Sir this is a Wendy's

Прошло 48 часов с тех пор, как Кастиэль покинул Канзас. С тех пор он побывал на открытии завода по производству микрочипов в Эймсе, на строительстве солнечных батарей в окрестностях Канзас-Сити и на двух сборах средств в Чикаго, прежде чем его доставили обратно в Вашингтон, где у него было достаточно времени, чтобы прочитать свои брифинги для утренних встреч. Дин не писал и не звонил. Он очень старался не думать об этом. Когда он задержался у дверей Вендис, прежде чем, наконец, резко повернулся к Анне и попросил визитную карточку, которую она оставляла для Дина, ее брови взлетели вверх. Она была с ним достаточно долго, чтобы знать, что лучше не комментировать, но она также была с ним достаточно долго и для того, чтобы знать, насколько необычным было такое поведение. Потому что Кастиэль не делал спонтанных поступков. Редко в его политической жизни (только когда он действительно праведно злился на лицемерие) и никогда в личной жизни. Когда они только начали планировать кампанию, его познакомили с двумя исследователями, чья работа заключалась в том, чтобы раскрыть все возможное грязное белье, которое могло существовать в его прошлом, чтобы его команда была готова на случай, если их противники найдут его. Они часами задавали ему наводящие личные вопросы, несколько недель искали записи о кредитах и полицейские отчеты в каждом городе, в котором он когда-либо жил, и в конце концов вернулись озадаченные и с пустыми руками. Худшее, что они нашли, — это очень публичная запись о том, что в 16 лет его арестовали за контрпротест против баптистской церкви Вестборо. (В то время он написал об этом статью. Вряд ли потребовалось много исследовательских навыков, чтобы это обнаружить). Всю свою жизнь он все обдумывал и переосмысливал, а потом зашел в Вендис, увидел человека со шваброй, и все изменилось. Дин был… Он просто был другим. Он не относился к Кастиэлю ни со страхом, ни с показным уважением, ни с подхалимством. В чем-то он напоминал Кастиэлю ребенка, хотя он уверен, что Дин отмахнулся бы от такого сравнения. Но в предвыборной кампании и на мероприятиях Кастиэль всегда радовался встречам с детьми (что не удивляло никого больше, чем его самого) потому что они не относились к нему так, как будто он был другим. Они не напоминали ему постоянно, что он был кем-то другим, кем-то отдаленным. С Кастиэлем обращались так, будто он не такой как все, еще задолго до того, как он стал публичной фигурой, когда он был просто слишком впечатлительным подростком, плохо разбирающимся в поп-культуре и слабо относящимся к социальным нормам. Но потом появился Дин, который дал ему прозвище и ухмыльнулся ему. И Кастиэль не может перестать думать о нем. Его руки были теплыми и мозолистыми, его глаза загорались, когда Кастиэль улыбался, и он отпер дверь, когда Анна попросила его о помощи, хотя он и не должен был этого делать. Кастиэлю было не привыкать к флирту, особенно в этой сфере деятельности. Людей всегда тянет к власти, они пытаются завоевать его доверие и прислушаться к нему любыми необходимыми средствами. Но Дин флиртовал так, словно не мог остановиться, как будто Кастиэль был просто мужчиной, который случайно зашел в его ресторан. Кастиэль вспоминает, как по щекам Дина пробежал румянец, словно он сам поразился собственной смелости, и улыбается при этой мысли. Но Дин так и не позвонил. И, хотя для Кастиэля было бы слишком легко попросить сотрудника найти для него номер телефона Дина, он отказывался это делать. С той властью, которой он обладает? Это должно быть решение Дина.

