Немало

Тишина не нарушается даже вздохом — настолько натянутая атмосфера вокруг. Сынмин думает, что это какая-то издёвка мозга, что он сейчас проморгается и всё исчезнет, но увы. — Я хочу, чтобы вы нормально друг с другом общались. Мне осточертело, что вы вне камер совсем уже охренели и ищете каждый раз передастов, лишь бы не говорить друг с другом напрямую. — Чанбин хмурится и смотрит то на одного, то на второго, сложив руки в замок. — Хёнджин не ваша карманная собачка, если что, я — тем более, так что имейте совесть. — И что ты предлагаешь? — совершенно пренебрежительно кидает Минхо, и Сынмин не может сдержать усмешки. Руки сами по себе сжимаются в кулаки пока ещё не совсем обоснованно, но уже и не безосновательно — двинуть бы ему сейчас под рёбра, и сразу бы полегчало. Жаль, в морду нельзя, а то потом можно очень сильно огрести от всех и вся за порчу товарного вида. — Я сказал что-то смешное, по-твоему? — Ты всегда всё превращаешь в фарс, — смотря прямо в глаза, холодно улыбается Сынмин и добавляет издевательски медленно и после огромной паузы: — Хён. На долю секунды слышно, как у того начинают ходить желваки и ладонь сжимается от желания ударить Сынмина по его самодовольной физиономии уже в ответ, пока Чанбин не хлопает ладонью по столу, подавляя конфликт в зародыше, чтобы он не перетёк в горизонталь с отягчающими: — А ну прекратили оба. Значит, так... Чани-хёна нет, значит я за старшего, — мрачно заявляет Чанбин, тяжёлым взглядом тут же пресекая любые попытки Минхо возразить. Сынмин радуется его уязвлённому самолюбию как ребёнок, потому что Минхо давно так не опускали — обычно показывать зубы Минхо в плане старшинства горазд только Чанбин, но и тот пользуется этим редко, но метко. И Сынмина устраивает билет в первый ряд в подобном представлении. — Собираете свои шмотки, мы едем отдыхать. Втроём. Как раз выходные выдались. Возражения не принимаются. И ещё: вы не уедете обратно, пока не выясните всё и не помиритесь. — Бини, а можно я просто скажу ему, что мы с тобой трахались долго и со вкусом, и сделаем вид, что мы всё выяснили? — всё ещё с видом «оно мне вообще ни на кой хрен не упало» бросает Минхо так, что у Сынмина отваливается челюсть на месте. Вот это ни хрена себе подробности, о которых Чанбин умолчал. Теперь в первом ряду прямо по центру зала оказывается Минхо, когда у Сынмина уходит почва из-под ног и руки трясутся так мелко, что невозможно даже уловить мандраж. — У меня были планы на эти выходные проторчать их в танцзале, пощади... Чанбин смотрит обеспокоенно на Сынмина, который теперь прячет взгляд, потому что тот, оказывается, скрывал от него очень интересное прошлое, о котором не обмолвился ни разу за все их отношения, и тихо повторяет так, что возражать больше не хочется: — Мы едем, Минхо. И я еду с вами. Ничего из этого не обсуждается. Сынмин не возникает бубнежу Минхо, оставаясь с ним один на один в комнате, хотя очень хочется. Молча собирает вещи, стараясь не контактировать с ним, пока тот в метре от него даже дышит слишком громко и недовольно. Между ними и так война, одно неверное действие — и взрыв обеспечен. И подкручивать таймер вперёд на взрывчатке совсем не хочется, как и бросать её в костёр. Хотя вот Чанбин не гнушается подобными фортелями. — Ну а ты-то чего молчишь? — взрывается наконец Минхо, обращая на себя внимание. Желание съездить ему куда-нибудь и по чему-нибудь резко возрастает в разы. — Или ты настолько хороший мальчик, что считаешь, засунуть язык в задницу и потакать бредовым идеям Бини — правильное решение в этой ситуации? Сынмин, помяни моё слово, эта поездка ничем хорошим не кончится. Поэтому сходи и отговори своего парня по-хорошему, пока мы тут все дров не наломали. Сынмин молча проглатывает его тираду, потому что иначе они отсюда уедут разве что на карете скорой помощи в травмпункт на все выходные, и