающие на солнце. — Мам? Мама! Паника накатывает постепенно, заменяя лёгкую тревогу: дыхание учащается, конечности неистово дрожат, а воздуха в этой кромешной пустоте начинает не хватать. Джисон будто задохнётся. — Мама! — продолжает звать он, — мама! Джисон бежит и спотыкается. В ушах звенит так, что голова начинает болеть. Маму он так и не находит. — Мама! Мама! — он задыхается. В конце концов оседает на коленях, хватаясь за волосы, и громко рыдает, словно младенец. В груди отчего-то сильно болит. — Мама, ты где!.. Рыдания не прекращаются. Джисон дрожит и не может даже вздохнуть — воздух будто перекрыли, и слез становится все больше. — Мама! Мам! Когда мальчик был готов уснуть насовсем, и вовсе не просыпаться, а всхлипы и вздохи стали слишком хриплыми, доставляющими боль, на дрожащее плечо легла ладонь. Все вдруг замерло, и долгие частые вздохи, и громкое сердцебиение, а кровь застыла в жилах: Джисон не чувствовал ни души, ни каких-либо чужих чувств, но даже так что-то необъяснимое успокаивало его и дарило необычное спокойствие. Слезы перестали лить из глаз, руки непроизвольно отпустили пряди волос. Позади доносится тяжёлое дыхание. Джисон медленно поворачивает голову и испуганно смотрит перед собой. Впереди обычные штаны и длинная рубаха, Хан, наконец успокоившись, смог понять, что перед ним семнадцатилетний юноша; теперь, обернувшись к нему, Джисон ощущал душу — та дрожала, как осиновый лист, и плакала. Кутаясь в эту душу, хотелось утонуть, хотелось вдыхать, хотелось спасти и ощущать все остальные годы. Парню было страшно и больно. — Т-ты… ты боишься? Тебе страшно? — его звонкий голос дрожал и звучал слишком горестно; юноша, видимо, много плакал, и от этого у него сейчас подрагивал голос вместе в рукой на чужом плече. Джисон, не смея оторвать глаз, кивнул. Он не решался поднять взгляд и посмотреть на лицо, глаза: что-то останавливало его, и в это время парень продолжил: — Я-я… мне тоже страшно. И плохо… — надрывающимся шепотом и со слезами, — давай разделим наши чувства… будем делить их… На странные слова Джисон только кивал, борясь с желанием полностью утонуть в чужой душе, почему-то ощущающейся такой родной и знакомой. Все мысли покинули голову, а в груди оставалось только одно чувство — приятное волнение. Он все же решился пройтись взглядом по лицу и, когда дошел до глаз, скрытых в тени, смог рассмотреть, только приглядевшись, и всего на короткое мгновение. Черные. Как сама ночь черные. В следующий момент парень наклонился к нему и обеими руками ощутимо встряхнул за плечи, приговаривая: — Только дыши. Дыши. Джисон резко и сильно вздрагивает, когда наконец просыпается, и жадно глотает воздух. Тело жутко морозит на холоде, голова болит, а слезы, все время скатывавшиеся по его щекам, высохли и неприятной пленкой ощущались на коже. Все это время его будто держали за горло и перекрывали доступ к воздуху, и сейчас дышать было все так же трудно. Грудь и горло изнутри буквально разрывались. Перед глазами темнело, накрывало пеленой, а слух закладывало, так что он не мог разобрать ничего, что происходило вокруг него — только благодаря обостренной интуиции и чувству он кое-как, обвалявшись на влажной земле, дополз куда-то — туда, откуда был слышен запах свежей и чистой воды. Слезы уже с новой силой стекали по щекам от невыносимой боли в груди и нехватки воздуха. Джисон едва успел доползти до ручья и окунуть в воду лицо. К нему мгновенно вернулась способность дышать, и он немедленно начал глотать