***

Он часто оставлял свой личный телефон в резиденции в течение дня. Этот номер есть только у членов его семьи и нескольких близких друзей и советников — очень ограниченного круга людей, которые могут связаться с ним, не проходя через Ханну, его очень территориального секретаря. И нет ничего более непрофессионального, чем проверить свой телефон под столом Резолют*, чтобы узнать, не пришло ли сообщение от возлюбленного. Его шею покалывает от смущения при одной только мысли об этом. И только когда на следующий день он вышел из офиса, провел час в спортзале, сгоняя дневное разочарование, и вернулся в дом, он наконец-то позволил себе проверить сообщения. Есть два с неизвестного номера с кодом города 785. То, как при виде этого его сердце забилось в два раза чаще, должно было его обеспокоить, и он на мгновение почти задался вопросом, не позвонить ли ему врачу Белого дома. Но нет — это то, о чем все всегда говорили: дети в школе, друзья в колледже, песни по радио, все говорили о физических симптомах своих чувств. Кастиэль никогда не понимал, всегда считал это гиперболой или просто еще одной вещью, которую ему не суждено испытать. Кастиэля смущает тот факт, что он вдруг оказался в курсе того, что на протяжении десятилетий считал всеобщей внутренней шуткой на свой счет. 18:08 Привет, Кас. Как дела? Это Дин. 18:11 Парень из Венди. Кастиэль думает о том, что Дину нужно уточнить, кто он такой, считая, что Кастиэль каким-то образом забыл его. Как будто он мог. Как он не понял, что Кастиэль не может выкинуть его из головы с тех пор, как впервые увидел его, усталого, испуганного и прекрасного? Он понял, что улыбается, глядя в свой телефон. Второй раз за неделю он делает что-то импульсивное. Он вышагивает по спальне, пока звонит по телефону, надеясь, что Дин возьмет трубку, и одновременно страшась этого. На третьем гудке он вдруг понимает, что сейчас почти полночь — даже по центральному времени это слишком поздно, чтобы звонить. Надо было просто написать сообщение, думает он, пристыженный, и спешит повесить трубку. Линия щелкает, прежде чем он успевает нажать кнопку завершения вызова. — Да, алло? — Голос Дина хрипловат, насторожен, и сердце Каса замирает. Это совсем не похоже на теплые тона, которые звучали в его голове после их разговора. Он не уверен, что именно он неправильно понял, но он определенно что-то неправильно понял. Он молчит слишком долго, и Дин снова говорит — Алло? — Извините, да. Привет. Это, эм, Кастиэль. — Он чувствует странное желание сказать: «Парень из Венди». Боже, он никогда в жизни не чувствовал себя так глупо, а ведь он был почетным гостем на ужине у Эла Смита. — Кас! — Голос Дина мгновенно меняется, а вместе с ним меняется и настроение Кастиэля. — Привет, чувак, извини… Я не понял, что это ты. Решил, что это очередной спам-звонок. — Ты не сохранил номер? — с любопытством спросил Кастиэль, чувствуя себя идиотом. Но Дин тепло рассмеялся. — Я, э-э, чувствовал себя немного нелепо, занося твое имя в контакты. Мне показалось, что это какой-то псевдоним, а потом я подумал, не дать ли тебе кодовое имя или что-то в этом роде, а потом… Я почувствовал себя идиотом и сдался. От одного звука его голоса Кастиэль ухмыляется, глядя на стену. Он прекращает расхаживать и устраивается на кровати. — Я не должен был звонить без предупреждения, — говорит он. — Просто у меня не так много времени на личные звонки. Надеюсь, еще не слишком поздно. — Нет, все в порядке. Я сейчас еду домой с работы, — отвечает Дин. Теперь, когда он говорит это, Кастиэль слышит гул двигателя на заднем плане. Похоже, что Дин включил громкую связь. — Из больницы или ресторана? Дин издает легкий смешок. — Ресторан — это благотворительность. А сегодня я был в больнице. На этой неделе у нас много работы, поэтому я работал в две смены. — Ты, должно быть, устал. — Ничего такого, с чем бы я не справился, — говорит Дин, и Кастиэль хочет сказать, что дело не в том, с чем он может справиться, а в том, чего он заслуживает. А Дин заслуживает чувствовать себя отдохнувшим и довольным. Он заслуживает быть счастливым. Кастиэль проглатывает слова, даже он, с его часто отмечаемым недостатком светского достоинства, знает, что это слишком много, слишком личное. Он не знает, как Дин это с ним делает, пробуждает в нем мысли, которые он никогда не позволит себе высказать вслух. Он снова сделал слишком долгую паузу, и Дин прочищает горло, чтобы заполнить тишину, — Итак, эм. Расскажи мне о себе, — говорит он. Кастиэль не может удержаться — он смеется, наполовину горько. — Я думаю, в наши дни все обо мне знают все. — Так расскажи мне что-нибудь, чего они не знают. — В голосе Дина звучит вызов, но, похоже, он все равно улыбается. Кастиэль даже не колеблется. Доверие, которое он уже испытывает