меланхолично выдаёт: — Если у тебя ещё какие-то секреты в загашнике остались, так ты вываливай, хён. Или чего ты боишься? — с вызовом смотрит на него Сынмин, прищуриваясь. Провокация всегда наиболее эффективна, когда в лоб, но и тут некоторые остаются непрошибаемыми ослами. Минхо ведёт себя так, словно ему есть что скрывать, и Сынмину это порядком не нравится. Так что, как бы он ни сходился с Минхо во мнении, что Чанбин рехнулся с такими затеями, он всё больше убеждается в том, что ехать надо. Раз Чанбин оказался не в состоянии рассказать ему о прошлом, что маячит перед носом всё это время, то придётся это прошлое выбивать из других и другими методами. — Боюсь, что обратно вы парой уже не вернётесь, — сухо отвечает Минхо и всё-таки начинает складывать вещи в сумку, понимая, что Сынмин не собирается возражать против поездки. — И я предупредил, если что. — Это угроза? — Нет, что ты. Пока просто дружеское напоминание о том, что мы с ним бывшие, — скалится Минхо, с психом закидывая поверх вещей зарядку от телефона. Сынмин старается не реагировать. Ни на выпады Минхо, ни на желание Чанбина поговорить. Знает, что вспылит сразу, стоит тому только открыть рот. И тогда точно ничего не добьётся, кроме очередной ссоры и очередного прошибания лбом чужой ракушки. Они едут на другой конец Сеула, в пригород, где Чанбин снял квартиру на несколько дней их мини-отпуска, и Минхо сразу идёт на разведку, скидывая кеды раньше всех. — Умно, Бини, умно. Две спальни и деваться некуда. Тогда наша — вот эта, — занимает он понравившуюся комнату, чем вызывает у Сынмина удивление. — Сотри со своего лица это вот непонятно что. Неужели ты думал, Чанбин будет делить комнату с тобой, когда у него совершенно прозрачная цель? Чанбин ничего не говорит, только пожимая плечами и выставляя вперёд раскрытую ладонь, мол, Минхо вообще-то прав, и смотрит так виновато, понимая, что Сынмин всё же обидится. И Сынмин оправдывает его ожидания, уходя в спальню, что выбрал Минхо, под его саркастичные комментарии о кое-чьей наивности. В комнате всего одна кровать, и Сынмин предпочитает не думать о том, что им придётся её делить, но молча занимает свободную половину, выкладывая на тумбу зарядку от телефона и бутылку воды из сумки. Они ещё и десяти минут не проводят бок о бок, а у Сынмина уже желание удавиться, удавить Чанбина и поиздеваться над трупом Минхо. Редко он раньше попадал в ситуации, когда всё против него, но это бинго точно переплюнет любой его провал в этой жизни. — Ты поэтому со мной всегда так снисходительно разговаривал? Потому что знал больше, чем я? — внезапно спрашивает Сынмин, сидя к Минхо спиной. Так проще разговаривать, когда не видишь самодовольного лица напротив, а слышишь только голос. Всё лучше, да и меньше шансов зарядить кое-кому промеж рогов. — Если ты о том, почему тебя вдруг не посвятили в эту тайну, то мы по обоюдному согласию решили, что тебе не нужно это знать. — Как благородно, — ядовито выплёвывает Сынмин и заводится с пол-оборота: — Мне не нужно это знать, но ты это выдал при первом же удобном случае! — психует Сынмин и, скинув сумку на пол, собирается покинуть комнату. — Ты бы всё равно узнал сейчас, так смысл? Сынмин поворачивается в дверях и, смотря прямо на Минхо исподлобья, тихо произносит: — Смысл в том, что ты выставил Чанбина лгуном, не дав ему первому сознаться в этом. Тебе нечего было терять, а вот ему есть. И ты прекрасно знал, что подобная информация может надломить доверие между нами. Минхо не даёт ему уйти громким смешком, от холода которого едва заметно передёргивает. — Если подобная информация может надломить твоё доверие, то ему грош цена, знаешь, — усмехается в ответ Минхо, складывая свои вещи на полку в шкафу. — Да пошёл ты знаешь куда… — В твою задницу? — играет бровями Минхо, и возмущение застревает в глотке в самый, вероятно, неподходящий момент.

