The Serpents Tongues / Змеиные языки

Туман, пропитанный жалами тьмы, поглотил ее с первой секунды, обхватил своими сетями и вырвал из рук жизни с такой силой, что весь дух вышибло из тела. Смерть отобрала из рук того, кто был самым дорогим для нее на той стороне завеса, сама отцепила пальцы от тела человека, который был гарантом жизни до последнего момента, забрала Гермиону у Тома, собственноручно и ввергшего жену в лапы смерти. Падение оказалось таким скоротечным, но болезненным. Как и воспоминания о последних секундах жизни на земле. Душу хоть и вырвали с когтями, но она будто уже успела разорваться, сгореть и войти обратно, испытывая боль от ран, причиненных Томом. Реддл, ее муж — тот, кому Гермиона доверяла и всецело отдалась в руки, — занес нож над кровоточащим сердцем и без раздумий вычеркнул ее из линии жизни. Это не мог быть он, это какая-то ошибка, Том никогда бы так не сделал. Он обещал. Обещал! Сейчас перед глазами Гермионы были только бескрайние темные дали, откуда были слышны крики и завывания, мольбы о помощи и прекращении пытки. Навь. Ад, Чистилище, Хель — у этого места много названий. Она уже была здесь, слышала все эти отдаленные крики из уст оставшихся, медленно увядающих душ покойных людей, низвергнутых в ад по причине совершенных предосудительных и ужасных поступков. Гермиона уже ходила по этим местам когда-то, но, находясь под солнечным светом на земле, всегда хотела забыть эти моменты, которые могли длиться месяцами, веками. Время не имело здесь силы, оно было невозможным, ибо сколько ни пытайся вести счет проведенных дней, если так можно сказать, ведь солнца или луны во тьме никогда не увидишь, ты потеряешься в отсчете оставшихся сроков. Раньше страха находиться здесь не было, ибо обычно Реддлы были вместе, но теперь же все совсем наоборот — Гермиона одна, наедине с поглощающими остатками чувств из живого мира, страхами, одиночеством, гневом и яростью. Она злилась на судьбу, на все, что с ней связано, как ни пытайся от нее убежать или самому сплести красную нить, изначальный исход судьбы догонит тебя и отберет от счастья. И теперь где она оказалась? В царстве, где правят мертвые — такие же, как она. Гермиона знала, что медиумы могут ходить по этому миру, оставаясь одной ногой в том, они цеплялись за якоря и не боялись провалиться, соскользнуть с границы, пока на них не натыкались самые очерненные, скверные души, находящиеся здесь с сотворения мира, прошедшие пытки огнем и мором, объединившиеся с другим — первоначальным — злом, обитавшим в этих краях. Порой медиумы, по причине неопытности, могли лишь позвать кого-то с этого света, и на их отклик шли все души — все, кто хотел высвободиться из треклятой тьмы. Ждать, что какой-то медиум решит поиграть в сильного игрока, не имеет смысла. Поэтому Гермиона шла вперед, не имея понятия куда именно: она просто не хотела стоять на месте, пока какой-нибудь «паразит» не решил, что новенькая душа — это способ полакомиться свежей душой. Но проглоти он хоть кусочек от сущности леди Реддл — уже, вероятно, бывшей, — шипы отравы вонзятся в его глотку и заставят кровоточить, насыщая тело или, вернее, некую субстанцию, держащуюся на неопределенной энергии, ядом. Туман окутывал подолы ее платья, касался кончиков пальцев, но не оставлял после себя влажность — он был холодным и могильным, насыщенным прахом усопших. Под ногами будто чувствовалась почва, но ее здесь не могло быть, этот мир бескрайний, невозможный и не подчиненный ни одному известному закону, оттого он и был опасным. С любой тени мог выйти тот, кто не питался солнечным светом столетия и мог почувствовать остаточную энергию живой природы. В такие моменты Гермиона понимала, что никакие обереги или талисманы не спасут от зла. Никакой камень — будь то черный турмалин, обсидиан, кварц или трава вроде полыни — не поможет в мире мертвых; ты уповаешь только на самого себя, хотя, казалось бы, мертвые все равны перед лицом смерти, но это не так, даже здесь есть те, кто стоит на вершине пищевой цепочки. Демоны, особенно высшие, падшие, могли сотворить с остаточной душой все, что им заблагорассудится — даже если ты поклонялся им еще при жизни, подносил дары, эти сущности, не задумываясь, поймают тебя и обрекут на вечные страдания. Том рассказывал Гермионе о них, остерегал от самых опасных, ведь не заметишь, как этот самый демон, которого ты захотел приручить, уже надевает на тебя ошейник — и ты становишься рабом его невозможных приказов. Кем бы ты ни был в мире живых, какой бы титул ни носил, будь то император, лорд или крестьянин, какое бы наследство ты ни имел, какими бы силами ни обладал, магией, знаниями — в загробной жизни ты не более чем червяк, тень себя прошлого, живого. Боли в ногах от ходьбы не чувствовалось, но Гермиона ощущала нутром, что прошла довольно большое расстояние. В черноте, тумане было видно очертание какого-то сооружения, и, подойдя ближе, у нее словно выкачали из лёгких воздух. Она видела свой дом, в котором когда-то выросла, такой старый, погребенный в дальних уголках памяти, оставивший на себе следы ее старой истории, той жизни, которая была у нее до встречи с Томом. Заборчик, побеленный специальной краской, стоял так, будто его только установили, на лужайке не было ничего лишнего. Пока та проходила по дороге, вымощенной мелким камнем, в голове у нее проносились воспоминания о семье, такие болезненные и причиняющие боль, что, будь у Гермионы возможность, она бы заплакала, но мертвые не плачут, они ничего не чувствуют — так откуда такая боль и тяжесть вины? При жизни она закрыла свои воспоминания о семье за стеной с семью замками и потеряла все ключи. А сейчас, стоя на пороге дома ее воспоминаний, истории, казалось, что кто-то собственноручно сломал все эти семь замков и, дабы причинить ей боль, отпустил все на самотек, чтобы все обрушалось на Гермиону — как цунами, погребая ее в волнах вины и боли. Мертвым неведом страх, поэтому бывшая леди Реддл-Гонт переступила порог только что открывшейся клетки. Все в доме осталось на тех же местах, как и помнила Гермиона. Тот же ковер, угол которого немного согнут и лежит неровно, тот же стол, на котором лежат письма и коробка с посылкой на имя ее отца. Чуть дальше по стене на крючке висит пальто ее матери. Во тьме все оттенки казались холодными, отдавали антрацитовыми и обсидиановыми оттенками, и поэтому Гермиона не могла освежить в своей памяти такие детали. Она даже забыла имена родителей — настолько ее новая жизнь с Томом оттеснила прошлую, в дальний угол шкафа