Шестая заповедь

Венти видел её раньше. Раз шесть или семь. В здании организации, вроде как, она была дочкой или младшей сестрой кого-то слишком скучного, чтобы Венти запомнил имя. Но эта девушка мозолила глаза… Сначала было совершенно непонятно, что в ней так раздражает, что заставляет провожать взглядом и внимательно следить за каждым движением. Потребовался ровно один разговор в коридоре, ровно один взгляд на книгу в её руках, ровно одно слишком долгое прикосновение, чтобы всё понять, всё расставить по местам. Маленькая глупенькая девочка с большими голубыми глазами загнана в ловушку собственной наивной веры в кого-то нереального. Венти перелистывает страницу Библии, разглядывая иконы на стенах церкви. Барбара-Барбара, ну зачем ты тогда столкнулась с ним в коридоре?

***

— Под Твою защиту прибегаем, Пресвятая Богородица. Не презри молений наших в скорбях наших, но от всех опасностей избавляй нас всегда, Дева преславная и благословенная. Владычица наша, Защитница наша, Заступница наша, с Сыном Твоим примири нас, Сыну Твоему поручи нас, к Сыну Твоему приведи всех нас, — шепчет, пока кисти затекают до покалываний и боли, а по телу бегут крупные мурашки от холода и страха. Почему она доверилась ему? Когда дьявол смог околдовать её разум? — Просишь помощи у Богоматери? — он усмехается, наконец переставая затягивать верёвки на запястьях девушки. — Я ведь уже показал, что я твой бог — превратил воду в вино, так зачем ты ищешь утешения в ком-то другом? — Лжец! — всхлипывает, испуганно глядя в бездонные изумрудные глаза. Он так красив… словно и правда сошёл из Священного писания, словно стал воплощением добродетели. Вот только добродетель не может привязывать кого-то к кресту. — Дьявол! Вы дьявол! — Так лжец или дьявол, Барбара? — усмехается, словно это лишь шутка во время дружеской беседы, и проводит рукой по её округлой щеке, мягко улыбаясь испугу во взгляде. — Источником лжи является дьявол: Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи, — тараторит, жмурясь от страха, когда лорд Барбатос нависает над ней, привязанной к кресту руками и поперёк живота, и ведёт по дрожащим ногам вверх, так что подол платья задирается всё выше и выше. — А Вы лжёте мне. Бог милостив, Вы же, господин, не святы и не безгрешны. — А ты, Барбара? Ты безгрешна? — смешно. Она так сжимает ноги, так жмурится. И в то же время так дрожит, так прогибается. Маленькая лживая лицемерка. — Я вразумляла бесчинных, утешала малодушных, поддерживала слабых, была долготерпелива ко всём, — всхлипывает, когда его длинные пальцы добираются до края её белья. Слишком влажного и горячего для таких речей. — В скорби терпелива, а в молитве постоянна! Я праведница, слышите?! Праведница! — Твой Бог так осуждает тебя, — цокает языком, грубо проходясь ладонью по мягкому животу, чтобы, схватив верёвки пальцами, дёрнуть крест вместе с привязанной к нему девушкой на себя. — Зачем ты поклоняешься тому, кому не хочешь? — Лжеапостолы принимают вид Апостолов Христовых, потому что сам сатана принимает вид Ангела света. Подобно Вам, говорящему, что Вы есть мой Бог, — ох, Барбара, ты бы звучала так уверено, так красиво, невинно и мудро, если бы только не прогибалась так сильно, если бы не заливал румянец твои щёки, если бы между слов с губ не слетали тихие стоны. Ведёт рукой — той, что не движется внутри, мягко надавливая на горячие стенки — по её телу. Пальцы замирают над приоткрытым ртом. И резкая пустота. Барбара вскрикивает, распахивает слезящиеся то ли от страха, то ли от восторга глаза и смотрит на него пронзительно, заглядывая чуть глубже других. Не сильно глубже, нет. Венти бездонный, этим крохотным голубым озёрцам не дотянуться, не осветить ту темноту. Но она и без того добралась сейчас, в эту самую секунду, чуть глубже. А потому так покорно затихла. Замолчала и лишь приоткрыла рот больше, когда Венти полоснул ножом, покоящимся у головы девушки, себе по запястью, чтобы алая кровь потекла по его гладкой коже, капая прямо на пересохшие губы. — Пей, Барбара, ведь это кровь Господня, —  и она пила. Глубоко дышала носом и глотала густые капли, вцепившись зубами в фарфоровую кожу. Маленькая умная девочка так легко поняла, кто теперь её бог.  — Сейчас ты веришь? — Лорд Барбатос, хранитель и покровитель души моей! Пребудь всегда со мной, утром, вечером, днём и ночью, направляй меня на путь заповедей ваших. Аминь, — шепчет, будто бы в бреду, в самом тёмном помутнение рассудка, пока по щекам бегут слёзы. Весь мир ломается. Её бог был фальшивкой. Она не верила, не могла поверить. А потом посмотрела в его глаза. Вся скорбь, вся боль человечества плещется в них. Он не воплощение греха человеческого, он воплощение человека. И верёвки, оплетавшие запястья, рвутся, царапают кожу, пускают кровь, пока его пальцы вновь опускаются вниз, проскальзывают внутрь, заставляя закричать от восторга. Давит, ломается, рушится. Весь мир в один миг обернулся прахом, остались только изумрудные глаза. И Барбара сжимает его щёки, не позволяя отвести взгляд. Кажется, если он перестанет смотреть — темнота захлестнёт её окончательно. Венти отрывает девичьи руки от своего лица. И в её тонких ладонях вдруг появляются колючие ветви. Они сплетаются, скрещиваются и впиваются в кожу, орошаясь девственной кровью. — Возвеселит­ся пустыня и сухая земля, и воз­радует­ся страна необитаемая и расцветет как нарцисс, — шепчет Венти, пока Барбара, забывшись от тянувшегося внизу живота восторга, выгибается в спине, сжимая ладони и раня их всё больше и больше. Её голубые глаза, подёрнутые молочной пеленой слёз и эйфории, смотрят прямо ему в лицо. И Венти склоняет голову, когда растрескавшиеся губы медленно проговаривают: — Великолепно будет цвести и радоваться, будет торже­с­т­во­вать и лико­вать; слава Ливана даст­ся ей, великолепие Кармила и Сарона; они увидят славу Го­с­по­да, величие Бога нашего, — и терновый венец, опущенный на его голову, расцветает. Белые цветы, нарциссы, лилии и сесилии, прорастают из колючих шипов, распуская свои бутоны. Барбара не сдерживает рыданий. Страх, отчаяние и боль рвутся наружу вместе с облегчением и восторгом. Пораненными ладонями она хватает его за щёки, всхлипывает трагично и всё пытается спросить. — Каковы заповеди твои? Венти смеётся. Белоснежные лепестки падают вниз, летят плавно и грациозно, чтобы осесть на тело девушки. — Не убей живого человека, Барбара, — заглядывает в глубину её покорных глаз, так преданно сейчас смотрящих на него. — Остальное не важно. В её новой священной книге есть лишь одна заповедь — Шестая.