воду, одновременно обрызгивая тело и лицо. Он оторвался от воды и вздохнул, начиная дышать. Успокоить колотящееся сердце непросто. Конечности все ещё дрожали, с подбородка и волос капала вода, а мокрое лицо, отрезвляя, обжигал холодный ночной воздух. — Ха, ха… — все ещё пытался привести свое дыхание в норму. Когда звон в ушах прекратился и перед глазами все прояснилось, Джисон тяжело и не без страха сглотнул, отползая к дереву и падая на него спиной. Несколько минут сидел в тишине без единой мысли в голове, пока не всплыли все воспоминания. Джисон вздрогнул, когда посмотрел на знакомый поясок, обвязанный вокруг его одежды. Колыбельная, плохие люди, смерть матери и черные глаза. Полностью черные. В одних он видел надежду, в других — страх, отчаяние и такие же чувства, что и у него самого. И тянуло его к тем глазам, в которых он видел беззвучную мольбу о помощи. Черные глаза из сна находят отклик в его сердце. — Давай разделим наши чувства… будем делить их. — Буду… — внезапно начал Джисон, обняв себя за плечи и устремив свой уверенный взгляд вперёд, — буду делить свое счастье и грусть с вами… Джисон понимал. Понимал, что в такой самый ужасный момент, чуть ли не потеряв себя и свою природу, потеряв то, к чему с детства был так привязан, он нашел спасение — нашел и бесповоротно полюбил. Хан просидел так всю ночь, и только когда солнце встало, и лучи его ударили в глаза, встал на шатких ногах и пошел, куда ведёт его ведьмино чувство — на север, в ободранной одежде и с грязью на теле. Самое главное — не забыть черные глаза. Он не забудет, никогда не забудет.

***

1209 год. Сынмин подготавливал рабочее место и ставил все на свои места, вздыхая от тоски. Только четыре дня прошло с тех пор, как ушли инквизиторы, а Киму уже начинает не хватать Хенджина, что сейчас наверняка бы мешался под ногами, не давая нормально работать и крепко обнимая со спины. — На кой черт вообще пошел в инквизиторы, — вздохнул он. Вскоре должен прийти Джисон, так что он стал быстрее расставлять посуду и травы, с которыми они работали, почти не расставаясь, — если ты придёшь хоть с одной ссадиной, то… Договаривать не стал, жуя губу. На работе не стоило думать о таком, но Сынмин дал слабину и тоскливо вздохнул, вспоминая родные обветренные губы, что оставляли на нем нежные поцелуи. Он любил, когда Хван дарил ему поцелуи, и таял каждый раз от ощущения тепла. Хенджин всегда был теплее остальных, температура тела была выше, отчего Сынмин прижимался к нему в особенно холодные дни. — Сынмин. Сынми-и-ин… Сынмин, — Ким отвлекся от своего занятия и опустил взгляд на брата, что повис на столе от скуки. — Что? — Когда придет Хенджин-хен? — А я откуда знаю, — вздохнул Сынмин, после чего Чонсо повис уже на нем, — ты… — Без него скучно. — Эй, — возмутился старший, — а со мной ты, получается, скучаешь? Хотя Сынмин и впрямь признает — Хенджин, его возлюбленный, знал, как можно развеселить. Он на подсознательном уровне понимал, как нужно, а как не нужно, когда можно и когда — нет, так что с ним правда не заскучаешь. Это с Сынмином становится до ужасного тоскливо, потому что тот временами не понимает, как развеселить людей; а только вспоминает, как недалёкий Хенджин способен заставить смеяться кого угодно, нежно улыбается. И такой старший достался ему. — А Джисон-хен? Он придет? — с надеждой спросил Чонсо, и Сынмин положил ладонь на голову, удерживая на себе вес брата. — Придет, куда ж он денется, — ответил он, — но ты будешь только