Поворот на весну

— Илонова говорит — это газонокосилка. Лёшка перестал тупо смотреть в чашку, где гонялись друг за другом крупные чаинки, и поднял взгляд на сестру. Выражение лица у той было абсолютно непроницаемое, как у диктора в телевизоре, который зачитывает новости с суфлёра, а ты уже сам решай, насколько всё плохо. Лёшка озадаченно моргнул. Лучше не стало. — В смысле? — переспросил он. — Зачем ему косить траву? Сестра тяжело вздохнула. Сбоку послышался смешок — это Анька, её подруга, потешалась над Лёшкиной неосведомлённостью. — Траву ему косить не надо, — спокойно пояснила сестра. — Под газонокосилкой, Лёх, в нашем случае понимается лошадь, неспособная нести нагрузку. Никакую, вообще. Только стоять на траве и пастись — то есть стричь газон. — Ага, — сказал Лёшка и снова уставился в чашку, соображая, какие из этого послания ему надо сделать выводы. Выводы не делались. За окном бушевала мартовская метель, швыряя во все стороны мокрый снег, в трубах завывал ветер, превращавший весенние плюс два градуса в минус десять, а то и пятнадцать, если постоять на улице подольше. На земле снег сразу таял, превращаясь в мокрую склизкую кашу, было сыро, холодно и противно. А в гостиной у электрического камина с подсветкой, имитирующей угли, было тепло и уютно, почти как у настоящего. Раскалённая чашка с чаем, странно пахнущим незнакомыми травами, обжигала ладони, у ног свернулся меховым пуфиком волк, на спинке кресла мурлыкала огромная трёхцветная кошка. Думать в такой обстановке не хотелось. Хотелось закрыть глаза, и пусть оно дальше как-нибудь само. — Ты меня понял? — уточнила сестра, безжалостно выдёргивая его из вселенной грёз в жестокий реальный мир. — Вроде, — признался Лёшка. — Ну, то есть ездить на нём нельзя. Мы вроде и не собирались? Сестра вздохнула снова. Анька уже не хихикала, а смотрела со странным выражением — чем-то средним между жалостью и недоумением. — Лёх, рентгены смотрел ветеринар, — пояснила сестра. — Хороший ортопед, но не в теме. Она не знает, что это не лошадь, по рентгену не понять. Ноги-то у них одинаковые. Лёшка снова уставился в чашку. Он чуял какой-то подвох, но понять, какой же, не получалось. — Ну? — спросил он. — И? — У кентавра вес смещён на передние ноги сильнее, чем у лошади, — ответила за сестру Анька. — Это ещё дополнительно ускоряет ротацию. — Что ускоряет? Девушки переглянулись. — Дай ноут, — потребовала сестра. — Ещё чего, — фыркнула Анька. — Я тебе не Кай, чтобы гаджеты подавать. Волк, услышав своё имя, поднял голову. — Где ноут? — примирительно спросил Лёшка. — Я принесу, если надо. Сестра махнула рукой. — Сиди, — бросила она. — Чай пей. Она спрыгнула с дивана и удалилась куда-то, шлёпая по полу босыми ногами. За стенкой послышалась возня, потом ругань. Что-то упало, покатилось, было поймано и упало снова. Наконец она вернулась, таща под мышкой ноутбук, который, как Лёшка теперь знал, был на самом деле портативным сервером. Весил больше четырёх килограммов, корпус имел металлический и при необходимости мог послужить весомым аргументом в драке. — Смотри, — заявила сестра, пихая ему под нос чёрно-белое изображение каких-то костей. — Вот стенка копытной капсулы. — Это же гвоздь, — удивился Лёшка. — Он к ней приклеен, чтобы видно было. Короче, это стенка. А это — копытная кость, точнее, то, что от неё осталось. Она ткнула в следующий слайд. — Здесь белые линии показывают край копытной кости. А красные — то место, где он должен быть. Разницу видишь? — Ну, не совпадает, — признал Лёшка. — Не совпадает — это очень мягко