***

— Ничего объяснить не хочешь? — Сынмин стоит от Чанбина на приличном расстоянии, лишь закрыв за собой дверь, чтобы Минхо не подслушивал. Бесполезное дело, если они сейчас разорутся, но он сделал всё что смог. — А что объяснять? Ты уже слышал: мы трахались. Так тихо и кратко, словно скажи он лишнее слово, и Сынмин ухватится за эту ниточку и начнёт тянуть за неё с такой силой, что вытащит всё его грязное бельё за жизнь. Немногословность Чанбина никогда не вызывает доверия — он мастер слога, так что, когда действительно хочет оправдаться, использует все свои возможности. Тут же — не говорит ничего, кроме уже известного, словно это сойдёт за «извини». Но ни хрена подобного. — И всё? Это вся твоя исповедь, после полугода молчания? — скрипит зубами Сынмин. Теперь кулаки чешутся в его отношении, но драться с Чанбином и вовсе дело гиблое — он заломит ему руки прежде, чем Сынмин даже замахнётся. — Ты думаешь того, что Минхо выпалил походя, мне хватит, чтобы меня это удовлетворило и я больше не поднимал эту тему? — А что ты хочешь знать? — вспыхивает бывший до этого спокойным Чанбин. — Сколько лет, в каких позах и почему расстались? Сынмин замирает на месте от вылитой на него криком информации, как будто это он недоговаривал, молчал и извивался до этого. Как будто это его обвиняли в сокрытых с одногруппником сексуальных отношениях. Он стоит, словно его облили помоями, и постыдно хочет разреветься, едва сдерживаясь. Или втащить. И сейчас он уже не понимает, чего хочет больше. — Ах, лет… Ну да, куда уж мне со своими несколькими месяцами. Если вы меня так вдвоём проверяли, то пошли вы оба знаете куда! — истерика захлёстывает его с головой, когда он хватается за ручку двери, но открыть не успевает — Чанбин рывком тянет на себя и сжимает в крепких объятиях. — Пусти, блять. Видеть тебя не хочу, — сквозь рёв озвучивает Сынмин мысли, чувствуя, как по щекам текут горячие слёзы. Объятия не лечат, больше — калечат, но всё равно сбивают спесь. Драться уже точно больше не хочется. — Прости меня, прости. Я знаю, что виноват. Я не проверял тебя, и Минхо тоже. Хотя Минхо, возможно, и проверял. Но точно без моего ведома и участия, слышишь? — гладит его Чанбин по волосам, всё ещё сжимая в объятиях. — Ну всё-всё, успокаивайся, перестань плакать, ладно?.. — Сколько лет? — тихо шепчет Сынмин ломающимся голосом, вытирая слёзы с губ рукавом рубашки. — Почти три года. Ещё до дебюта. — И почему вы расстались? — Он сказал, что ему надоело. Сынмина не устраивает такой ответ, который тоже выглядит слишком односложным для причины расставания после трёх лет, но он не напирает. В конце концов, если Чанбина самого такая причина удовлетворила, то вряд ли он копал глубже. — Мне всё ещё нельзя остаться ночевать с тобой? — прощупывает Сынмин почву. — Нельзя. Постарайся поладить с Минхо, м? Ради меня. Вы мне оба не чужие люди, и я не хочу, чтобы вы продолжали друг друга допекать и дальше. Сынмин кивает и прощается на ночь, позволяя себе задержаться в поцелуе меньше обычного, потому что в этот раз продолжения точно не будет. — Спокойной ночи, Сынмин-а. Я рядом, если что. Это ни черта не успокаивает. Чанбин дарит ему надежду и тут же отбирает, словно играясь с йо-йо, а подозрения насчёт того, что нервы не выдержат к обеду завтрашнего дня, только крепнут. Особенно это подтверждает спокойный как скала Минхо, читающий в постели книгу по кулинарии. С ним уж точно затишье — перед бурей. — Выключи свет, — говорит он, не отрываясь от страниц. — А «пожалуйста»? — Умоляю на коленях, — выгибает он бровь и смотрит поверх оправы. Сынмин выключает, потому что спорить бесполезно и неохота, и они остаются с одним ночником на тумбе Минхо, пока Сынмин переодевается и пытается в голове придумать помягче формулировку для вопроса. Та отчаянно не придумывается, поэтому Сынмин спрашивает так: — Почему вы расстались? Сынмин всё ещё не смотрит Минхо в глаза, сидя спиной и стараясь сделать беспристрастный вид, но точно знает, что перед ним не стоит выделываться — не выйдет. Он такой же проницательный, как и сам Сынмин. Это Чанбин между ними всё ещё полагается