с картинами ее истории. Гермиона уже хотела пройти в другую комнату, но неожиданно появившиеся фигуры на диване ее напугали настолько, что она вскрикнула и отскочила назад. Они сидели к ней спиной, и из-за спинки мебели видны были только их головы. Они вообще не двигались, застыли, как статуи, но от одной исходил свист, похожий на мелодию из детства Гермионы. Находясь все еще в ступоре, Гермиона обвела взглядом комнату, пытаясь найти и другие признаки чужого присутствия. Держа в голове мысль, что они в одинаковом положении, она решилась сделать шаг ближе к фигурам, которые так и не сдвинулись. Тут ее отвлек непонятный звук справа, на что та сразу откликнулась, но, ничего не найдя и повернув голову обратно, Гермиона закричала от резкого появления людей прямо перед ее глазами — в пяти сантиметрах от нее. Их лица — их она помнила, то были ее родители. Но насмехающиеся выражения с самыми страшными, ненастоящими, протянутыми улыбками пугали ее до самых кончиков волос. Дыхание сбилось в край, мандраж не проходил ни на секунду. Они просто стояли и всматривались в нее, ни разу не покачнувшись, ни разу не двинувшись, ни моргнув. Туман сгущался вокруг них троих, а непонятное свечение, появившееся из ниоткуда, угасало. Гермиона даже не заметила его, пока все не стало еще более блеклым, только лишь лица родителей будто светились в темноте, как фосфор. Она не услышала, как кто-то появился позади нее — резко и громко, достигнув крещендо, заорал прямо над ее ухом, напугав так, что сердце ударялось в ребра: — Это ты виновата в их смерти! Гермиона отшатнулась с такой силой, что задела рядом стоящий стол, и, обернувшись, никого не увидела — ни существо, которое только что прокричало болезненное обвинение, ни родителей. Всего секунда — и никого уже не было. Страх пропитал все нутро, но при этом служил адреналином, чтобы она смогла сделать следующие шаги по некогда дорогому для сердца дому. Обвинение, что она услышала, не принесло и толику боли, потому что Гермиона его принимала. Еще с самого убийства родителей, которое произошло по ее же вине, приняла этот факт как данность, а чувство вины, которое все же иногда пробиралось через щели еще тогда не вылеченного сердца, Гермиона похоронила в глубинах души, которая вскоре стала загнивать до этого самого глубокого чувства. Все продолжалось до того момента, как она в этой жизни встретила Тома, пока не началось все по-новой. Ее порок в том, что она была неосмотрительна в детстве, из-за чего ее семью уличили в колдовстве. Пока на родителей надевали петли, саму девочку неожиданно оправдали. Гермионе было семнадцать лет, когда ее отец и мать были повешены на городской площади, а ее саму вовремя спас Том Реддл-Гонт, повлиявший на мнение главного судьи. Он помог ей забыть о вине, о боли одиночества, обо всем, что связывало маленькую девочку, до сих живущую где-то там, в глубине взрослой леди Гермионы Реддл-Гонт — жены Лорда Реддл-Гонта, госпожи в проклятом особняке, учительницы по травничеству — с прошлым, причиняющим лишь психологические страдания. — Я не должна была оказаться здесь раньше, чем обычно. Не должна была быть тут одна, не должна была оказаться здесь, умерев от рук Тома! Где-то в отдалении послышался смех с нотками издевки, будто кто-то услышал и понял то, что она только что прокричала. Гермиона пошла на этот звук, сама не понимая зачем, ведь все вокруг будто-то готово было свести ее с ума. Открыв дверь, представшей у нее на пути, она увидела, как мимо нее неожиданно пробежал ребенок, чей смех разразился эхом по этому миру, а лицо было сокрыто волосами, такими же волнистыми и пушистыми, как у нее, но имели цвет мориона, как у Тома. Не ожидая такого резкого появления, новая пленница загробного мира схватилась за грудь, где раньше билось сердце. Когда ты лишен всего и остаешься один в подобном месте, каким бы ни было храбрым твое сердце, страх, как червячок, будет съедать тебя изнутри. Продолжив путь, Гермиона дошла до следующей двери, и, отрыв ее, она ожидала увидеть такую же тьму или пространство, не имеющее ни конца, ни края, с густой тьмой, пропитавшей воздух, но никак не яркий теплый свет от свечей, которые освещали ее с Томом комнату. Она стояла на границе между двумя помещениями, которые не могли быть в одном доме, позади — поместье, где она росла, впереди — ее любимый дом. В спину ей дул холодный ветер, и еще кто-то приближался — она почувствовала это затылком. Поэтому, скорее пробежав вперед и закрыв дверь поплотней, Гермиона подошла к занавешенному пологу кровати, который они с Томом никогда не опускали. Немного отдернув ткань, которая даже в этом мире осталась темно-зеленой с серебристыми витиеватыми узорами, она увидела еще один потаенный страх, вероятно, имеющий аналоги в других женских сердцах. Ее муж, ее Том, предавался омуту любви с Беллатрисой Лестрейндж, целовал ее, обнимал, оставлял следы и срывал стоны с чужих женских губ — прямо на том месте, где они были вместе с Гермионой. Это окончательно подбило леди, и та, не выдержав наплыва коктейля разных эмоций от страха и сердечной боли, села на колени, закрыв лицо руками. Слез не было, но желание закричать от безысходности и страха переполняло ее до корней волос. Свет погас, все, что напоминало присутствие человека, исчезло — лишь тьма, холод и отдаленный говор ходящих в ночи. Но было что-то еще. Будто кто-то начал звать ее. Гермиона резко вскинула голову, повернув ее якобы в сторону звавшего ее голоса, такого знакомого, но позабытого. Найдя в себе силы, она поднялась на ноги и начала идти на зов, отчаянно напоминающий женский, так еще и с русским говором. Реддл-Гонт помнила его, запомнила эту интонацию, манеру — это был голос Катерины, который звал ее, просил идти на ее голос, при этом проговаривая еще что-то на русском. Гермиона шла, не разбирая пути, только следуя Катерине, но когда на нее кто-то налетел, схватил за локти, пытаясь остановить, своим зловонным дыханием дыша ей прямо на лицо, девушке пришлось отбиваться, а затем в страхе бежать вперед. Она бежала все быстрее и быстрее, пока голос становился все громче, а неупокоенные мертвые догоняли Гермиону, тянули к ней руки. Белый, яркий и светящийся силуэт появился впереди, звал к себе в объятия — это была Катерина; она протянула руки к свету, и в последний миг, когда рука призрака почти дотянулась до платья Гермионы, свет охватил ее, привлек к себе в объятия и стал еще ярче, заставив зажмурить глаза. Что-то тянуло ее ввысь. Секунда. И глаза Гермионы открываются уже в мире живых.

