расстрел.

Джисон смотрел на открывающиеся врата с таким предвкушением и замиранием сердца, прикусывая губу и пытаясь унять свое волнение, что весь мир сжался до одной только маленькой точки, на которой с минуты на минуту должен был оказаться гнедой конь, на котором ещё неделю назад покинул деревню Минхо-хен. Скоро, говорил себе юноша, судорожно выдыхая, скоро все будет иначе…

***

Он смотрел на удаляющуюся спину мужчины, и только когда он скрылся из виду, обернулся, смотря на чистую гладь воды, на которой отражалось солнце, и попытался сдержать рвущиеся слезы. Минхо-хен отказывается от их истинности — отказывается от любви Джисона, бьющей через край, и делает так больно ему, так мучительно, что ноги не держат. Джисон знал, насколько важна истинность и ее принятие, понимал, что примет свою родственную душу и полюбит, и ждал того же, но только не задумывался, что с каждым его рвением Минхо будет только отдаляться. Мама ведь говорила, с нежностью гладя сына по голове: «твоя любовь окупится, родной мой: принимай родственную душу, люби, и получишь награду». Джисон верил, искренне верил, что так и будет, что соулмейт не будет отталкивать его, будет принимать, но только сейчас, стоя на берегу и беззвучно плача, он вспоминает эти слова с такой горечью в груди. — Мама… — шепчет он, — мама, ты же говорила… так почему? Почему я сейчас?.. — он не договорил, ведь гладь воды колыхнулась и обрызгала Хана. — Мама, почему? Что я сделал не так? На этот раз ветер дунул на него и заключил в объятия. Мама его всегда была в гармонии с природой, в отличие от сына, которому все это доставалось с трудом, и лишь гармония и близость с душами была ему понятна, потому он только с отчаянием надеялся, что это мама его обнимает. Фантомное ощущение шершавых и грубоватых от частой физической работы, но таких приятных наощупь рук обдало кожу Хана теплом, и он от бессилия упал на колени, обняв себя. — Ты же обещала, мама, — всхлипнул он так, чтобы никто его не услышал. — Ты ведь обещала, что моя любовь окупится. Так почему же Минхо-хен меня оттолкнул? Почему? Что я сделал не так? Он крупно задрожал. Ветер, вода, шелест листьев — все шептало ему лишь одной слово: прости… — Почему?.. — отчаянно прошептал он в последний раз. Джисон знал, что отказ от истинности равняется смерти. Знал, что смерть не физическая, а духовная, и только представлял эти страдания. Но когда он, забываясь в рыданиях на груди Минхо той ночью, вспомнил, какой он представлял себе эту боль, ему так захотелось плакать ещё. Почему он и представить не мог, насколько сильна эта боль. — Минхо-хен, не отталкивайте меня… — всхлипнул он, — примите меня, прошу… Минхо-хен… Джисон никогда не был в гармонии с природой. Но если бы он был, то обязательно бы услышал, как ветер доносит до его ушей терзания такой родной души.

***

— Фестиваль летней луны? — уточнил Сынмин, толкая в порошок в миске лаванду. — Да. Минхо-хен… сказал мне, что покинет деревню перед фестивалем летней луны, — Джисон с трудом, но спросил у Сынмина о фестивале. Уж настолько тяжело было Минхо рассказать об этом фестивале самому? — Так что же это? Сынмин поднял голову к потолку. — Фестиваль летней луны это что-то вроде… праздника, обычая в нашей деревне, — устраивается раз в год летом при полной луне. Это довольно крупное празднество, поэтому люди относятся к нему с ответственностью и подготавливаются тщательно и долго. — Ясно, — протянул Джисон, — а в чем же смысл фестиваля? — Луна — это всегда рождение чего-то нового. Думаю, ты знаешь, что она тесно связана с душой и эмоциями, а там — с истинностью, — при упоминания истинности Джисон едва сдержал себя от дрожи, — фестиваль устраивают по двум причинам. Первая: предугадать, каким будет урожай, каким будет сезон и воду с какого ручья нужно будет брать для плодородности почвы. И вторая, не менее важная: скрепить свои узы с родственной душой. Ведь луна означает бессмертие. Находясь под влиянием луны, наши души для нее полностью обнажены — ты, думаю, хорошо об этом осведомлен. Да, Джисон знал, что луна означает и влияет на многое, но не думал, что где-то, особенно в людских поселениях, этому придают немаловажное