сказано. Видишь, копытная кость как бы повёрнута остриём вниз и давит на подошву? Это и есть ротация. Сильная ротация. — И откуда это взялось? — При сильном воспалении копытная кость отделяется от листочкового слоя, на котором держится, — пояснила Анька, подойдя ближе. — И начинает вот таким манером поворачиваться в копыте под весом тушки сверху и тягой сухожилия снизу. Чем больше нагрузка, тем сильнее она поворачивается. Чем больше угол ротации, тем сильнее край копытной кости давит на подошву. Чем сильнее давит, тем дольше длится воспаление. Замкнутый круг. Лёшка облизнул ставшие вдруг очень сухими губы. — И что с этим делать? — спросил он тихо. — Её можно как-то… Ну, развернуть обратно? Он посмотрел на сестру. Та покачала головой. — Уже нельзя, слишком поздно. И осенью уже было поздно. Такие изменения не происходят за день-два, даже за недели не происходят. Видишь, край копытной кости скруглён и кажется прозрачным? Это лизис. Гной словно растворяет ткани. Этот процесс длится не неделями, а месяцами, если не годами. С ним не поделаешь уже ничего, новая кость не вырастет. Лёшка слушал, чувствуя, как внутри поворачивается огромный ледяной ком. Смысл понятия «газонокосилка» открывался перед ним во всей своей сомнительной красе. Всё тепло и спокойствие гостиной показались ему вдруг какими-то наигранными и фальшивыми. Какое это могло иметь значение теперь, когда вот такое происходит прямо у него на глазах и с этим ничего нельзя поделать? Сестра посмотрела на него, покачала головой и перелистнула слайд. — Вот это правый перед. Здесь ротация меньше и кость почти не затронута лизисом. Пока что. — В общем, — медленно проговорил Лёшка, — это нельзя вылечить? — Вылечить нельзя, — подтвердила Анька. — Обратить процесс нельзя. Замедлить можно. Можно даже полностью остановить, если повезёт. Но бегать он уже никогда не будет. — Лошадей с таким углом ротации обычно усыпляют, — тихо сказала сестра. Лёшка уставился на неё с ужасом. Если уж Ленка заговорила про усыпление… — Почему? — Потому что это постоянная боль, — пояснила она. — Жуткая боль. Когда кость давит на воспалённый листочковый слой, больно даже просто стоять. Лошади ложатся, от лежания образуются пролежни, атрофируются мышцы. Это уже не жизнь, а существование. — Он никогда не говорил, — пробормотал Лёшка. — Никогда не говорил, что ему так больно. Анька наградила его взглядом, от которого становилось не по себе. — А ты спрашивал? — Спрашивал! — возмутился Лёшка. Спрашивал же? Он попытался вспомнить, когда задавал этот вопрос в последний раз, и не смог. Но спрашивал точно. Не мог не спросить. — С подковами ему, вроде, легче, — добавил он наконец без особой уверенности. После этих проклятых рентгенов и новых откровений он уже ни в чём не был до конца уверен. Сестра потянулась вперёд и захлопнула крышку ноута. — Хорошо, если так, — сказала она серьёзно. — И хорошо, всё же, что он — не лошадь, и у него есть в жизни другие интересы, кроме беготни по степям. Но тебе всё-таки придётся ему рассказать. Повисла пауза. Тишину нарушало только глухое тарахтение кошки на спинке кресла. — Что рассказать? — тупо спросил Лёшка. Сестра вздохнула. — Всё рассказать. И про снимки, и про прогноз Илоновой. И сказать ему это должен ты. — Почему я? Девушки переглянулись. Анька сцепила пальцы в замок и с хрустом потянулась. — Как бы тебе это объяснить… — протянула она. — Видишь ли, есть элементарные представления об этике. Врач должен сказать, какой грёбаный звездец ожидает пациента, либо ему самому, либо его близким, а те уже пусть думают, как объяснить