***

Очнись же, очнись! Ты не могла меня так оставить, не могла! Еще рано, еще очень и очень рано, Гермиона! Давай же, открой глаза, я здесь, твой Том рядом. Ну же, очнись, прошу тебя, молю тебя, сжалься. Не оставляй, прошу тебя, не хочу здесь быть один, пожалуйста, Гермиона. Они здесь, демоны здесь, все еще со мной в этом мире, без тебя они меня не пощадят. Ты обещала быть всегда со мной, ты ушла раньше, нельзя было ходить раньше, так что, пожалуйста, вернись, милая моя, дорогая, жена моя. — Гермиона! Крик Реддла разнесся по всему поместью, которое будто потеряло свою душу вместе со смертью хозяйки, и по прилегающей окрестности взрывной волной, наполненной болью, отчаянием и страхом одиночества. Невидимая связь существует между домом и его владельцами — пока хозяева живут в нем, дом принимает в себя всю их жизнь, их историю наполненную горестями, радостями, страхами, любовью и преданностью. А когда уходят, оставив все на своих местах, то и их бывшее пристанище теряет само себя, дом погибает от отсутствия души, которая была тесно связана с жителями. То же и случилось с поместьем Реддлов, и Том это ощутил на собственной шкуре — как дом, который практически стал оплотом его последней капли спокойствия и жизни, потерял душу вслед за уходом хозяйки. Гермиона лежала в руках своего мужа, пока ее кожа приобретала с течением времени все большую бледность и хладность — скоро она станет похожа на статую с кладбища, куда ее и захоронят. Том держал тело девушки в дрожащих руках, перепачканных ее же кровью цвета кармина, которая стекала из мертвого тела на пол, пропитывая одежду, теперь ставшей еще темней, чем была от пятна крови, и окрашивая бутоны, лепестки, стебли хризантем. Проклятые цветы, следовавшие за четой Реддлов попятам. — Кто-нибудь, скорее сюда, живее! Леди Реддл ранена! — Том надеялся своим криком докричаться до хоть каких-нибудь слуг, но никто не отзывался, будто их поглотило то же самое, что и Гермиону. Пока никто не шел, Том окончательно растерялся в ситуации — он не мог понять, где реальность, а где — всего лишь его больное воображение, которое должно было излечиться. В своих мыслях Том не мог навести порядок, ибо он то звал саму Гермиону, пытаясь достучаться до иного мира, то просил помощи у Богов — Мораны, богини смерти, которая, к сожалению, никого не отпускала из своих рук. Но Том был готов хоть пасть перед ней на колени, согласиться на сделку поставлять ей души людей, лишь бы она сама вручила живую Гермиону к нему в руки, не отпускал бы до самого скончания времен. Том сам виноват в том, что его жена умерла от его же рук. Он обещал, клялся в том, что сделает все, чтобы злой рок не дошел до нее, но в итоге сам перерезал ее нить судьбы, тем самым разрывая узел, соединяющий Реддлов. Том знал, что когда увидит ее на той стороне, то будет в опале за то, что не уберег, за то, что сам оказался виноват в смерти своей любимой, за которую ему не жалко было бы убить других людей. Но он убил ее. Его последний свет. Вот ты и оказался один, с нами. Чувство вины было как никогда тяжелым — оно нависло над Томом тяжелой субстанцией, которая еще и своими лапами начала его оттягивать к себе, продавливая, разрушая до самых костей, уничтожая до самых кончиков волос, пока от него ничего не останется. Вот что бывает, когда ты берешь на себя слишком много — и по итогу, не сумев сохранить то, что было важно, теряешь драгоценные минуты, часы, годы. Том Реддл разрушил свою собственную жизнь, не понимая этого. Он оплошал, совершил ошибку, доказав самому себе, что он все-таки слаб, что он не всесилен, особенно перед ликом судьбы. Пока хозяин поместья сгорал в огне ненависти к самому себе, на его же окрик пришли Антонин и Катерина, которые, как оказалось, ненадолго задержались на территории поместья. После ужина молодая пара решила пройтись по саду Реддл-Гонтов, подышать свежим воздухом и прочувствовать всю свободу действий, пока не услышали душераздирающий крик, исходящий из поместья, напоминающий рев раненого животного. Антонин поспешил первым, ибо сразу узнал, кому принадлежал крик, и его пугал этот факт, ибо Том, по его мнению, никогда не мог бы издать подобный вопль. А еще Антонина подгоняло осознание того, что его господин прокричал имя Гермионы. Долохов промчался по крыльцу, за ним бежала Катерина, которая поняла, что случилось, ведь подобное она уже слышала в своей жизни. Каким бы ни был человек по жизни — поглощенный злостью и ненавистью или же, наоборот, живущий в свете и доброте, — когда кто-то теряет дорогого сердцу человека, крик отчаяния звучит из разных уст одинаково. Поэтому не удивилась, когда, вбежав в дом и зайдя в столовую, она увидела мертвую Гермиону на руках Тома. Антонина будто лишили воздуха — вот как это было, когда он увидел мертвую Гермиону на руках Тома. Она была столь же прекрасна, но чересчур бледна, так еще и платье испачкалось в крови, а цветы, которые, как он помнил, стояли в вазе на столе во время ужина, были украшены пятнами и каплями крови — резко контрастирующими с белизной лепестков и бутонов хризантем. Не зря говорят — цветы смерти. Долохов не мог поверить своим глазам, ведь он думал, что Гермиона — это последний человек, который покинет этот мир раньше всех, оставив прогнивать от боли и тоски по ней. Он упал перед телом Гермионы на колени, как перед алтарем для поклонения; но если во втором случае положено чувствовать возбуждение, веру и переполняющую энергию природы, то сейчас Антонин взамен всех этих чувств ощущал только пустоту, в которую он вот-вот провалится и утонет с головой. Его плеча коснулась рука Катерины, отодвигая Антонина подальше от мертвой хозяйки поместья, то же самое она сделала с Томом, на что тот начал сопротивляться — но, стоило ведьме посмотреть ему в глаза, он немного отступил, давая больше пространства для следующих манипуляций. Том не до конца верил силам Катерины, ведь он не видел воочию, чтобы утверждать о том, что ведьма одарена особенными силами, однако заметил, вот он — белый силуэт, а не Беллатриса, как ему казалось. Закралась мысль, что и это здесь играет роль. Вот почему в видениях Том часто видел Антонина вместе с этой белой фигурой. Это была Катерина — девушка, которая сейчас сломает закон природы и вставит слово против стервы судьбы. Катерина села на колени, аккуратно подгибая под себя белое платье и укладывая голову Гермионы к себе на колени. Она поместила одну руку на лоб умершей, а другую — на сердце, в котором все еще была огромная рана. Антонин проследил за движением и ужаснулся картине, представшей перед ним, — ранение от ножа в груди Гермионы, а само оружие — рядом с рукой Тома. Злость и гнев заполонили глаза мужчины темной пеленой. Его желваки затвердели, а зубы начали скрипеть от напряжения в челюсти, как и кости в кистях рук. Его глаза, полные недопонимания и ненависти, были направлены на Тома Реддл-Гонта, который наблюдал за обрядом воскрешения. До его уха доносились еле слышные слова заклинания или молитвы на старорусском или церковнославянском языке из уст русской ведьмы, которые прерывались еще и фразами: «Иди на мой голос», «Гермиона, слышишь меня?». Том понял, что Катерина искала и звала Гермиону в ином мире, где Реддл-Гонты уже бывали. Но они были там вместе, и сейчас, осознавая, что Гермиона была там одна, в окружении тьмы, хаоса, мертвых душ, страхов и призраков воспоминаний, его сердце сковала боль за свою любимую — за ту, которую он сам обрек на мучения. — Я бы не сделал этого по собственной воле, Антонин, никогда — и ты это знаешь, — заверял Том русского мастера, уповая на то, что тот пока попридержит свою месть, — перед своими глазами я видел Дамблдора, ничего подобного я не ожидал, кто-то навел морок. Но я не говорил Гермионе, что вижу небольшие странные явления, не хотел ее тревожить и, как обычно, ошибся. Под конец слова Реддла прозвучали осиплым голосом, он еле держался — так будто потерял опору, за которую он держался всю жизнь до этого. Антонин видел, как сломался его учитель — тот, кто был как кремень все это время, тот, кого боялись и почитали, умоляли и благоговели, любили и ненавидели. И он видел, как Том окончательно сорвался с обрыва, падая в бездну под названием «конец». Жизнь вернулась. Все словно ожило вокруг вместе с тем, как первый вздох в новой жизни совершила Гермиона Реддл-Гонт. Катерина почти с криком отцепилась от хозяйки поместья — как ошпаренная, она оторвалась и почти завалилась на спину, если бы Долохов ее не поймал. Он был обескуражен, а на лице застыл шок от только что произошедшего. Белинской удалось то, что не удавалось доселе никому из ныне живущих — русская перешла порог мира, будучи живой, побывала в Чистилище и вернула человека. Восхищение и благодарность восполняли сердце Антонина, обнимающего в данный момент свою невесту и смотрящего на то, как Гермиона приходила в себя. Хозяйка поместья, наконец, смогла сесть и успокоить новое дыхание жизни, которое в нее вложили руки русской ведьмы. Пока еще находясь в контуженном состоянии, не понимая, где находится и какой сегодня день, под опущенными веками Гермиона видела картинки с того мира — лица усопших, дома, заполненные обреченными. В ушах еще были отголоски шепота и одновременно криков боли. Она понимала, что такое не пройдет быстро, что, вернувшись в мир живых раньше, чем положено, ад будет ее преследовать по пятам, являясь во снах, пока не найдет способ уничтожить эти воспоминания под корень. Руки девушки дрожали, а ноги были будто налиты свинцом, но глаза видели четко, и сейчас перед ними было лицо человека, который и виноват во всем пережитом. На его лице впервые отчетливо читались эмоции, которые до этого всегда держались под покровом зла — боль, радость, страх, облегчение. Реддл-Гонты смотрели друг другу в глаза, пока мужчина не решил приблизить свою ладонь и коснуться щеки своей жены. Теплая. Она жива и сейчас сидит передо мной. Я вижу ее глаза цвета шоколада и янтаря; вижу, как ее грудь то опускается, то поднимается из-за дыхания. Она жива, она здесь со мной. Гермиона не выдержала веса своего тела и упала прямо в объятия Тома, который в ответ сильными руками прижал ее к себе, желая удостовериться в том, что ее сердце стучит в груди. Оно бьется. Том приблизил свое лицо к волосам жены, желая поскорее почувствовать запах жасмина. Ладони Гермионы схватились за шею мужа, и она буквально нависла на его фигуре, давая волю слезам. — Прости меня, Гермиона, умоляю прости… я готов просить у тебя прощения, стоя на коленях до конца своей жизни. Прошу, прости меня, прости. Я не… не ведал, что делаю, видел лишь мираж, — в голосе Тома действительно слышалось раскаяние и боль. — Если это был морок, мы найдем того, кто виноват, и отомстим — вместе. Чета Реддл-Гонтов сидела на полу своего поместья, снова обретшего душу, в окружении уже начинающих увядать хризантем. Тела мужа и жены прижимались друг к другу, застывая — как статуя надгробия общей могилы. Ведь если нет жизни одного, нет жизни и для другого. Следующие слова из уст Тома, заставили усомниться, его ли сейчас обнимает Гермиона. — Спасибо тебе, Белинская. Не знаю, что бы я делал без тебя. Спас-с-сибо, что вернула Гермиону ко мне, я искренне тебе благодарен, как никому до этого. Если тебе что-то потребуется — проси, я обязан тебе всем. Катерина сама была в шоке от заявленных слов, но в ответ все же кивнула, увидя смятение и удивление в лице Антонина, выдавила смешок. Да… такого никто не ожидал.