значение настолько, что даже устроили фестиваль и, Джисон уверен, справляют его не первое десятилетие. В общем, слушать Сынмин-хена без интереса было сложно. — А значит, луна скрепит души влюбленных и сделает их бессмертными. Хотя это уж в каком случае, — Ким отчего-то устремил нежный взгляд вперёд и губы его тронула такая же нежная улыбка, будто бы он вспоминалХенджина. — Если любовь ваша настолько сильна, что это заметит луна, она даст вам шанс любить друг друга бесконечно. Потому фестиваль летней луны и встречают вот так — с родственной душой. Держась за руки и открывая друг другу свои души. — А сколько таких фестивалей вы проводили с Хенджин-хеном? — любопытно спросил Джисон. — Должно быть, когда мне было шестнадцать, — задумался Сынмин, — скорее всего, так и есть. Но это ещё не всё: деревня на фестиваль летней луны не спит вплоть до рассвета. — Но почему? — не понял Джисон. — Это ведь фестиваль луны, так и почему люди не спят? — Рассвет, — просто ответил Сынмин, — после того, как деревня встретила луну и та скрепила души влюбленных, мы встречаем рассвет. Думаю, ты знаешь, что рассвет — символ освобождения от бремени. Символ трудолюбия, победы света над тьмой, рождения новой жизни и так далее-далее… но самое главное — освобождение. Рассвет позволяет очистить душу и освободиться от вчерашнего бремени — конечно, если душа того хочет. Вот деревня и встречает рассвет так же, как и луну. Потому празднество такое огромное: деревня веселится и встречает друг друга всю ночь, а там — все утро. Под луной, — Сынмин прерывается и смотрит на младшего, что внимательно его слушает, — и на рассвете велик шанс полной гармонии с родственной душой. Только так можно в полную силу понять душу родного человека. Сынмин вдруг нахмурил брови и сжал губы в тонкую полоску, опуская взгляд. Вид был таким виноватым, раскаянным, а душа так и терзалась, что у Джисона тут же заныло сердце. — В тот фестиваль летней луны, который я впервые провел с Хенджином… только тогда я понял, как же больно ему было. Мужчине больно — больно вспоминать ту ночь, когда Хенджин глядел на него таким взглядом, верным и печальным, кроющим в себе такую боль, а его душа обнажилась для Сынмина настолько, что он с лёгкостью ее рассмотрел, как на ладони: усыпанная глубокими ранами и шрамами, которые Ким оставлял неосознанно, отказывая Хвану и не принимая их истинность. Она болела, она выла, умоляла не отталкивать, так что Сынмин и сам даже не понял, как в его глазах засверкали слезы и стекли по щекам. Он понял это только тогда, когда Хенджин обеспокоенно приблизился к нему, наклонился и стёр тёплыми ладонями влагу с щек. Сынмин на самом деле не думал тогда, когда прижимался к крепкому телу и обнимал, бесконечно шепча это тихое «прости», а надо было думать, — ведь Хенджин, чтоб он провалился, припоминает ему об этом и по сей день то ли с ехидной, то ли с довольной улыбкой. — В общем, я стал замечать, как с каждым фестивалем, проведенным вместе, душа его все крепчала от моей любви, — Сынмин сделал вывод: — только так я понял, что, любя и принимая своего соулмейта, ты делаешь его только сильнее. Сынмин на секунду замер и отвлекся от своего душевного монолога: — И теперь гляди, какой этот ирод крепкий — с лёгкостью придавит меня, черт. Надо было поменьше его любить, — Джисон хихикнул. Конечно он знал, что Сынмин говорит так только из вредности, и что на самом деле он так никогда не думал, ведь Хенджина — своего истинного – он любит очень сильно. — Так значит, фестиваль летней луны проводят со своей родственной душой? — уточнил Хан. — Все верно, — кивнул Ким, — Чонин проводит с Банчаном, Феликс с Чанбином, а мой младший брат с девочкой по соседству, — на секунду Сынмин остановился и с прищуром и лёгкой улыбкой посмотрел на младшего: — а ты, видно, проведешь летнюю луну с Лино? При упоминании Минхо Джисон все же не сдержал себя от вздрога. Сердце стукнулось о грудную клетку, пальцы сжались на подоле рубашки, и благодарить стоило только то, что Сынмин-хен не разбирался в чужих чувствах и душах. — Я-я… я не знаю, Сынмин-хен, — честно ответил он, — с чего бы ему проводить фестиваль со мной? Сынмин выгнул бровь