к этому человеку, просто смехотворно. Это непродуманно. Он выдаст Дину дюжину секретов, если тот только попросит, а он ничего о нем не знает. Он может быть иностранным агентом, или оппозиционером, или журналистом под прикрытием. Конечно, он уверен, что Анна заставила своих исследователей начать полную проверку биографии Дина в тот момент, когда Кастиэль слишком долго держал это рукопожатие. Если бы проверка что-то выявила, он уверен, что она бы ему сказала. В конце концов, это не государственная тайна, которой он хочет поделиться с Дином. Это нечто гораздо более детское. — Я занимаюсь политикой только потому, что плохо разбираюсь в математике. Дин разразился смехом, пораженный. — Кас, что? Кастиэль инстинктивно улыбнулся радости Дина. — Я хотел стать астронавтом, — признался он, расслабляясь на кровати. — Я знаю, что это обычное дело для детей, но я был далеко за пределами этого. То есть, Дин, мне было, наверное, 16 лет, когда я распланировал каждый шаг своей карьеры в NASA. — Они были бы идиотами, если бы отказались от тебя, — немедленно ответил Дин, и Кастиэль удивился ярости его преданности. Неужели он так относится ко всем, кого встречает? Что сделал Кастиэль, чтобы заслужить такое отношение с его стороны? — Я никогда не давал им шанса, — объяснил он. — Мой консультант по профориентации взглянул на мои планы и посмеялся над ними. Даже с репетиторами цифры просто не укладывались у меня в голове. — Чувак, это отстой, — сказал Дин. — Я знаю, как консультанты по воспитанию смотрят на тебя и думают, что ты ни на что не годен, поверь мне. Это дерьмово. — Кастиэль хочет задать дюжину вопросов, хочет искоренить семена каждого, кто когда-либо говорил этому человеку, что он не годится, как сорняки. Но Дин не делает паузы, чтобы дать ему это сделать. — И как это превратилось в политику? — Ой. Это по-детски, честно говоря, — признался Кастиэль, смущаясь. — Когда я был моложе, у меня была одержимость космической гонкой. И если бы я не мог сам стать человеком в ракете… — Ты мог бы стать тем, благодаря кому это произошло в первую очередь, — закончил за него Дин. — Мне это нравится. — А как насчет тебя? — спросил Кастиэль, стремясь увести разговор от своей собственной прозаической жизни к Дину. — Как ты стал медбратом и смотрителем? Дин тяжело вздохнул. — Это долгая и не очень интересная история. В медбратском деле платят хреново, а Сэм, мой брат, сейчас учится в юридическом колледже. Я взял дополнительную работу, чтобы помочь ему с оплатой обучения. Не хотел, чтобы он влезал в долги, понимаешь? Кастиэль уставился в потолок, усталый и бесполезный. Его сжигала несправедливость этого. То, что Дин чувствует себя загнанным в угол, что он вынужден доводить себя до изнеможения, только для того, чтобы его брат не влез в долги. За всю свою карьеру он слышал тысячи таких историй, как у Дина, и он говорил, торговался, бился об стену, пытаясь хоть что-то сделать, но ему кажется, что у него ничего не получается. Вся эта предполагаемая власть, которой он обладает сейчас, и все же достижение реального прогресса, не чего-то постепенного, а чего-то, что люди могут почувствовать, кажется ему сизифовым как никогда. Иногда Кастиэлю кажется, что каждый день он только и делает, что решает, какие обещания ему не выполнить. — Мне жаль, Дин, — вздыхает он. На другом конце линии наступает минута молчания. Кастиэль не может знать, но он думает, что Дин, возможно, собирался рефлекторно отмахнуться, сказать, что это не его вина, а потом понял всю глупость этого. Может быть, это не вина, но это его ответственность. Он сожалеет о тяжелом тоне, который принял разговор, хотя и трепещет оттого, что ему позволили вот так войти в доверие к Дину. — Расскажи мне о своем брате, — просит он, решаясь на еще одну вольность. — Сэм — гений, — сразу же отвечает Дин. В его словах слышна гордость. — Всегда им был. Он учится на юридическом факультете Стэнфорда, потому что хочет стать каким-нибудь юристом из Гринпис. Он на десяток лет старше половины ребят из своего курса и всегда жалуется, что чувствует себя их отцом. Пока Дин говорит, Кастиэль слышит на заднем плане шум мотора, визг и стук открывающейся и закрывающейся двери автомобиля. Он хочет знать, где живет Дин, как выглядит его дом. — Похоже, ты им гордишься. — О, ты даже не представляешь. Воспитание этого ребенка — лучшее, что я когда-либо делал. Кастиэль жаждет узнать больше. В другой раз, говорит он себе, надеясь, что этот разговор не будет последним. — Ты уже дома? — спрашивает он вместо этого, услышав звук закрывающейся двери. — Да, только что вошел. Эй, а что ты вообще делал в моем уголке Канзаса? — спрашивает Дин. — Только не говори мне, что это типа совершенно секретно. — Если об этом можно прочитать в дюжине газет, вряд