***

Дверь темницы открылась неожиданно, и перед Альбусом в этот раз появился не как обычно сам Том Реддл, а его жена. Ее небольшая фигурка, приоткрыв дверь, сначала посмотрела на пленника, будто проверяя, до сих пор ли он в цепях, и только потом вошла так тихо, что не слышно было ни ее поступи, ни дыхания, ни шелеста белого платья. Дамблдор, не привыкший к такому светлому образу, зажмурился на пару секунд, ведь, прозябая все это время в клетке, окруженный темным покровом, постепенно отвыкаешь от всего, что имеет светлый оттенок. Гермиона подходила к нему медленно, но не от страха, нет, — в ее глазах была только уверенность и что-то еще, непонятное Альбусу. В ней действительно что-то изменилось, будто аура, доселе витавшая вокруг женщины, пусть и была такой же темной и будоражащей, но от нее веяло чем-то таким, что кануло в лету давным-давно, что-то уже не относящееся к этому миру. От этих умозаключений на его усталом лице Альбуса появилось выражение недоумения. И леди Реддл-Гонт это увидела. Присев перед Альбусом, она протянула ему кувшин с водой, будто знала, что ему давно уже не поставляли воду. На ее лице была эмоция сочувствия и сострадания, но он знал, что доверять этому нельзя — никому и ничему в этом месте нельзя доверять, даже если к тебе пришли, облачившись в праведную святость. — Выпейте, слуги по приказу Тома давно не оставляли вам воды. Не волнуйтесь, она чиста, это всего лишь вода, я не причиню зла, — спокойный голос в кубе со спокойным лицом Гермионы уверял старика наконец выпить хотя бы пару глотков, но тот упрямился, как баран. — Вы правда думаете, что я поверю Вам? Дитя мое, вы носите фамилию того, кто это и сделал со мной. Я знаю, что вы ничем не хуже него, хотя тут, скорее, работает в обратную сторону, и ничуть не слабее. Я думаю, что вы так же лживы, как и Том, поэтому не надейтесь, что я приму это из ваших рук, — Альбус откинулся спиной на каменную стену позади себя, и хруст его костей раздался в тишине темницы. Его волосы и борода уже давно потеряли свою аккуратность, а лица, искаженного смертельной усталостью, почти не было видно из-за грязи. Но глаза его горели все той же верой. Это, можно сказать, поразило Гермиону — она думала, что любой другой человек уже сломался бы на месте бывшего священника. — Вы так долго держитесь за эту жизнь, за свои силы, любой другой на вашем бы месте уже давно сдался, но вы… Как? — Вера, дочь моя, вера и любовь к Богу. С ними мне не страшно, ведь я знаю, что даже если умру, то Всевышний встретит меня с объятиями, — нравоучительный тон чуть задел девушку, и она, немного отведя голову, закатила глаза. Но что поделать с набожным человеком. — Сейчас здесь нет моего мужа, поэтому просто выпейте воды, я знаю — вам же хочется, — Альбус снова увидел улыбку на лице Гермионы и, все же поддавшись соблазну, припал губами к подставленному кувшину и сперва попробовал пару глотков. Он устал, чертовски, поэтому, если ему и суждено умереть от яда, на то воля божья — значит, свое дело он в этом мире уже сделал. Вода стекала по его горлу, даруя организму вторую жизнь, но пришлось пить глотками и с остановками, ибо после долгой жажды пить было трудно. Гермиона покорно медленно давала Дамблдору испиться. — Что-то в Вас изменилось, леди Реддл, но вот я не пойму что, — когда пленник вдоволь напился воды, он, откидываясь на стену, задал мучивший его вопрос. — Вы правы, произошло то, чего мы ожидали, но… Побывав в мире мертвых, ты возвращаешься в этот мир другим человеком. Пусть такое и было много раз, но этот отличается от всех остальных, и я не понимаю почему, — Гермиона не понимала, зачем все это говорит Дамблдору, но, видимо, сыграла роль его прежняя должность священника. Подумав об этом, она улыбнулась. — И что же тут смешного? — Альбус сделал вид, что не слышал фразы о мире мертвых, ибо не поверил бы и через десять лет. Слишком устал, чтобы удивляться тому, что происходило в этой семье. — Ничего, всего лишь поняла, что сейчас мы будто в исповедальне. — Неужели хотите покаяться? Что ж, вперед, дитя мое, мы никуда не торопимся. Девушка посмотрела не него исподлобья и, поставив кувшин на место, встала, чтобы немного размять ноги и отряхнуть платье. Гермиона не хотела уходить, думала, что Альбус сейчас скажет что-то еще. — Видимо, не хотите, в таком случае я задам вопрос: почему вы остались с Томом Реддлом? Почему пошли за ним, стали его женой? Гермиона все это время смотрела на стену впереди себя, но когда услышала вопрос, повернув голову в сторону бывшего священника, ответила как можно более правдиво — видит Морана, этот человек заслужил знать на своем окончании веков, как сошлась чета, которая его и низвергла вниз по пищевой цепочке хищников. — Потому что после всего пережитого помощь я получила только от него — не от Бога или кого-либо еще, а от Тома. Мы знали друг друга и в прошлых жизнях, но каждый раз, начиная новую, мы забываем, кем были раньше. Первым, конечно, вспоминает Том, а потом он появляется в моей жизни именно в те моменты, когда это надо, и помогает вспомнить все. И так из раза в раз, мы вместе всегда. Почему я все еще с ним? Потому что мне хорошо с Томом, даже зная, какой он и какие поступки совершает. Мы похожи, и с ним… Он принимает меня такой, какая я есть. Поддерживает в начинаниях, всегда считается с мнением, слушает, когда это надо. С Томом я чувствую себя живой. Что уж говорить о любви, — красивое лицо Гермионы буквально светилось, когда она отвечала на вопрос, и тогда Дамблдор понял — сколько ни уговаривай, эта девушка всегда будет подле своего мужа. Будь они обычными людьми, Альбус бы даже восхитился ими, их гармонией. — Понят… Договорить священнику не удалось из-за скрежета открывающейся двери, из проема которой в этот раз уже вышел сам Том Реддл. Гермиона обернулась в его сторону, но осталась стоять на своем месте, будто знала, что сейчас примерит на себя роль зрителя казни. — Том, мальчик мой, вот и ты. Совсем забыл обо мне, хорошо хоть твоя жена пришла, — Альбус всеми силами пытался встать на ноги, чтобы не смотреть на юношу снизу вверх — он знал, что сейчас произойдет, но предпочитал смотреть смерти в глаза. — Знаете, Дамблдор, как я ненавижу, когда ко мне так обращаются, особенно когда это говорите вы, — Том стоял в паре шагов от него, держа руки за спиной, в которых был нож. — Да, конечно. Теперь хочу задать вопрос тебе. Почему я? Вопрос был прерван резким движением лезвия, которое перерезало старику горло. Острие прошлось довольно глубоко, наполовину снося голову, а кровь из артерии брызнула в сторону Гермионы, пачкая ей белое платье и лицо. Том и бровью не повел — он лишь смотрел на то, как тело Альбуса Дамблдора падает мертвой тушей к его ногам. — Во славу Моране. — Во славу, — Гермиона вторила своему мужу, все еще смотря на тело пленника. Его кровь уже пропиталась в платье, поэтому стоило его заменить, да и с лица смыть эту грязь. Том вытер нож об одежду Дамблдора и, взяв факел, поджег тело, позволяя огню пожрать его