и ответил так, будто это самая очевидная вещь на свете: — Но ведь ты очень нравишься Лино — смотрит он на тебя так, как не смотрел даже на своего старшего брата. — А что с его старшим братом? — наклонил голову вбок Джисон, — Имею в виду, что он как-то должен смотреть на него. — Не думаю, что я должен говорить тебе о нем, — мягко отказался и покачал головой мужчина, — если Лино захочет, он расскажет тебе о нем. Но когда он смотрит на тебя, взгляд у него и впрямь такой… все уже это заметили, как говорит Хенджин. Я ведь тебе уже говорил, да? Джисон согласно кивнул. — Лино прямо-таки светлеет, глядя на тебя, — Сынмин улыбнулся и тряхнул головой, — и скажу тебе ещё кое-что. По имени он позволял называть себя только старшему брату. Никто с тех пор не звал его по имени — пока не появился ты. И Джисону показалось — нет, он был уверен — Сынмин, судя по тому, как колыхнулась его душа, испытывал некую гордость за то, как его друг расцветает. — Прежний Лино очень отличается от нынешнего — тот был намного мрачнее, а сейчас, когда ты рядом, он выглядит пусть и рассеянным, но намного лучше, чем раньше, — рука Сынмина поднялась и опустилась на голову Хана, поглаживая по волосам. — Спасибо, что появился в его жизни, Джисон. Джисон с горечью вздохнул. Он не совсем уверен, рад ли Минхо тому, что в его жизни появился Хан. Но все же… Вспоминая ту улыбку, взгляд и смех, посвященные ему, хочется верить, что Минхо-хен ждал его. — Я верю, что когда-нибудь настанет время, когда Лино, наконец, станет показывать свою улыбку — пусть хотя бы лёгкую, на пару мгновений. Но мы все будем рады этому, очень рады… — Сынмин словно погрузился в свои мысли полностью, но посмотрел на Джисона с немой просьбой и печалью во взгляде: — Прошу, прости, что прошу тебя об этом, но… пожалуйста, позволь этой улыбке показаться на его лице. Только ты на это способен, я уверен. Джисон сглотнул, заломив брови. Минхо однажды смеялся рядом с ним— звонко, искренне и задорно, и душа его в это время и впрямь радовалась. Может, у него это и правда получится? — Прошу, Джисони, — Хану казалось, что Сынмин на колени стать готов, — сделай это… это первая и последняя моя просьба к тебе, обещаю. Мы ведь так давно не видели эту улыбку… Душа колыхается, дыхание замирает. Увидеть улыбку Минхо вновь хочется до дрожи… — Сынмин-хен, — позвал Джисон, — вы идете провожать инквизиторов? Сынмин заглянул ему в глаза и покачал головой. — Я… я пойду ненадолго. Я вернусь! Только провожу их, пока они не покинут деревню, — сказал Хан перед тем, как выйти из поместья, оставляя лечебные настойки недоделанными. Он должен увидеть Минхо. Хотя бы одним глазком, перед тем, как тот уйдет… Волосы падали на глаза, пока он бежал, попутно закатывая рукава рубашки; крестьяне уже столпились вдоль дороги, так что ему пришлось идти у самой стены и пробираться к углу, прячась от чужих глаз. Когда взгляд зацепился за черные глубокие глаза, сердце заныло. Минхо-хен выглядел рассеянным, потерянным и растерянным котом, пока глаза бегали по толпе, выискивая знакомые себе родные глаза, но по мере того, как он не мог найти их, взгляд становился печальным и задушенным. — Минхо-хен, — одними губами прошептал Джисон, — вы ведь сами отказались от истинности — так почему сейчас отчаянно пытаетесь найти меня?.. Он чувствует, видит, как завывает чужая душа, как отчаянно пытается встретить голубые глаза и ощутить родное тепло. Так почему же Минхо так разом отказался от всего? — Все потому что я… — вопрос остался неозвученным. Только слезы сверкнули в глазах, — из-за меня? Моей природы?.. Но сколько бы Джисону ни было любопытно, он не хотел знать ответ. Ведь тогда, он уверен, его сердце разобьётся на осколки, и собрать будет не в силах уже ни Минхо-хен, скрывающийся за воротами, ни сам Джисон. — Как мне заставить вас улыбнуться, Минхо-хен, если я и сам с трудом это делаю? — руки вздрогнули, и он обхватил себя ими за плечи. — Как, Минхо-хен, я излечу вашу душу, если вы меня отталкиваете? Его немую просьбу, с отчаянием плескающуюся в глубине глаз, он понимал с самого начала. Сейчас, пусть все души для Хана были как на ладони, он не может понять в Минхо-хене ничего.