на простые ответы и не лезет в душу без особой надобности, пока не припечёт. — Я смотрю, его ответ тебя не удовлетворил, и ты пришёл ко мне. Умно. Действуй и дальше в направлении разрушения ваших отношений. Минхо провоцирует умышленно, а Сынмин ведётся и реагирует быстрее, чем доходит до мозга. В голове словно раздаётся щелчок предохранителя, и он, больше не контролируя себя, накидывается на Минхо с подушкой, седлает его бёдра и прижимает предплечье к его горлу. Минхо мешкает всего каких-то пару секунд. Он явно сильнее, поэтому скинуть Сынмина с себя ему не доставляет труда, чтобы поменяться местами, и Сынмин кашляет, когда пережимают кислород уже ему. — Не поднимай руку на того, от кого не выдержишь ответку, Сынмин-а, — предупреждает Минхо, ждёт всего несколько секунд для профилактики и отнимает руку от его горла, после чего Сынмин хрипит в попытках глотнуть больше воздуха и перекручивается через кровать. — Мы расстались, потому что он влюбился в тебя. Мне, знаешь ли, не пристало трахаться с теми, у кого в глазах совершенно другой человек. — То есть ты всё ещё сохнешь по нему, — всё так же хрипит Сынмин, откашливаясь. — За языком следи, — цедит сквозь зубы Минхо. — А то ведь я могу и добавить. — Не сомневаюсь. Так что? Дело в этом? Поэтому ты меня изводишь постоянно? Чтоб я оставил в покое твой объект воздыхания? — Ложись спать. Если ты думаешь, что я не смог бы его вернуть, если бы захотел, то ты сильно ошибаешься. Сынмин полночи не спит, борясь с бессонницей, потому что Минхо зародил в его голове червячок сомнения, который просто так не собирается её покидать. Он всё думает о том, действительно ли тот не хотел возвращать Чанбина или пытался, но не смог. А если пытался, то чем Чанбин ответил? Неужели почти за три года у них испортились отношения так, что и возвращаться не хотелось? — Верни, — тихо произносит Сынмин за завтраком, гоняя пустой кофе в кружке. Чанбин ещё спит без задних ног, так что они могут поговорить наедине откровенно. — Чё? — поворачивается к нему от сковородки на плите Минхо, всем своим видом показывая, что не понял прикола, хоть и слышал. — Верни, говорю, Чанбина. Ты сказал, сможешь, если захочешь. Вперёд. Минхо даже роняет стручок фасоли с лопатки на пол от такого заявления, не уследив. — Рехнулся совсем, что ли? — Ты сказал, сможешь. Я же верю в то, что у тебя не получится. Ничего не выйдет, хён. Как бы ты ни хотел. Но только твоё желание сидит внутри тебя и мешает всем нам жить. Просто признай, что он тебе всё ещё нравится, и получи свой законный отказ. А потом оставь нас обоих — и меня, в частности, — в покое, пожалуйста, — смотрит на него волком Сынмин поверх кружки. Внутри трясутся поджилки от трусливого «а вдруг?», но он пока ещё в силах подавлять собственную тревогу и не вестись на липовые подстёгивания организма. — Я тебе говорил, что боюсь, домой вы парой не вернётесь? И ты только подтверждаешь мои слова, — через плечо говорит Минхо. — Ладно, я смотрю, от тебя не отвязаться. Сколько у меня времени? — Сутки — край. Потом ты выметаешься к чёрту. — Только не плачь потом, что остался у разбитого корыта, я тебя предупреждал. А ты захотел поиграть. И ты проиграешь. Обязательно проиграешь. Сынмин кусает губы изнутри, не веря в подобный исход, но когда Чанбин всё же выползает на кухню после утреннего душа, сразу же замечает атмосферу. — Во что вы собрались играть? Всё в порядке? На тебе лица нет, — беспокоится Чанбин, и Сынмин отмахивается, едва принимая поцелуй в висок. — Я вижу, вы друг с другом вообще не разговариваете… — Ага, поменяли стратегию, — подтверждает Минхо, выкладывая яичницу и рис на две тарелки, одну из которых даёт Чанбину. Сынмину завтрак не полагается, по его великодушному мнению. Да и плевать, не очень-то и хочется принимать подачки с барского плеча. Чанбину это не нравится, и он отдаёт свою тарелку Сынмину. — Он сам себе может приготовить, а ты — нет, — передаёт обратно тарелку Чанбину Минхо, садясь за стол. Быть яблоком раздора между Чанбином и Минхо хочется меньше всего с самого утра, так что Сынмин решает свалить, пока есть такая возможность. — Я