путаться под ногами. Иди, погуляй с девочкой. Как там ее… Аями. — Она себе другую девочку нашла, — фыркнул Чонсо с наигранной обидой. — Другую девочку? — Да. И с кем мне проводить летнюю луну, хен? — Сынмин закатил глаза. — Обязательно ли тебе ее проводить с кем-то? — Да-а, — протянул мальчик и крепче обхватил брата, — а Джисон-хен? Он проведет ее с Лино-хеном? — С чего ты взял? — Вся деревня о них говорит, хен. Все время вместе они. — И все-то ты знаешь, — упрекнул Сынмин и потрепал Чонсо по макушке, — кто знает, проведут они летнюю луну вместе или нет. Ну, сам-то помнишь, во сколько я впервые провел фестиваль с Хенджином? — Вы оба уже старые были. — Да что ты? — фыркнул старший, — это неважно. Мы с Хенджином до совместной летней луны были знакомы очень много лет, а Минхо с Джисоном что? Они впервые увиделись разве что несколько недель назад. — И что? — не понял главного Чонсо. — Дурень, не все так быстро. — Но почему! — Самое главное — чувства, — ответил Сынмин, — это тебе не забава. Каждому, конечно, свое, но никогда не стоит торопиться. — Это ты поэтому не давал Хенджин-хену шансов? — А ну, замолчи, — раздражённо выдохнул он, — я с Хенджином знаком больше половины жизни и летнюю луну впервые провел с ним, когда мне было шестнадцать. Для меня немного некомфортно торопиться, ну а Минхо и Джисон знакомы только несколько недель. Это не мое дело, но стоит ли им спешить? Как и ты поторопился, вон, девочка твоя нашла себе другую девочку. — Иди в пень, хен! — не позволил Чонсо старшему брату приводить себя в пример. — Вот тебе и повод не торопиться. И вообще, слезь с меня. — Не слезу. Сынмин только вздохнул и продолжил расставлять все по местам, а младший брат наблюдал за ним. — Назови мне ещё один повод не торопиться, хен. — А я откуда знаю? — беспомощно вскинул брови старший. — Ну вот, я с Хенджином не торопился, теперь все, бесповоротно влюблен в него. — Чанбин-хен и Феликс-хен торопились, — возразил Чонсо, — и все равно любят друг друга. — Сколько, черт, раз говорить, что каждому свое? — вздохнул Сынмин. — Ой, все, хен, замолчи. Лучше расскажи мне о том самом случае, — Чонсо сверкнул глазами и улыбнулся, показав отсутствовавшие зубы. — Ты ее уже много раз слушал. — Я ещё хочу. Давай, хен, я слушаю. — Хочешь в сотый раз послушать о том, как я затерялся в лесу? — И как тебя спас Хенджин-хен, — поправил старшего, немного тряся его. — И не надоело же, — проворчал под нос Сынмин и начал: — мне тогда едва пятнадцать было, ты и сам знаешь. И пошел я на ночь глядя в лес, на что меня подбили чёртовы «друзья». А страшно было, ты не представляешь. Сынмин все ещё с дрожью в теле вспоминает, как тогда было холодно — как сквозь ветки свистел ветер, а темно было, хоть глаз выколи, но он упрямо сглатывал и шел вперёд. — Никто ничего не заподозрил, кроме Хенджина. Если бы не он, не было бы меня тут сейчас. Хенджин, едва почувствовав что-то неладное, тут же пошел туда, куда его ведёт чувсто — в лес, куда почти что никто, кроме охотников, не выходит. Для обычных сельчан было отведено другое место, чтобы выходить за пределы деревни, а лес был территорией только для инквизиторов. Не знаю, что вело его, когда он вот так просто шел в лес. Мне было страшно, я едва не угодил в яму два раза, отовсюду доносились шорохи, и сердце было готово выпрыгнуть из груди. Мало было этого, а меня кто-то схватил за ногу: что-то липкое и холодное коснулось моей лодыжки и потянуло за собой, так что я упал на грязную землю и начал