бедняге, отчего тот скопытится. Мы в этой цепочке вроде как посторонние. — Но вы же всё равно знаете, — возразил Лёшка. — Ага, знаем. И ты знаешь. И, если скажем мы, получится, что ты знал, но молчал. Как-то нехорошо выходит, что самый близкий человек в такой ситуации сидит и отмалчивается, да? Лёшка моргнул. — Это я-то самый близкий? — Я тебе больше скажу, — заметила вдруг сестра. — У него, кроме тебя, никого, в общем-то, и нет. — Есть, — неуверенно возразил Лёшка. Сестра приподняла бровь. — М-да? И кто? Лёшка открыл рот, чтобы сказать, кто. И закрыл. Сказать, как выяснилось, было нечего — он и правда не знал, кто же. Семьи у кентавра не было, тот об этом говорил. Но кто-то же был? Не могло никого не быть. — Ну… Друзья, — пробормотал Лёшка наконец. Сестра оглянулась вокруг с таким видом, словно ожидала увидеть в гостиной табун кентавров. — Да? И где они, эти друзья? — Где-то, — буркнул Лёшка. — Откуда я знаю? Где-нибудь есть. Пишет же он кому-то. Сестра покачала головой. — Лёх, ты включи воображение наконец. Вот у тебя есть друзья? Допустим, мы с Анькой. Представь, ты оказался где-то далеко, в другой стране, и там заболел. Тяжело, может быть, даже смертельно. И поделился этим с нами, мы же друзья. Что мы сделаем? Будем писать тебе в телегу, мол, ты там держись, здоровья, хорошего настроения? — Нет, конечно! — возмутился Лёшка. — Вы приедете, наверное. Ну, или меня постараетесь забрать. Или ещё что-нибудь… Он замолчал, понимая, что сестра, как обычно, права. Гесиода никто не искал и помочь не пытался. Или просто не знал никто, он же гордая зараза, будет молчать, пока хвост не отвалится, или… Ну, или. — Может, у них не принято, — предположил он неуверенно. — У них принято, — мрачно отозвалась Анька. — Чужаки друг друга на ленточки порвать могут, но табун за своих горой стоит. — Насколько я помню, его и табун в лесу не принял, — добавила сестра. — Что бы там ни случилось, он одиночка. Я не говорю, что это плохо, но одиночки долго не живут. Лёшка молчал, глядя на язычки фальшивого огня в камине. — Короче, — сказал он в конце концов, — я должен ему рассказать, что он навсегда останется инвалидом. Так, что ли? Он посмотрел на сестру. Та пожала плечами. — В принципе, ты можешь ему не говорить. Но молчать о таком всю жизнь сложнее, чем сказать один раз. Я это знаю, и ты знаешь. Лёшка вздохнул. Да, они-то знали. Волк, лежавший на полу возле кресла, потянулся и зевнул, раззявив во всю ширь огромную пасть с клыками, способными без труда перемолоть человеческую руку. Или ногу. Или ещё какую нужную часть тела. Это выглядело бы жутко, не знай Лёшка, что наивный щенок Кай человека способен разве что зализать до обморока. Но то человека. С некоторыми другими существами волк церемонился гораздо меньше. Наклонившись, Лёшка потрепал за ушами лобастую волчью башку. Кай зевнул снова и лизнул ему ладонь горячим языком. — Ну, в общем я всё понял, — сообщил Лёшка волку, хотя обращался, конечно, к сестре. — И пойду, наверное. Поздно уже. Анька хмыкнула. — Восемь вечера. — Поздно, — повторил Лёшка. — Мне ещё ехать сколько. Если притащусь среди ночи, Гес мне весь мозг сожрёт. — И не наестся, — прокомментировала Анька. — Он волнуется, когда я по этой дороге ночью езжу, — почти извиняясь, пояснил Лёшка. Сестра подошла к нему и тронула за плечо. — Я тоже волнуюсь, — сказала она. — Будь осторожен. Пожалуйста, Лёх. Просто постарайся никуда не лезть. — Кто бы говорил, — пробормотал Лёшка, но в душе ему стало как-то неловко. Ленка, выходит, тоже за него беспокоилась. Хотя сама всё время лезла