***

С хозяйством управляться было весьма нетрудно: вставать по утрам, слыша пение птиц, было одно удовольствие, косить траву, набирать воду и прибираться в доме было легко, Джисон управлялся за пару часов, а там, когда большинство крестьян уже повставало и деревня шумела, он уходил к Сынмин-хену. В один из таких дней, когда Джисон и Сынмин снова делали лечебные отвары, к ним в хижину заглянул Чонин. — Чонин! — воскликнул Сынмин. — Ты чего так неожиданно? — Извини, — он вошёл и поздоровался с Джисоном кивком головы, — мне сейчас требуется небольшая помощь. Поможете? — Я бы с радостью, но, — Сынмин вздохнул и окинул взглядом множество чашек и трав, что они разложили с Джисоном на столе, — работа кропотливая и долгая, нужно успеть до вечера, а затем разнести по домам. Сынмин в деревне и впрямь пользовался известностью — в действительности, от чего только не помогали жителям его настои и лекарства, что только не вылечивали, так что все обращались сначала к матери, а теперь и к нему. Так что отбоя не было, тем более в дни перед летней луной, — а под конец дня приходилось разносить все заказанные лекарства по домам. Обычно это делал Хенджин, когда был свободен от работы и службы, но когда он отсутствовал, Сынмину приходилось делать это самому. С помощью Джисона, конечно, стало легче, но все равно работы много — Сынмин, при всем своем желании, помочь не мог. — А в чем нужна помощь? — подал голос Джисон и склонил голову набок. — Ох. На самом деле мне бы не помешала помощь в уборке тренировочной комнаты, но уже не нужно. Найду кого-нибудь ещё, — Чонин улыбнулся и прищурил глаза, — извините, что потревожил вас. — Тренировочная комната? — спросил Джисон, когда Чонин вышел. Сынмин ответил: — Там он тренирует учеников. Обычно комната занята каждый день, но в дни перед летней луной все свободны от занятий, и потому Чонин убирает там. Джисон задумался, стёр одуванчик и залил кипятком. — Помимо того раза, — он приподнял голову, — когда мы с… Минхо-хеном искали, чем бы мне заняться, я ещё не проводил время с ним. — Хочешь пойти с ним? — Сынмин заглянул с лёгкой улыбкой и интересом во взгляде. Джисон загорелся: — А можно? Мужчина растянул губы в улыбке шире, не переставая смешивать настойки из трав, и окинул Хана спокойным взглядом, хотя в нем плескалось лукавство. — Я тебя не держу. Ступай. Джисон благодарно сверкнул глазами: — Спасибо, Сынмин-хен! Я постараюсь вернуться как можно скорее, — и тут же выбежал на улицу, выискивая Чонина. Тот ушел не настолько далеко, его спина была видна издали, и Джисон, догоняя мужчину, позвал: — Чонин-хен! Тот тут же остановился и недоуменно обернулся назад, хватаясь взглядом за Джисона, что бежал к ним через всю улицу, аккуратно отодвигая людей в сторону. Он помахал рукой и оказался рядом с Яном. — Джисон? Что такое? — однако он приветливо улыбнулся. — Чонин-хен, вам ведь нужна помощь? Я могу помочь! Меня Сынмин-хен отпустил. — Но ты же помогал ему с лечебными отварами, — возразил Чонин, — не стоит, попрошу кого-нибудь другого. — Мне нетрудно, — Джисон все же стоял на своем. Он чувствовал, как спокойная душа мужчины относилась к нему с теплом и нежностью, почти с родительской — нет, — наставнической, сказал бы он, любовью; юноша мысленно проводил кончиками пальцев по светло-синей дымке, и Чониновы чувства, которые тот испытывал по отношению к Хану, пусть и чуть-чуть, но наполняли его и давали силы, — честно. И Чонин все же поддался Джисону, со вздохом устремив свой взгляд сначала на хижину, в которой сейчас был Сынмин, а потом на Джисона, и уставше улыбнулся. — Хорошо. Пошли скорее, — и повел Хана в уже знакомом направлении. Оказалось, Чонин был не совсем учителем: он учился в молодости в инквизиторской школе на него, но правильнее, наверное, будет назвать его тренером — он не ходит в школу