кричать, что есть мочи. Только бы никто меня не услышал — кто гуляет в лесу посреди ночи? Я вырывался и бился, дрожал от страха и холода, а существо будто издевалось надо мной, то позволяя убежать, то притягивая к себе обратно. Я разодрал все колени и локти в кровь, вымазал одежду в грязи, и лицо моё все было с горьких слезах. Так страшно мне не было ещё никогда. Существо готово было меня сожрать заживо. Я уже попрощался с жизнью и принял свою смерть, сил плакать не было, кричать о помощи — тоже. А первым спохватился же Хенджин, он по одному чувству настиг меня и это существо. Не знаю, черт, как, но в тот момент, когда он отцепил меня от этой твари, из тьмы тут же выскочил волк, и удивительным было то, что волк кинулся не на нас — он кинулся на тварь, что хотела сожрать меня, и защитил меня. Ну, может, и Хенджина тоже. В его объятиях было тепло, я едва мог соображать, когда меня держали его руки — я чувствовал себя под защитой, где-то краем уха слыша, как скулит чертова тварь — наверняка то был утопленник. Хенджин успокаивал меня и не отпускал, наверное, это заставило меня взять и… расплакаться прямо при нем. — Мне было ужасно страшно и меня чуть не съели, а моим спасителем оказался тот, кому я отказывал уже много лет. Стоит ещё говорить о верной любви? Сынмин неконтролируемо улыбнулся своим мыслям. Ему безмерно повезло, что его истинным оказался именно Хенджин. — Ты превращаешься в сопливую нюню, когда говоришь об этом дне, — сказал Чонсо, за что Сынмин его легонько ударил по голове. — Чертов олух.

***

— Точно не помешал вам? — обеспокоенно спросил Джисон. Как только он пришел в мастерскую, тут же уловил, как злорадствует Чонсо и недоволен Сынмин — он, на самом деле, был больше смущён, нежели раздражён. — Точно, — успокоил его старший, — давай работать. Чонсо нам не помешает. Сынмин был уверен, что получивший тумаков младший брат не вернётся к ним, даже спрятавшись за спину Хана, ведь снова получить тяжёлой рукой брата не хочется. Даже Хенджин так не рискует. — Сынмин-хен, я бы хотел у вас поинтересоваться, — подал голос Джисон, не отвлекаясь от своего занятия, — соулмейты ведь связаны ещё до рождения, и некоторым судьба подаёт знаки. — Сынмин уже понял, в каком ключе будет идти разговор, — так вот. Подавали ли знаки вам? Любые, неважно какие. Мужчина призадумался, нахмурившись. — Я знал Хенджина ещё с детства, так что могу и не помнить, были ли знаки у меня вообще… но насколько я знаю, знаки о соулмейтах самые запоминающиеся, да? — Джисон кивнул. — Значит, у меня не было. Но были у Хенджина. — Он вам рассказывал? — поинтересовался младший. — Да. Он мне говорил, что видел… помнишь, я говорил про кое-какой случай? Случай, который навряд ли расскажу кому-нибудь ещё. Я пошел туда, куда не надо, и уж думал, что ничто меня не спасет, только появился Хенджин. Больше не стану рассказывать, не думаю, что осмелюсь. Но позже, после этого случая, Хенджин мне рассказал: — У меня ужасная интуиция, знаешь же, да? Так вот, я больше наблюдаю, а не… ну как это. В общем, ты понял. Единственный раз, когда меня спасла интуиция, это когда мне привиделось, что тебе страшно и ты в опасности. Это был сон, и я уж думал, что это снова простой кошмар, и хотел улечься спать, только не получалось. Что-то иное будто не позволяло мне спокойно вдохнуть, уснуть… Этого я никогда не ощущал за всю свою жизнь, а тут сразу — такое сильное чувство. Это заставило меня встать и пойти в лес. И не прогадал же, ведь так? Это не