не голоден. Голова болит, пойду полежу. — Чего вдруг? Сынмин не отвечает, уже выходя из кухни, и слышит за спиной тихое от Минхо: — Я здесь — вот у него и болит голова. — Когда вы уже перестанете собачиться?.. — Когда рак на горе свистнет, — смеётся Минхо, и он не так уж неправ. Сынмин полдня проводит в постели, прислушиваясь к редким звукам в квартире. Чанбин запирается в своей спальне напротив, Минхо — Сынмин выходил на кухню за водой — пялит в телик с тарелкой хлопьев, и, кажется, ничего не двигается с места. Минхо со своим планом про соблазнение и возвращение явно теряет драгоценное время, занимаясь не тем. Уж Сынмин бы на его месте уже давно бы начал осаду, а тот и в ус не дует, словно не ему дали всего лишь одни сутки. Уже позже, когда Сынмин выползает лениво из душа в коридор, чтобы найти что-нибудь на ужин, он сталкивается с Минхо в коридоре, и его недобрая и самодовольная улыбка напротив возвращает Сынмина в реальность, заставляя замедлить шаг и остановиться, когда Минхо исчезает не в своей спальне. Приходится на цыпочках подобраться к двери, прислушиваясь, чтобы не спалиться, и он вспоминает зловещее «только не плачь потом», отчего уже охота выбить с ноги дверь и помешать происходящему. Внутренняя тревога начинает нарастать с каждой секундой, острыми когтями щекоча все его внутренности и доводя до едва пока заметной тошноты. Какой же он дурак, и правда что. Минхо прав, это явно путь в никуда. Но сказанного не воротишь, потому что он тогда будет издеваться над ним ещё лет двадцать, как минимум, и тогда они точно друг друга поубивают, и никакой Чан — и, тем более, Чанбин — ничью шкуру не спасут. — Занят? — спрашивает Минхо, когда кровать немного скрипит под весом второго человека. — Да. Что хотел? Какие-то проблемы? Если нет, то лучше иди занимайся вопросом, ради которого мы сюда приехали, — сухо и односложно отбривает его Чанбин, явно ненамеренный разговаривать. Сынмин знает, что Чанбин может так же принципиально послать и его, и в этом нет никакого подтекста — просто есть цель, и её надо достичь. И никаких привилегий. — Сынмин спрашивал, почему мы расстались. — И? Ты, я надеюсь, сказал ему правду? — неуверенно. Чанбин точно уверен в том, что Сынмину надо было сказать именно её, значит, он не врал, когда сказал, что Минхо надоело. Он именно так и думал всё это время. — Конечно, — заискивающе отвечает Минхо. — Я сказал ему, что порвал с тобой из-за него. — Чего? — явно удивлённо и в какой-то степени возмущённо спрашивает Чанбин. Минхо явно наслаждается тем, что в своё время, видимо, не сказал ему всей правды и теперь может видеть воочию чистые эмоции. По спине бегут мурашки от того, насколько Минхо может быть одновременно сукой и лапочкой, и это не поддаётся объяснению. Минхо тянет паузу так долго, что Сынмин почти прирастает ухом к двери, начиная думать, что они перешли на шёпот. — Что слышал, Бини. Я устал от того, что ты любил не меня и явно был со мной по привычке. — Не было такого, хён. Никогда. Я был с тобой, потому что хотел быть с тобой. На протяжении всего времени, — отчеканивает упёрто Чанбин, явно не собираясь оправдываться. — А Сынмин? — А Сынмин, он… — Подвернулся вовремя, как я ушёл? Не ври мне, ладно? Ты смотрел на него влюблёнными глазами, когда мы ещё были вместе. — Голос Минхо теплеет и течёт, словно молоко, не оставляя возможности успеть за ним. Меняет ход мысли на ходу и тормозит там, где не следовало. Сынмин чертыхается на середине. — Ладно, не отвечай. Ответь, знаешь, на что, лучше: если я тебе предложу снова быть вместе, ты вернёшься? — Нет, — без заминки отвечает Чанбин, и у Сынмина не успевает замереть в муках сердце. — Ты же знаешь, что у меня теперь есть Сынмин. И Сынмин благодарит всех богов за то, что Чанбин отвечает так, как он ожидал. Внутренняя тревога затихает на секунду, но тут же раздаётся взрыв, которого не ждал никто, кроме Минхо, который кидает к взрывчатке подожжённое полено. — То есть тебя останавливает не нелюбовь ко мне, а всего лишь наличие Сынмина? — переворачивает снова всё с ног на голову Минхо. — Всё с тобой ясно, мистер Принцип.