ли это совершенно секретно, не так ли? — Я был занят, окей… — Тон Дина легкий, но в нем слышна оборонительная нотка. Кастиэль слишком поздно понимает, что тот, должно быть, думает, что Кастиэль обвиняет его в неинформированности. — Я не это имел в виду, — поспешил уточнить Кастиэль. — Я не до конца привык к цирку СМИ, вот и все. Не знаю, смогу ли я когда-нибудь смириться с этим. — Не слишком много уединения, да? — Я общественный деятель, — говорит он, морщась. — Это в порядке вещей. И ты спросил о Лоуренсе… — Ему приходится делать паузу, чтобы вспомнить. Каждый день новый штат и полдюжины встреч с прессой. Когда они забирают его из Вашингтона, они действительно следят за тем, чтобы каждый час был использован с пользой. Он редко знает, где находится, пока не прочтет об этом в информационном документе. — Я присоединился к пикету работников склада, — вспоминает он. — А потом была… Эм… Ситуация с иностранным правительством. Это совершенно секретно. Отсюда и Вендис. — Отсюда и Вендис, — повторяет Дин и слегка смеется себе под нос. На заднем плане Кастиэлю кажется, что он слышит звук оседающих пружин, и он гадает, отдыхает ли Дин на диване или лежит на кровати. — Я думал, твоя персона — Анна? Я был готов вызвать к ней психиатрическую экспертизу, когда она сказала, что ей нужно вызвать президента по вопросу национальной безопасности. — Это сделало бы ситуацию неловкой. — Хотел бы я посмотреть, как они придут и попытаются надеть на тебя наручники, — шутит Дин, а потом неловко кашляет. Наступает пауза. Кастиэлю требуется мгновение, чтобы понять, а затем… — Оу, — произносит он, понимая подтекст. — Я не это имел в виду! — говорит Дин, но звучит так, будто он улыбается. — Я бы не возражал, если бы это сделал ты, — правдиво отвечает Кастиэль. Он думает, что, может быть, должен испытывать больше неловкости за то, как он не стыдится того, что говорит ему Дин. Дин издает задыхающийся звук. — Чувак. — Прости, — в голосе Кастиэля нет ни капли раскаяния. — Чувак, я должен сказать тебе, это так странно для меня. — Я могу себе представить. Моя работа… — Нет, не это, — перебивает его Дин, что, возможно, случалось с Кастиэлем в общей сложности два раза со дня инаугурации. — То есть, да, это еще один уровень сюрреализма, но я имею в виду… Он колеблется, и Кастиэль задерживает дыхание, глядя в потолок. — Я… Кас, что-то в тебе. Что-то между нами, что я… Я обычно не… Это не имеет смысла, так как я уже глупо веду себя по отношению к тебе, чувак. Скажи мне… Скажи мне, что это не только я? Его слова бессмысленны, абсолютно бессвязны. Кастиэль не должен понимать их, ни с грамматической, ни с синтаксической, ни с логической точки зрения. В том, как взлетает его сердце, нет никакой логики. — Дело не только в тебе, — говорит он в трубку телефона, мягко, близко и скрытно. В резиденции тихо в этот поздний вечер. Прижав телефон к уху, он слышит, как замирает дыхание Дина. Сначала он больше ничего не говорит. Кастиэль смотрит в потолок и представляет себе Дина, лежащего на диване или кровати за много миль отсюда, возможно, все еще в своей больничной одежде, улыбающегося в телефон. Долгое время они сидят в тишине, просто дыша вместе. — Я должен… — Дин прочищает горло. — Мне нужно что-нибудь поесть, и я скоро вырублюсь. И тебе надо поспать, чувак. — Точно, — с сожалением говорит Кастиэль. — Но я напишу тебе завтра. — Возможно, я не смогу ответить, — предупреждает его Кастиэль. — Обычно я не приношу этот телефон в офис. — Ты хочешь сказать, что я не разговариваю с тобой по большому красному ядерному телефону? — дразнит Дин. — Ты же знаешь, что это не настоящий телефон. — Испортил весь кайф. — Оказывается, кино тебе врет, — сухо говорит ему Кастиэль. — Мне жаль сообщать эту новость. — Я вешаю трубку, — Дин смеется. — Спокойной ночи, Кас. — Спокойной ночи, Дин. Он все еще слышит смех Дина, когда кладет трубку.

***

К тому времени, как он переодевается в пижаму и сворачивается калачиком в постели, его ждет еще одно сообщение. Это скриншот страницы контактов в телефоне Дина с его номером, сохраненным под именем «Красный телефон (на случай ядерной катастрофы)». Он прячет усмешку в подушку и отправляет ответное сообщение, прежде чем успевает подумать об этом. 00:32 Ты можешь звонить даже в неэкстренных ситуациях. 00:32 Я надеюсь, что ты это сделаешь. Реакция Дина почти мгновенна. 00:33 Ты говоришь это сейчас. 00:33 Но ты не представляешь, во сколько ядерных катастроф может попасть парень за неделю. 00:34 Я бы все равно ответил так же. 00:34 Ты совсем другой, Кас. 00:35 Спокойной ночи, чувак. Я поговорю с тобой в ближайшее время. Впервые за многие годы Кастиэль улыбается, засыпая. *Стол Резолют — стол, используемый президентами США в основном в Овальном кабинете Белого дома.