в такие передряги, какие ему бы во сне не привиделись. А вот поди ж ты. Он допил чай и вышел во двор, где зима упорно отбивала у весны недавно захваченные позиции и почти уже отбила. Поёжился, натянул капюшон, прячась от летящего в лицо снега, и двинулся к машине, тщательно выбирая, куда ставить ноги. Требовательно пискнул телефон. «В 21:30 курьер, — светилось на экране. — Успеешь?» Лёшка вздохнул и написал, что да, успеет. А потом, подумав, добавил, что хватит уже гонять курьеров в эту глухомань. И что какого-нибудь они однажды найдут в озере. Кентавр возразил, что нет, как раз в этом озере курьера никогда будет не найти, он сгинет бесследно. Лёшка посмеялся и завёл мотор. Узкая дорога долго шла через поля, а в паре километров от посёлка вдруг поворачивала под прямым углом. Ни освещения, ни отбойника на повороте не было, а сразу за ним в каком-то десятке-другом метров игриво сверкало бликами на водной глади небольшое озеро. Лучше ловушки для пьяных дачников придумать было нельзя. Всё, чем местные власти догадались обезопасить поворот, — это пара стрелок и земляной вал, который легковушка на небольшой скорости перелететь не могла. А вот тяжёлый паркетник перелетал ещё как, Лёшка уже имел возможность в этом убедиться. Озеро было вроде бы неглубокое, и машины, которые туда улетали, обычно поднимали на другой день без проблем. А вот водителей — не всегда. Вернее, находили живыми только тех, кто кувыркнулся через вал до полуночи или после семи утра. А вот улетевших ночью живыми больше не видели. Либо находили тело, пренебрегшее ремнём безопасности, либо не находили никогда. Лёшка бы никогда об этом не узнал, если б не Гесиодова занудность в некоторых вещах. Он-то просто ляпнул, увидев этот поворот, что интересно, мол, сколько машин отсюда уходит в свободное плаванье. Ему и в голову не могло прийти, что кентавр поднимет все новости и соберёт статистику за последние тридцать лет. А потом, найдя закономерность, ещё составит график и обнаружит связь между выживанием водителей и временем полёта. «В эти семь часов ты домой не ездишь, — подвёл он черту, пока озадаченный Лёшка хлопал глазами, пытаясь понять, что всё это значит. — От дома — сколько угодно, но сюда — нет». «Ну а если я просто поворачивать аккуратно буду и не улечу?» — предложил Лёшка, но идея не встретила никакого понимания. «По статистике, — заявил кентавр, перестраивая свой график, — в это время и улетают втрое чаще». «Конечно, темно же». «Я не знаю, что не так с этим поворотом, но знаю, что мы не будем это проверять на себе, — отрезал кентавр. — Самое время назвать меня параноиком». Лёшка, подумав, параноиком его, конечно, назвал, но задумался. И в поворот входил аккуратно. Любопытство разбирало, но в озеро ему не хотелось. Мокрый снег летел прямо в лобовое стекло, и, отмахиваясь от метели дворниками, Лёшка всё вспоминал кордон и Михалыча, который весну любил. Любил даже в самых мерзких её проявлениях, вроде вот этой мартовской метели. Говорил, что это прекрасное время — когда природа пробуждается от зимнего сна. Лёшка всей этой егерской романтики не разделял. По его мнению, это было как раз то время, когда природа не просыпается, а, матерясь в подушку, переставляет будильник на попозже. Поворот он проехал аккуратно, как и все последующие повороты, которые были немногим лучше, разве что коварное озеро за ними не таилось. Ничего особенного не произошло. Машина слушалась руля, узкая полоска асфальта посреди поля блестела в свете фар, сбоку возвышался припорошенный снегом вал. Всё как всегда. Курьера он