и не ведёт уроки, но зато учит боевым искусствам и приемам. Тренировочный зал находится прямо рядом с его жилищем, вернее, совместно с ним. Зал значительно больше самого дома, как Джисон понял, у Яна целых три комнаты — коридор, кухня и спальная комната, но и те все вместе намного меньше тренировочного зала. Там находились замена мечам, алебардам и стрелам, мягкие циновки, на которых, скорее всего, разминали свои мышцы ученики, и все было, конечно, пыльным и грязным. Может быть, Чонин и прибирался здесь, когда все уходили, но проведенный за работой день забирал практически все силы, и убирал мужчина зал только поверхностно, так что пыли набралось много. Двоим людям тут, конечно, придется много поработать. — Давай начнем с кладовки, — начал Чонин, указывая на небольшую комнату, — разберём тренировочные оружия, а там и до них дойдем. Он ушел и вернулся уже с тазом с чистой водой и несколькими тряпками. Когда они выносили из кладовой оружия и глотали пыль, Джисон, набравшись сил, спросил: — Чонин-хен, — он закатал рукава рубашки, чтобы те не мешались, и повернулся к старшему, — вам когда-нибудь… отказывал соулмейт? Чонин на секунду помешкался. Обычно о родственных душах не говорили с малознакомыми людьми (это делал только Хенджин), и чаще всего люди доверялись рассказывать об этом своим близким — Чонин с Джисоном же разговарили, не считая этого, только один раз, и младший уже завел такую тему, и сразу об отказе от истинности. Ян не сказал бы, что Хан такой же бестактный, как Хенджин, наоборот, очень тактичный и вежливый, так что то, что тот спросил его о таком, Чонин воспринял, как полное доверие к нему, и потому улыбнулся. — Нет. Никогда, — легко ответил он, аккуратно сложив деревянные мечи, — но зато знаю того, кому отказывал соулмейт. — Хенджин-хен, — закончил за него Джисон. Чонин кивнул, — а какие же у вас все же отношения с родственной душой? — Очень и очень счастливые, — на лице Яна Хан заметил нежную улыбку, будто он вспоминал лицо возлюбленного, и душа его стала ещё теплее, чем раньше, и это заставило Джисона успокоиться и полностью довериться, — мы знаем друг друга ещё с детства, и ещё тогда знали о нашей истинности и принимали друг друга, так что я не знаю, каково это, когда тебя не принимают. В голову Джисона полезли воспоминания: сначала о том, как он признавался Минхо-хену посреди ночи, а затем, как они стояли на берегу того озера и он, слушая чужие извинения, сдерживал слезы. Он сглотнул, тряхнув головой, вдохнул Чониновой ауры побольше и коснулся ее руками, успокаивая себя спокойной и робкой душой, не позволяя больше таким мыслям и воспоминаниям лезть в голову. Он спокойно выдохнул и вытащил очередные оружия, когда Чонин вдруг сказал: — Ты, к слову, знаешь его, — Джисон недоуменно обернулся и выгнул бровь, смотря на лукавую улыбку, — моего соулмейта. — И кто же он? — Хан, если честно, успел познакомиться со многими, так что он не мог угадать, кто был родственной душой Яна. — Бан Чан. Помнишь его? Перед глазами тут же всплыло лицо мужчины, сначала виновато улыбающегося Сынмину, а потом любопытно смотрящего на него. — С ямочками, кудрявыми волосами, — помог вспомнить Чонин, — которого отчитывал Сынмин за его беспечность. — Который похож на волка? — выдал Джисон, застав Чонин врасплох. Ну раз уж Чан — волк, то Чонин — лиса, и в буквальном смысле. — Ну… пусть будет так, — посмеялся он, — так вот, мы друг друга принимали всегда — ни он, ни я, не ощущали боли от непринятия. Нам, должно быть, повезло. Я только поверхностно знаю, почему чувствуешь смерть души от отказа соулмейта, и уж тем более не понимаю эти чувства. — Родственные души тонко связаны, — начал Джисон, — они словно сшиты нитями и тянутся друг к другу. Нить эта держится одновременно на нескольких чувствах — ожидании, любви и принятии. С