может быть просто совпадением: я ощутил это первый раз, сильно и невыносимо, и то оказалось правдой. Я и впрямь такого не ощущал никогда, честно. Так вот, может ли это быть знаком? Ну как, у соулмейтов же есть эти плюшки… да? — Я отчётливо помню, когда это было: я лежал в своей кровати и меня лечила мать, осень была удушающей. От шока и тоски я едва оправился, и ко мне пришел Хенджин — один, без Чан-хена или Лино. Его я и хотел увидеть все эти дни. Тогда он мне это и рассказал, о своей чуйке, о том, что не прогадал… Я понял тогда, что это и впрямь не может быть совпадением. Это ведь может быть знаком, так? — Да, вполне может быть, — ответил Джисон, — соулмейты в переломный момент — или вроде таких — могут видеть предсказания. — Значит, это и был знак, — кивнул Ким, — и самое ужасное, что тогда произошло… — а Джисон напрягся, готовясь услышать, — я… расплакался перед Хенджином. — …м? — Взял и расплакался… — Сынмин опустил голову и прикрыл глаза ладонью, — боже, какой позор… он мне это припоминает до сих пор… Джисон неловко посмеялся с мужчины, а тот стал что-то подсчитывать с серьезным лицом: — Перед ним я плакал… четыре раза. — Четыре? — склонил голову набок. Один раз этот, другой — на проведенном впервые вместе фестивале летней луны, а остальные два? — Да. Первый раз расплакался, когда он меня во время этого случая увидел, а четвертый, когда у меня скончалась мать. Внутри Джисона защемило, и сочувствие отразилось на его лице, но он не почувствовал какую-либо душевную боль Кима — скорее всего, он уже давно отпустил это, так что и сострадать, корябая старые раны (скорее уже шрамы), смысла нет. — Так вот… даю слово себе больше не плакать при нем, — выдохнул Сынмин, — возвращаясь к знакам… Я помню, как давно, когда у Лино случилось кое-что ужасное, он много плакал и приходил к нам с Хенджином даже чаще, чем к Чан-хену. Он все время говорил про то, что ему каждый раз снится одна и та же поляна, а на поляне — юноша. Чистый и непорочный душою, читающий людей, как открытую книгу. Так он описывал того, кто ему снится. И все время он с тоской упоминал голубые глаза… он говорил, что они способны излечивать. Сынмин уставился в одну точку, вспоминая то время — когда Лино было плохо, когда он ломался на глазах, когда волосы его принимали седой цвет. Вспоминать чужие страдания было тяжело, но было необходимо рассказать о них Джисону. — Ему было плохо, и он не переставал говорить о том, как хочет покинуть этот мир. Но что-то… что-то удерживало его здесь, — мужчина поднял наконец взгляд и увидел, как по-необычному сверкают голубым отливом глаза, — ты ли это был, Джисон? Джисон сглотнул. — Моя мать умерла, когда мне было восемь, — взгляд Сынмина приобрел удивлённые и сострадающие оттенки, — тогда я тоже… хотел умереть. Но тогда, когда я чуть ли не задохнулся, мне привиделся Лино — я просто уверен, что то был он. Он предложил делить наши чувства и сказал дышать, и тогда я увидел его глаза. Джисон на секунду замолк, устремляя отстранённый взгляд, вспоминая. — В них утонуть я не прочь, вы только позвольте. От них мне не тошно, извольте. Для них я стихи сочиню, вы мне поверьте, — прошептал он небольшой стих, — я этот стих услышал… услышал однажды и выучил. И навсегда я буду помнить его. Сынмин замер, вспоминая стих. В них утонуть я не прочь, вы только позвольте От них мне не тошно, извольте. Для них я стихи сочиню, вы мне поверьте. — Я тоже не прочь утонуть в его глазах, — прошептал Джисон с грустным