бывшего врага. В который раз на своем веку Реддл видит подобную картину — он уже и не знал, но именно эта смерть почему-то принесла ему большую радость. Реддл не глядя протянул руку в сторону жены и, не смотря в ее сторону, повел к выходу из помещения. Непонятное чувство опустошения заглотило его сердце, хотя, казалось бы, все наконец закончилось. Теперь Том был уверен на все сто, что в этот раз умер тот, кто должен был. Ведя по коридорам на выход Гермиону, он смотрел на нее со своей высоты и понимал, что никогда больше не хотел бы причинить ей вред. В его руках она казалась такой беззащитной — ее хотелось защитить. Том приблизил свое лицо к ее макушке, целуя, и прижался подбородком к волосам, обнимая Гермиону за плечи. — На место Дамблдора может прийти другой, — сказала Гермиона, пока они вместе поднимались по лестнице в особняк. — Я уже позаботился об этом, на его месте будет Мальсибер. Я долго думал, кого же из приближенных поставить на должность священника, и вспомнил про него. Натан Мальсибер — хорошая кандидатура, и он как раз собирался приехать из Лондона. — Волк в овечьей шкуре, — хмыкнув, Гермиона начала идти в сторону покоев и, когда открыла дверь, сразу последовала к тазику с водой, чтобы смыть кровь с лица. Ей не понравилось, что в итоге в крови оказалась именно она, да еще и буквально в единственном светлом платье. Том закрыл за собой дверь в спальню и, приблизившись к супруге, начал развязывать корсет, медленно растягивая веревки на тонкой талии. Его длинные пальцы аккуратно расшнуровывали одежду, пока сама девушка наблюдала за движениями Тома в зеркале. Когда корсет окончательно спал, муж поднял вверх свои глаза, встречаясь взглядом с Гермионой. Они стояли в тишине, не смея прервать ее ни одним лишним звуком. — Может, скажешь, что ты видела там? — А если не захочу говорить? В конце концов, это болезненный опыт, — Гермиона повернулась к нему лицом, — и к тому же ты сам это сделал. Том закрыл глаза и покорно опустил голову. Так он делал только для Гермионы. Велес знает — он виноват, он должен искупиться перед ней. — В конце я видела тебя в нашей комнате с Беллатрисой. Видела, как ты ублажал ее, обнимал и целовал так же, как и меня. Видела своих родителей, — Том поднял голову на этих словах и начал вглядываться в глаза цвета шоколада с кусочками янтаря, — они напугали меня так сильно, они… Я понимаю, что это не могли быть они, но… Потом кто-то прокричал о моей вине в их смерти, — голос Гермионы начал дрожать, и пару слезинок выступили из глаз, превращая цвета в черные, обсидиановые оттенки. Приблизившись еще ближе к жене, Том аккуратно смахнул слезы с ее щек. Последний раз, когда он видел слезы Гермионы, был после смерти ее семьи. Он был не в силах понять, каково это — сначала чувствовать любовь родителей, а затем потерять их вместе с частью души, но как мог сочувствовал своей жене. — Ты не виновата. — Еще я видела девочку, она напугала меня до чертиков, когда пробежала мимо. Я не видела ее лица, но запомнила, что у нее были черные, как у тебя, и кудрявые, как у меня, волосы, — Гермиона проговорила эти слова с такой скоростью, что Том еле успел их уловить и понять смысл. Этот факт несколько удивил ее мужа, ведь и он сам не понял этого феномена, но мог предположить, что ад явил Гермионе ее страхи, болезненные воспоминания и желания, разворотив их. — Да, сама была в замешательстве, когда уже здесь осознала то, что видела. Я же и в самом деле когда-то хотела девочку с волосами и глазами, как у тебя, — грустная улыбка показалась Тому самой прекрасной, что он видел. — Все позади, Гермиона, все прошло, — Том поднял руки, беря девушку за голову, запутывая пальцы в ее пшеничных волосах и притягивая к своему плечу. Так они стояли пару минут, пока Гермиона не прошептала те слова, которые Том уже не надеялся услышать. Она несколько дней думала о том, что теперь с ними будет, и первым делом ей хотелось сказать те самые слова. — Я прощаю тебя, Том. Простила. Спасибо, Гермиона. Том прижал ее к себе так сильно, что даже в ребрах и позвоночнике послышался хруст. — Подожди. Беллатриса? — Том вскинул голову, чтобы посмотреть в лицо Гермионы. — Да что у тебя в голове, дорогая женушка. — Откуда я знала, что мне и такое покажут, знаешь ли, это было не очень приятно, — Гермиона отодвинулась от мужа, все еще обнимая его за талию. — Надеюсь, я хоть был хорош? — издевался Том. — Тебе еще и смешно, страх потерял? — угрозы из уст Гермионы вызвали у Тома диссонанс — он вроде и должен был ее бояться, но и не мог одновременно. — Мне просто любопытно, во всех ли мирах я такой же или нет. — Что же случится с твоим эго, когда я скажу, что нет? Девочка была готова убежать от тебя. — Не поверю, ты ревнуешь, дорогая, — Том задрал подбородок и смотрел с ухмылкой так, что Гермионе захотелось его ударить. Опять. — Дааа, очень ревную. Так ревную, что готова сейчас свернуть тебе шею, — тут Гермионе пришла идея, — ты умрешь, а я останусь вдовой. — Так. И? — Мое горе будет неутешным, но со мной будет Джонатан Эйвери — он поможет мне справиться со всем. Сейчас Гермиона видела, как выражение превосходства, наконец, уходит с лица Тома, и отошла от него, чтобы выбрать другое платье. — Он хотя бы не убивал меня, да и вообще не причинял мне боли. Мужчина умен и обаятелен, к тому же я всегда любила светлых мужчин, — она вовсю издевалась над мужем. Уже еле сдерживала смех, пока тот кипел от злости, но не подавал виду. — Эйвери значит… Почему же не кто-нибудь другой из моих Рыцарей? Скажем, Адам Розье. — Только не говори, что ты не замечал его взгляд в свою сторону, — Гермиона была немного в замешательстве, когда поняла, как смотрел Розье на Тома. — Замечал, но не подавал виду, это странно. Надень то. Том указал на платье темно-синего, почти черного цвета — оно действительно было красивым. Когда Гермиона надела его, подошла к украшениям, выбирая подходящие камни, Том снова подступил к ней со спины, но в этот раз уже начал завязывать шнурки на корсете. Выбор пал на лазурит. — Камень искренности и дружелюбия, — Том уже закончил с платьем и просто любовался видом своей жены в зеркале. Она была прекрасна. — Все верно. Но я хотела бы обсудить еще кое-что. Беллатриса. У меня руки чешутся, и я еле сдерживаюсь — как бы прямо сейчас не заявиться к ней с ножом. — Или ядом — залить ей его прямо в рот? Скажем, цианид калия? — Да с чем угодно, лишь бы она поняла наконец свое место. Время близилось к ужину, поэтому Реддлы решили спуститься вниз. На стол подали поджаристую индейку в клюквенном соусе вместе с картошкой и зеленью. Стояла бутылка красного вина, поднятая из погреба наследника Реддл-Гонтов. Заняв свои места — Том во главе стола, в Гермиона справа от него, — супруги продолжили ужинать в тишине, нарушаемой лишь стуком столовых приборов о тарелки. В какой-то момент Гермиона взяла за руку своего мужа и не отпускала до конца ужина. Такая мерная жизнь была тем, к чему стремятся все люди, и Реддл-Гонты не исключение, — всем нужен покой.

