The Serpents Tongues / Змеиные языки

Случалось ли у вас такое, что любое чужое прикосновение было сродни чему-то омерзительному, скользкому, липкому и противному настолько, что хотелось не то что смыть с себя оставшуюся грязь, которая уже въелась под кожу, как опасный яд; будто острые шипы розы впились в вас так сильно, что теперь, казалось, из каждой раны шла кровь цвета кармина, попадая на одежду, окрашивая ту в грязно-коричневый цвет; хотелось содрать кожу и отбросить так далеко, чтобы невозможно было услышать голос в голове, говорящий, что ты сделала это зря, что это всего лишь прикосновение человека и все это — твои выдумки и нежелание общаться с людьми? У Прозерпины такое случалось постоянно, она могла выдержать лишь объятия матери, которая, заключая в капкан теплых рук, защищала свою дочь. Та искала способы побороть данный «недуг», как считала остальная часть ее семьи: отец, братья и старшая сестра. Они полагали, что Прозерпина больна или, того хуже, одержима тем, что не может объяснить простой человек, боящийся того, что живет во тьме и тянет свои когти в сторону девушки, ибо не может человек так сторониться людей, стоит кому-то подойти к ней ближе чем на два шага. Прозерпина думала, что найдет помощь в учениях Гермионы Реддл-Гонт, что та поможет ей, ведь знала то, чего не мог знать никто в городке — это стало понятно сразу, как только Пина стала ученицей «госпожи черного особняка». Так было раньше. До того, как наступила весна и судьба провела ей дорогу и связала красной нитью с Джонатаном Эйвери. Нитью, пропитанной той самой тьмой, которую боялась ее семья, но не она.

***

Джонатан всегда был тем, кто держал свои эмоции под контролем вне зависимости от ситуации. Однако даже самый твердый камень или же прочная сталь могут когда-нибудь расколоться, прогнуться под натиском внешней силы. То же самое было с эмоциями и чувствами Эйвери, что так и норовили выплеснуться в огромное торнадо, сметавший любые рациональные мысли, содержащиеся в светлой голове. Даже самые прогнившие души, чьи сердцевины зашиты черными обсидиановыми нитями, могут возгореться от одного лишь мимолетного чужого взгляда или присутствия — уничтожить эти нити, стереть их в порошок и развеять по ветру, который привносит жизнь в почти увядшую душу. Это почувствовал Джонатан на пиру в весенний день, когда Гермиона познакомила его со своей ученицей Прозерпиной. Обычно закрытый и не терпящий необразованность, несостоятельность других людей, Эйвери оказался перед лицом той, к которой он не смог почувствовать безразличие, ибо в ней было то, что он не смог понять с первого раза. Это его заинтересовало, но не более… На первый взгляд могло показаться, что девушка не хотела с ним разговаривать, находиться с ним рядом, потому что была напугана, но, вглядываясь своими светлыми глазами в каждое движение Прозерпины — незаметное подергивание плеч, резкие движения, дабы заправить выбивающуюся прядь, которая все никак не могла удержаться за ухом, скрещивание пальцев рук (все ещё слышен хруст), маленькие шаги подальше в сторону, — было ясно, что это не страх. Его не было в глазах — лишь волнение. Когда Джонатан шагнул к ней чуть ближе, чтобы для приличия сказать пару комплиментов о том, как прекрасно выглядит Прозерпина, он заметил, что та отдалилась от него на то же расстояние, которое было мгновением ранее. Шаг к ней. Шаг от него. Это был не страх, это что-то более глубокое, засевшее в темной головке и не дающее свободы. И это заинтриговало. Эйвери никогда не выкинет из памяти то, что увидел. Он запоминал, заучивал, откладывал в памяти, чтобы потом вернуться к тому, о чем не должен был забывать. И в ситуации с Прозерпиной он сделал то же самое. При общении с ней Джонатан заметил, какой кроткой и умиротворенной она была, как не переставала улыбаться, восторгаясь венчанием Лестрейнджей. Ученица Гермионы смогла поддержать с ним разговор и вступить в небольшую дискуссию по поводу традиций. Мужчина знал, что может подвести ее и к более темным темам, о которых могли говорить лишь в закрытых помещениях или потайных залах, где жила магия. Но, оставив это на потом, пригласил ее на небольшую прогулку, ни к чему не обязывающую. Стоило алому румянцу проступить на щеках Прозерпины, как внутренняя усмешка Джонатана не заставила себя ждать. Услышав согласие и предложив свою руку, чтобы пригласить даму на танец, он не ожидал, что услышит отказ, мол, ее уже, наверное, ищет мать. Когда Прозерпина уже отошла от Джонатана, он все еще держал в уме картинку того, как она посмотрела на предложенную ладонь и слегка увела руки. Интересно. Каждую последующую их встречу Джонатан все больше уверялся в том, что девчонка боится не его самого — как личность, — а как фигуры, находящейся рядом. С каждым разом он предпринимал попытку хоть мимолетом дотронуться до Прозерпины, но ничего не выходило: она сторонилась Джонатана, отскакивала как от прокаженного, и, даже если ее имя и означало «дающая нежность», от нее этого словно можно было не ожидать. Эйвери видел ее интерес к нему. То, как Прозерпина смотрела на него — это точно была симпатия, так что вариант с тем, что он был ей безразличен, отпадал. Никакого лишнего движения руки. Никого лишнего «случайного» шага в его сторону. Как-то ему все же удалось коснуться ее волос, когда та не заметила; тогда Джонатан осознал: Прозерпина не выносит прикосновения, не любит внедрения в ее личное пространство. Он едва ли мог подойти настолько близко, чтобы носки его ботинок могли коснуться платья. Джонатан хотел подойти еще ближе. Хотел быть ближе настолько, чтобы завладеть ею всей. Хотел сломать и узнать причину всего. Эйвери ломал границы между ним и Прозерпиной, он хотел добраться до нее — до той, чей разум он уже заполучил; осталась лишь оболочка. Джонатан менял свои действия, не давая девушке убежать от страха, когда та уже была на пути к объяснению его выходок. Он путал ее, чтобы она не поняла, что скоро станет полностью его. Джонатан через два месяца настолько стал близок к ней и душой, и телом, что мог держать Прозерпину под локоть и гулять по парку. Через три месяца она уже была в его объятиях, не понимая, в какие сети попала и кто напитал их тьмой, что сместила страх прикосновений необузданным и греховным желанием, заставляющим все тело трепетать, гореть, вздрагивать от легких прикосновений к обнаженной коже и горячих губ, что целовали сокровенные места. С самого первого дня знакомства все шло по четкому плану Джонатана. Без единых просчетов и изъянов он получил, что хотел. Каждое его слово — затем прикосновение — было ради того, чтобы овладеть. И теперь он не отпустит. Ведь чтобы из чистой души сотворить и изваять нечто похожее на то, что живет в нем — нечто темное и убивающее изнутри, всепоглощающее, — нужна рука мастера. И этим мастером был он сам.