взглядом, — безумно хочу. — И что же тебе мешает? — Отказ. Все нутро Сынмина похолодело после этого ответа. Боже. Он с горечью выдохнул, оседая на стуле. — Я убью Лино, — прошептал он. — Не стоит, — Джисон вздохнул и с лёгкой улыбкой оперся о стол, — я чувствую, что он в чем-то разочарован. Не во мне точно, но это разочарование так и сквозит в его чувствах… Минхо-хен отказал мне 19 июня, и на секунду я подумал, что он разочарован в себе. — Но почему? — Сынмин правда не понимал. — Мне бы хотелось знать. Ким заломил брови и сочувствующе посмотрел на Хана. — Я, — начал он, — я ощутил чувства от отказа только раз, и то, когда смог понять боль Хенджина на фестивале летней луны, но и это было очень… больно. Я бы не выдержал, — Сынмин вздохнул, — хватит скрывать боль за улыбкой. Прошу. А Джисон поджал губы. — Но я не думаю, что Лино правда не хочет быть связанным с тобой. Ты видел его взгляд на тебя, видел, как по-особенному он к тебе относится. Не верю, что он правда хочет отказаться от вашей истинности. Он ведь так ждал тебя. — Да, он ждал меня, — соглашается Джисон, — но сейчас… я ничего не понимаю. — Хватит брать на себя слишком много, — Сынмин встал рядом с Джисоном, — это касается и Лино. Иногда стоит просто опустить размышления и послушать чувства. Ты делаешь это всегда и продолжай, прошу, делать, — он мягко улыбнулся. — Я все время думаю, и это бывает порой вредно. — Размышлять тоже нужно, — возразил младший, — но я просто не могу игнорировать чувства. Джисон почувствовал вокруг себя ауру Кима: тот пытался поддержать его, понять чувства, и он все силы прикладывал, чтобы сделать это. Хан чувствовал его усердие, и это заставило его легонько улыбнуться. — Я бы хотел понимать чужие чувства, — поделился Сынмин, — раньше я думал, что это лучше всех получается у Лино, но потом встретил тебя. Прошу, используйте свою эмпатию. Я бы все за это отдал. — Вы помните, как просили меня заставить Минхо-хена улыбаться? — упоминул Хан, на что Сынмин кивнул. — Каким он был до… какого-то момента? Ким грустно улыбнулся: — Весёлым и открытым. Редко когда он гулял без улыбки, это я точно помню. Он легко определял хорошее и плохое и отлично делил мир на белое и чёрное; прекрасно понимал, кто что чувствует, и знал, как поддержать или рассмешить. А потом… он будто потух. — И вы хотите увидеть Лино таким вновь? — Да. Извини ещё раз, но я уверен, что ты сможешь. Джисон сглотнул: — Но он отказался от нашей истинности. — И за это, — решительно начал Сынмин, — я его убью. — Хан прыснул от смеха. — Хорошо, — теплый ветер подул из окна, и вместе с ним прилетела и бабочка. — Не стоит терять надежду, если чувствуешь что-то, — вспомнились слова матери, когда она проводила с ним время, обучая магии. — Пока есть шанс, пока есть возможность, не стоит их упускать. Действуй так, как считаешь нужным. Джисон считает нужным заставить Минхо выйти из тени и позволить его улыбке расцвести на лице — даже если он получил отказ, даже если ему не будет ничего светить, он не может так просто оставить мужчину. Он не может оставить кого-либо вот так. Он обязан его спасти. Грудь наполняется решимостью. — Только, — говорит вдруг он, — не делайте этого до того, как я заставлю Минхо-хена улыбнуться. Сынмин поджал губы, но спустя мгновение неверяще замер, осмысляя то, что сказал Джисон. — Не теряй надежду. — Джисон? — переспросил Ким. Хан поднял взгляд на него и улыбнулся, получая благодарную улыбку в ответ, — боже… боже ж мой, Джисон, спасибо… Не теряй.