***

Испытывала ли Беллатриса Лестрейндж вину за то, что сделала с Реддл-Гонтами? Нет. Девушка понимала, что она сделала для себя доброе дело, она знала, что Гермиона навсегда будет той, от кого можно ождать неожиданных поступков, вредящих самой Белле, взять хотя бы случай с отравлением. Она знала, что Том Реддл не подаст виду, что именно от его рук умерла его же жена, именно его руки оказались пропитанными в крови женщины. Он будет гореть в огне вины, которая будет съедать его день за днем, пока не найдет пристанище в чьих-нибудь других объятиях. Белла считала, что она знает мужчин, и собиралась стать тем самым оплотом для утешения одинокой и разбитой души Реддла, только что лишившегося своей супруги, вдовца, на котором осталось все хозяйство. Беллатрисе было все равно на то, что она уже замужем — она уже показала Родольфусу, что недовольна этим браком, и ждать отзывчивости на его объятия и прикосновения ему не стоит. Прошла почти неделя с ее свадьбы, и Белла рассчитывала на то, что Том уже остался один, и Гермиона Реддл пребывает в ином мире, где теперь не имеет власти над мужем. Лестрейндж понимала Тома — ему нужно время, поэтому от него не было слышно ни слова, да и гости в ее доме, ее же семья вели себя как в воду опущенные, и ради того, чтобы не выдать себя, Белле также пришлось примерить маску отчаяния, боли и сострадания по отношению к Тому. Однажды, выходя из поместья Лестрейнджей и направляясь в сторону поданной кареты, Белла боковым зрением заметила что-то белое, прямо в уголке ее глаза. Стоял туманный день, такой привычный для данной местности, солнце было блеклым, но все же освещало землю. И посреди этого тумана и тухлого света Беллатриса Лестрейндж увидела силуэт Гермионы Реддл в белоснежном платье. Она остановилась прямо на лестнице от неожиданного потрясения и страха, окутавшего молодое тело, у нее сердце в пятки ушло. Белла видела, как бледная фигура стояла как столб посреди лужайки дома, не двигалась, не дышала. Ее бледное лицо не имело эмоций, но в глазах, показавшихся такими черными, как бездна ада, можно было разглядеть злость и обвинение. Белла, наконец, нашла в себе силы сдвинуться с места и, желая поскорее избавиться от страха, забралась в карету, приказав ехать в дом Малфоев. Бледные руки — такие же, как и посеревшее лицо Беллатрисы, — дрожали и холодели, на что та начала их тереть друг от друга, показывая свою нервозность. Когда карета сдвинулась, она взглянула в окно, и на том месте, где стояла ныне покойная, по ее мнению, Гермиона Реддл-Гонт, никого не было. У Малфоев она сидела как на иголках, но уверяла себя, что это лишь от усталости или игра ее воображения. Как медиум Белла почувствовала бы, что что-то не так, этим она утешала себя, как могла. Поздно вечером Нарцисса проводила свою сестру до кареты, и, когда они уже подошли к извозчику, Белла вскрикнула от испуга, увидев Гермиону все в том же белом платье, все такая же белая, как первый выпавший снег. Девушка увидела ее среди высоких кустов — все было окружено туманом. Когда Нарцисса спросила, что с Беллой, сестра попросила взглянуть в сторону кустов, но там уже никого не было. Внутри Лестрейндж уже начинала подниматься паника, поэтому, на скорую руку попрощавшись с сестрой, забралась в карету и поехала домой. Так продолжалось еще три дня, где бы Белла ни была, ее преследовал призрак покойной. Это была ее карма. Теперь Белла лишний раз не заглядывала за угол, чтобы не увидеть там то, чего теперь боялась до мурашек в теле. Паника заполоняла все ее существо — она уже делила с ней все, что было, стала неотъемлемой частью. Когда Белла рассказала об этом Родольфусу, он посмотрел на нее как на умалишенную, сказав, что с Гермионой Реддл все в порядке, просто приболела и не выходит из дома. Белла не могла никому сказать, что буквально своими руками убила жену Реддла, и, исходя из слов мужа, Том ничего никому не говорил. Настал день очередного собрания Рыцарей, но в этот раз позвали и женщин, и преемников. Глубокой ночью Родольфус, взяв под руку свою жену, повел ее к местной библиотеке, где, как и прежде, в подвалах проходили сборища. Пока они шли, Белла вглядывалась в темноту улицы, одновременно и желая, и боясь встретить призрак женщины. Она была уверена, что это призрак — от фигуры не чувствовалось той энергии, что есть в живых людях. Когда Лестрейнджи дошли до зала, где уже все собрались, Белла поразилась затишью, витавшему в помещении, где, казалось, было много людей. Никто будто не дышал, боялся издать лишний звук, пока Том Реддл стоял ко всем спиной, а Белла и Родольфус занимали свои места в кругу. От стен отскочил резкий голос Тома. — Беллатриса, встань посередине круга. Замешательство появилось только на ее лице, пока другие стояли так, будто все знали. Они все знали. От нее все скрыли. Дабы не показывать страх, она встала в круг, а когда Том обернулся к ней лицом, посмотрела ему прямо в глаза. — Еще смеешь смотреть мне прямо в глаза? Думаешь, имеешь право, девочка? Мгновенная боль в голове заставила Беллу согнуться и упасть на колени прямо на пыльный и грязный пол, пачкая ее платье. Ей казалось, что мозги плавились прямо в черепной коробке, жидким металлом вытекая из ушей. Она, как могла, подняла глаза в сторону родителей и сестер, но они стояли как статуи, пытаясь спрятать эмоции. Они были семьей, но Белла предала их, совершив ошибку. Вы, как ее семья, должны знать. Белла подлила мне что-то, когда мы были на свадьбе. Это было зелье, помутившее мой рассудок. Это мне помог узнать Антонин — он подтвердит. Своими руками я убил Гермиону, думая, что передо мной стоит Дамблдор. А когда Катерина вернула Гермиону в мир живых, Антонин, забравшись в мои воспоминания, помог мне вспомнить до мельчайших подробностей день, когда я выпил зелье. Надо было получше присматривать за вашей дочерью — и мне, и вам. Вы же понимаете, что, несмотря на то, что она ваша дочь и племянница, нам с Гермионой придется сделать так, чтобы от Беллы больше не исходило никакой опасности? Вижу на ваших лицах смятение и непринятие, но не забывайте, кто я, а кто Гермиона. Никто не смеет трогать мою семью. Пока боль продолжала сжимать Беллу в тисках, голова готова была взорваться от напряжения: давление увеличилось настолько, что из ушей уже пошла