самого рождения своего соулмейта знать невозможно, от того и ждёшь; когда ждёшь, неосознанно любишь; когда встречаешь его, должен принять. И если хоть чего-то из этого будет не доставать, нить рвется — и больно сразу двум соулмейтам. Чем больше рвется нитей, тем больней становится, — он объяснял медленно и понятно, давая время разжевать всю информацию, и, сделав небольшую паузу, сказал последнюю фразу: — Вся истинность держится на чувствах, Чонин-хен. Чонин слушал завороженно, и удивился тому, как много знает Хан. — Ты действительно много знаешь об этом, — сказал он, невольно улыбнувшись. Джисон улыбнулся в ответ, слушая спокойную и журчащую, как река, душу: — Справлял тоску чтением. — Это получается, — Чонин устремил взгляд вверх и намочил тряпку, — Чан всегда ждал, любил и принимал меня? — И вы его — тоже, — мягко улыбнулся Джисон. — А что насчёт тебя? — невзначай спросил мужчина, — что ты чувствуешь к соулмейту, и он — к тебе? Сердце Джисона при упоминании (пусть и не прямом) Минхо сделало глухой стук и сжалось, и Хан вдохнул воздух вместе с успокаивающей одним своим видом душой. — Ну, — Джисон тоже взял тряпку и пошел протирать углы, — я и ждал его, принимал и любил. Всегда. И он меня, насколько я могу судить, тоже. Понимать чужие чувства для него не было трудной задачей — со своим происхождением это было для него намного легче, чем просто «раз плюнуть», он ощущал чужие души, понимал чувства, эмоции, мотивы действий; в каком-то роде он рад, что ему достались такие способности, а не передались способности матери. Он и без этого по натуре в ладах с природой, и лучше уж пусть он будет остро понимать чужие чувства. Понять чувства Минхо для него было точно так же легко, а с наличием родственной связи — и подавно. Минхо питал к нему нежные, очень нежные чувства — любил, глаз оторвать от него не мог. Его душа рядом с ним билась в конвульсиях и тянулась к нему, и Джисон с с благоговейным, аккуратно трепещущим удовольствием проводил руками по фиолетовой дымке. Он чувствовал, как Минхо с печалью взывает к нему, хочет находиться рядом и касаться теплых рук (у всякой нечисти, за исключением ведьм, тело было холодным — у ведьм оно было почти обжигающе-теплым). И так же чувствовал, как Минхо сам себе ставит запреты, и было это до тех пор, пока он не отказался от истинности, оборвав одну нить. Джисон, ощутив это чувство впервые, определить, что это, не смог — только потом, с волнением признавшись в любви, понял, что ему отказали. — Только что-то, — снова начал он, — у нас сейчас все трудно и непонятно. От того невыносимо. Джисон сжал в руках тряпку, всматривачсь в одну точку, когда почувствовал чужую руку на своем плече. Чонин смотрел сочувствующе — он, пусть и не знает, кто соулмейт Хана и что у них случилось, все равно чувствует большую тоску. — Я не знаю, чем тебе помочь, — сказал он, растягивая губы в мягкой улыбке, — но ты всегда можешь поделиться этим со мной. Волнение Джисона отступило, уступая место спокойствию, и он, тихо поблагодарив мужчину, продолжил убирать кладовку. К тому времени, когда солнце уже стало спускаться, они наконец закончили убирать тренировочный зал и свалились прямо на пол. — Ладно, — устало сказал Чонин, поднимаясь, — нужно вставать. Ох, наконец-то здесь чисто… — Он с удовольствием оглядел весь зал, который они только что с трудом вымывали. — Следующие тренировки буду проводить на улице. Как раз свежий воздух, солнце… Джисон прыснул, а Чонин встал и вышел, оставив младшего одного в гробовой тишине, и пришел уже с двумя кружками воды, передавая одну Хану. — Пойдешь к Сынмину? — спросил он, напившись воды. — Я могу помочь тебе нагреть воды, чтобы умыться. Умывальня у меня на заднем дворе. — Спасибо, — улыбнулся в ответ Джисон и спустя несколько секунд начал серьезно: — Чонин-хен… Сынмин говорил