кровь, а глаза налились красными оттенками. Затем заболела каждая мышца, все до одной свело судорогами, мешая сделать лишний вздох. Боль в костях становилась такой, будто каждую из них ломали по десять раз к ряду. Громом среди ясного неба для нее прозвучали слова той, кто должна была замолчать навсегда. — Том, полегче, остановись на время. Гермиона Реддл стояла позади сидящей на коленях Беллатрисы. Когда боль прекратилась, жертва повернулась лицом в сторону леди Реддл и обомлела от невозможного. Перед ее черными глазами стояла живая Гермиона, которая смотрела на нее сверху вниз с таким надменным взглядом, будто перед ней сейчас грязь. Это невозможно. — Возможно, дорогая Белла, это вполне живая Гермиона — моя жена. Как тебе те спектакли, что она устраивала каждый день? Из нее получился вполне приличный дух умершей. — Ты мне льстишь, дорогой. Но мне было приятно каждый раз видеть твое перепуганное лицо, пока остальные делали вид, что ничего не видели. Белла взглянула на своих родителей, на сестер и поняла, что ее предали. — Как вы могли? Мы же семья! — Прекрати, Белла! — Сигнус прокричал эти слова тоном, не терпевшим оправданий, — ты знаешь наши правила! Мало того, что подлила зелье, спутавшее разум Тому, так еще и захотела убить Гермиону, управляя его же руками. Молодец, хороший ход, хитра и умна, но ты не учла главного, дочь моя, мы не поднимаем руку на своих же. Не убиваем своих же! Как бы мне ни хотелось терять тебя, но правила есть правила, а ты нарушила несколько. — Отец, прошу, я исправлюсь! Мама, пожалуйста, — жалобный скулеж Беллы никого не тронул, как бы она того ни хотела. — Нет, Белла. Нет. — Друэлла говорила на пониженных тонах. Она не хотела терять дочь, но идти против Реддл-Гонтов не мог никто, иначе всех постигнет кара. Белла снова повернула голову в сторону Тома, мысленно моля ее пощадить. Но его стоическое лицо и расслабленная поза говорили о том, что он ничего не будет делать. — Я спросил у Родольфуса, пощадить ли тебя, по крайней мере, наказать менее гуманно, но он ответил, что ему все равно, ведь, как оказалось, ты не выполняла супружеский долг — в открытую сказала ему, что ни за что не вышла бы за него. Боль в груди была резкой и уничтожающей, когда Гермиона вонзила нож в Беллатрису. Вскрик Беллы потонул и стал тихим хрипом, когда Том так же подошел к ее фигуре и, обхватывая ладонь Гермионы с ножом, вонзил его по самую рукоять. Он смотрел в глаза Беллатрисы Лестрейндж и шепотом произнес последние слова в ее жизни: — Я не приемлю полумер. Неси наказание за все. Тело Беллатрисы Лестрейндж лежало на грязному полу, в подземелье под библиотекой, в Литтл-Хэнглтоне. Блэки начали подходить к ней один за другим. Как бы то ни было, семья есть семья, но на весах была смерть одного против смерти всего рода за ошибку, совершенную одним. Родольфус стоял рядом с братом, который сжимал его плечо в братских объятиях. Рабастан знал, что в глубине души его брат все же испытывал теплые чувства к своей жене. Гермиона подошла к ним и, взяв Родольфуса за руку, посмотрела тому в глаза. Невозможно было понять ее эмоций, поэтому он лишь кивнул в ответ. Том не умел выражать сочувствие или теплые эмоции по отношению к другим людям, кроме Гермионы, но подошел к Друэлле и Сигнусу. Реддл склонил голову в знак признательности и извинения, задержавшись в таком положении на пару секунд, после чего ушел в сторону Гермионы. Блэки были удивлены даже такому небольшому знаку и пребывали в некотором замешательстве от того, что Реддл-Гонты вроде и остались собой, но что-то в них изменилось. Что-то неподвластное никому, как этим двоим.

***

Уверены ли Вы в своих соседях? А я, наконец, уверен в них на все сто. Том и Гермиона Реддл-Гонты живут в Литтл-Хэнглтоне уже довольно долгое время и ни разу не сделали ничего ужасного, в чем когда-то их обвиняли. Я уверен, что за ними стоит наше будущее. Их поместье, на первый взгляд кажущееся каменным черным монстром, сотканным из обсидиана и черных нитей душ павших врагов, — это обитель тепла и света, которую не всем дано понять, именно поэтому новые жители и приезжие строят разные домыслы, обвиняя молодую чету в ужасных событиях. Вы видели пиры, которые они устраивали на Самайн, Йоль и Остару? Я в жизни не видел таких пышных приемов и пиршеств, где было бы столько энергии, веселья и радости. Реддлы умеют устраивать праздники и представления. А вы помните представление в церкви? Боже мой, спасибо этой молодой паре за то, что они помогли избавить город от такого человека, как Альбус Дамблдор, надеюсь, Папская церковь дала ему стоящее наказание. Том Реддл помог нам найти нового священника — Натана Мальсибера, — я уже бывал на проповедях этого человека и должен сказать, что слова о том, что мы должны любить природу, почитать ее, воодушевили меня. Еще никогда я не был так близок к природе, как и весь остальной народ. Последними, кто был с природой в дружбе, были наши далекие предки, но мы рады вернуться к истокам. Реддл-Гонты спасли нас от тьмы, они уверили нас в том, что в них наше спасение, и мы уверовали. Том Реддл завершил свою карьеру учителя, и мы, испугавшись, что он — такой замечательный человек, — покинет нас и наш город, уговорили его встать во главе городского совета. Реддлы, Малфои, Блэки и Лестрейнджи помогли нашему городу выйти из нищеты и тьмы. Гермиона Реддл-Гонт все так же осталась учить наших дочерей, в числе которых и моя младшая. Я так благодарен леди Реддл за то, что она познакомила мою дочь с Джонатаном Эйвери — юноша весьма умен, обходителен и воспитан — таким я и вижу своего будущего зятя. Они познакомились на пиру в честь Остары, и до сих пор их можно встретить на прогулках вдвоем. Леди Реддл немного изменилась — первой это заметила моя жена, но мы так и не поняли как. Взглянув на ее лицо, можно подумать, что девушка повидала то, что нам неизвестно. В ее глазах видна многовековая мудрость, и, когда ты находишься рядом с ней, чувство, что ты стоишь с человеком, пришедшим из прошлых веков. От Гермионы Реддл-Гонт исходила аура иного мира. Но это ничуть не пугало. По правде говоря, я не знаю, что произошло, но сначала я долгое время опасался четы Реддлов, сторонился их, но теперь я хочу им доверить все — свои мысли, секреты и жизнь.

Доверяйте Реддл-Гонтам.