мне о фестивале летней луны и о том, почему его проводят со своим возлюбленным, так вот… его обязательно проводить со своей родственной душой? У меня есть кое-какие предположения насчёт этого, но мне бы хотелось услышать вас. — Не всегда, — Ян отложил кружку и сел рядом с младшим, — думаю, ты прекрасно знаешь, что с родственной душой не всегда хорошо. Она может быть… плохой. Летнюю луну же следует проводить с тем человеком, которого ты всецело считаешь нужным себе, и он тебя — нужным себе. Луна и рассвет скрепляют узы людей, которые испытывают друг у другу самые искренние чувства. Если твой соулмейт нехороший человек и тебе с ним плохо, связывать себя с ним вовсе не стоит. Свяжи себя с тем человеком, которого считаешь нужным для себя и своей души. Луна все знает — рассвет исполняет. — И вы считаете нужным для себя Чан-хена, так? И проводите с ним летнюю луну? — Ещё с самого детства, — с любовью и неким удовольствием ответил Ян. — А как вы встретились? — Чонин подал Джисону руку, и он встал, направившись вместе с ним. Они открыли окна и поставили на подоконники масла из герани и лаванды, чтобы не прилетали комары, и вышли на улицу; Хан вдохнул свежий воздух и полностью успокоился от контраста спокойного ветра и успокаивающей души мужчины рядом. — Я на самом деле родом не отсюда, — начал Ян, — я не помню, как здесь оказался и что было до жизни в этой деревне, но нашел здесь дом. Так вот, первым моим другом был Сынмин, потому что я лежал в лечебнице у его матери, а у Сынмина самым надёжным другом был один только Чан, так что он попросил его отнести мне лекарства и настои. Кто ж знал, что Чан тем же днём потеряет доверие Сынмина. — А что такое? — Когда Чан увидел меня, он тут же уронил из рук все те лекарства, которые ему дал Сынмин. Джисон едва сдержал себя от смешка, кашлянув в кулак, и Чонин тоже посмеялся, лукаво глянув на него и сощурив глаза. — Хотя, знаешь, тогда я выглядел не особо хорошо… не знаю, чем его так привлекла мертвенно-бледная кожа и эти тени под глазами, но он тут же в меня влюбился, — отшутился Ян. — Все же считаю, лучше бы судьба выбрала другой день, чтобы я встретил своего соулмейта. Но, вопреки словам, Джисон чувствовал, как радуется этому дню душа Чонина, и этим мужчина чем-то напомнил ему Сынмина — на словах одно, а на самом деле — совсем другое, и не сдержался от смешка. — Я чувствую, — начал он, привлекая внимание старшего, — как вы любите его — очень искренне. Я, конечно, ещё не ощущал, как сильно он любит вас, но по вашим словам я могу понять, что к вам испытывает он очень сильные чувства. — Ты прав, — улыбнулся Чонин, ни разу не удивляясь таким словам — собственно, это же Джисон, тот самый юноша, в которого влюбился Лино и которому он позволил звать себя по имени, — если Чан любит человека, он сделает ради него все, и, голодая, поделится последней рубахой. Душа Яна, пока он говорил эти слова про своего возлюбленного, совсем уж потеплела, буквально растекалась и стала такой уж комфортной, что Джисон не смог спокойно не выдохнуть. — Чан принял меня таким, а я его — тоже таким, какой он был, есть и будет, — нежная улыбка тронула его губы, и Джисон, находясь в окружении успокоительной души Чонина, даже не вспомнил об одной единственной причине, почему Минхо отказался от их истинности. Ведьма. — Раз за разом мы встречаем летнюю луну — и раз за разом, видя, что мы нужные друг другу, рассвет с луной скреплял нашу родственную связь, и мы становились ближе, — они сели на скамью у забора, и Ян сделал небольшую паузу, прикрыл глаза и вдохнул воздух, — кстати. Джисон вопросительно замычал, когда понял, что обращаются к нему. — Вы с Лино очень близки. Ну, по крайней мере, он смотрит на тебя иначе, чем на других, — при упоминании старшего Джисон невольно задержал дыхание и сглотнул, — не думаешь провести фестиваль летней луны вместе с ним? Мы ни разу не видели, чтобы он не был одинок в эту ночь. Я держал за руку Чана, Хенджин — Сынмина, а Феликс — Чанбина; и один он ходил один, никого не держа за руку. Никто и не настаивал, чтобы он в крайний срок нашел себе пару, но смотреть, как он ходил один и наблюдал за нами, было… немного печально. — Он ухмыльнулся и почесал щеку, — на самом деле, он с самого детства хотел найти свою родственную душу. Для Джисона последнее все же не стало удивлением: когда он был ещё совсем ребенком, он чувствовал, как его ожидают, и он считал себя нужным для кого-то, его считали нужным себе и покорно ждали. Он с трепетом и нежностью относился к своему соулмейту так же, как и тот — к нему, и продолжал это делать, подавая малейшие знаки об этом и позволяя почувствовать это. — И теперь, спустя годы, он привел в деревню тебя, позволил называть себя по настоящему имени и смотрит таким взглядом, — Чонин обернулся на него и внимательно посмотрел за эмоциями на чужом лице. — Что думаешь, Джисон? Проведешь фестиваль летней луны с Лино? Джисон сглотнул, продолжая завороженно наблюдать за старшим, волосы которого освещали лучи солнца и пробивались сквозь пряди. Провести летнюю луну, встретить рассвет вместе с Минхо-хеном хотелось безумно…

***

Джисон устало валится на землю, потирая свои глаза, и смотрит в небо. Смутное чувство тревоги не отпускает его, наоборот — усиливается, когда до него доносится шорох листьев и шелест ветра. Конечности казались удивительно тяжёлыми, будто налитые свинцом, и Джисон, превозмогая себя, все же встал и сел на земле. Поляна, на которой он впервые встретил Минхо — уставшего, лежащего без сознания с ужасной болью в голове, которую Хан фантомно ощущал на себе. — Минхо-хен… — беззвучно прошептал он. Внутри, на каком-то подсознательном, интуитивном уровне он осознавал, что ему надо идти, и встал, борясь со странной усталостью. На шатких ногах, стараясь не упасть и игнорируя бешено стучащее сердце, шел. — Минхо-хен, Минхо-хен… — продолжал шептать, как мантру, — Минхо-хен, где, где… Только рука неосознанно потянулась к виску, в груди тут же расплылось волнение, появившееся ни с того ни с сего. Болит, у Минхо-хена где-то болит, понял Джисон и остановился. Сейчас, едва в состоянии связано думать и находясь на расстоянии, он не мог сделать ничего, как было немного раньше. Он чувствует, как чужая боль растет, и ему отчаянно хочется помочь, но он не может. Его сердце отстукивает последний раз, когда он чувствует, как намокают его штаны. Он по колено в воде. Минхо чувствует боль, ему надо помочь, но Джисон ничем не может. Он только с сожалением касается глади воды пальцами и заламывает в сожалении брови. — Минхо-хен, — говорит он, не отрываясь от воды, — люблю, Минхо-хен, так люблю. Не отталкивайте, прошу… Сердце жалостно сжалось, тяжёлый ком подступил к горлу, и Джисон был готов сорваться на крик, но его голос мог только хрипеть, когда юноша вспоминал, как жалостливо и недоступно ощущалась душа Минхо, когда Хан признавался ему в любви той ночью. Его душа металась, рвалась к нему, но мужчина не позволял этого, обрезал все попытки слабости, и душа плакала. Плакала тихо и горькими слезами. — Минхо-хен, — слезы все же скатились по щекам и разбились о воду, и Джисон тут же осек себя. Он всегда всем говорил, что слезы — не слабость, плакать можно и нужно, но корил себя за то, что так легко начинает плакать при воспоминаниях о Минхо, — Минхо-хен, почему… Вдруг ветер подул в его сторону, и мимолётный, скрывающийся в ветру родной запах достиг его; вместе с ароматом будто нежные руки коснулись его головы, а длинные волосы пощекотали лицо. — Мама, — пораженно прошептал Джисон, — почему все так, мам… мама. Он устало подался вперёд, и перед глазами мгновенно растелилась темнота.