поймал почти на пороге, за минуту, наверное, до того, как тот начал бы звонить с требованием открыть калитку, а Гесиод — разыгрывать сцену «не успеваю приехать, оставьте под ковриком». Тем более что под коврик три коробки и огромный пакет точно не влезли бы. Лёшка только вздохнул, узрев это хозяйство — к манере кентавра обносить интернет-магазины под распродажу он уже почти привык, но только почти. Потом посмотрел на часы — ровно девять. — Вот сейчас никак не полдесятого, — попенял он курьеру, сгребая коробки. — Навигатор столько показал, — вяло возразил тот. Лёшка вздохнул снова, подмахнул, не глядя, все бумажки, посоветовал курьеру быть осторожней на повороте и потащил покупки домой. Кентавр нашёлся, конечно, в гараже. Развалился в углу на мешках с флисовой сечкой, вытянув чёрные ноги и подтащив к себе поближе ноутбук. Лёшка окинул взглядом эту печальную картину, поставил коробки на пол, застеленный пористой резиной, и строго поинтересовался: — Опять валяешься? Непохоже было, чтобы Гесиод устыдился, но, по крайней мере, ноги он под себя подобрал и принял более вертикальную позу. Ноутбук, впрочем, не закрыл. — Уже вечер, — сообщил он таким тоном, словно это его полностью оправдывало. Лёшка покачал головой. Злиться на кентавра было совершенно невозможно. — А с утра было ещё рано, ага, — проворчал он. — Ты вставал вообще? — Да. — А на улицу выходил? Гесиод пожал плечами. — А надо было? Тут Лёшка насторожился. Выйти из гаража кентавр должен был обязательно, как минимум — покурить, потому что насчёт курения под крышей у них был строгий договор. Ну, или он бросить решил. — Курьер всё же добрался живым, как я вижу, — прервал его размышления Гесиод. — Притащился на полчаса раньше, паразит, — подтвердил Лёшка, вручая ему пакет. — Что ты там накупил опять? — Всякое, — туманно отозвался кентавр. — Ты же видел, когда в получении расписывался. — Я эту ерунду читаю, что ли? — Не читаешь. А стоило бы, — Гесиод выудил из недр пакета обувную коробку и протянул её Лёшке. — Это твоё. — Это что? — Открой. В коробке оказались беговые кроссовки ядрёно-жёлтого цвета. Лёшка уставился на них во все глаза. Точно так же, как пялился пару дней назад на сайте с экипировкой, пока не посмотрел на ценник и не решил, что лучше не надо. И не так уж они и нужны, и ещё сестра опять скажет что-нибудь про цвет взбесившейся канарейки… Но кентавру пожаловался, подумав, что тот поймёт. Он и понял, но слишком буквально. — Э-э… Спасибо, — пробормотал Лёшка, чувствуя, как кровь приливает к ушам. Гесиод слегка улыбнулся. — Пожалуйста. — Ну я правда не знаю, что ещё сказать, — сознался Лёшка. — Ты видел, сколько они стоят? — Конечно, я же платил. — Да крыло от самолёта дешевле! — У тебя недостоверная информация о расценках на детали летательных аппаратов, — безмятежно отозвался кентавр, явно довольный выражением Лёшкиной рожи. — У меня есть деньги. — Откуда? — От заказчиков. Я же работаю. Лёшка насупился. Не впервые уже за последние пару месяцев у него возникло ощущение, что кентавр чего-то насчёт своей работы недоговаривает. В голову опять полезли самые неприятные подозрения. Надо было как-то прояснить уже этот момент, но подобрать слова, чтобы сделать это аккуратно, не получалось. Лёшка решил начать издалека. — А эта твоя работа, — протянул он, — она вообще, ну, честная? Гесиод усмехнулся. — Абсолютно. — А законная? — Вот с этим сложнее, — признался кентавр. — А блокировать ресурсы пачками вопреки собственной Конституции, как делают власти твоей страны, — законно? — А причём тут Конституция? — удивился Лёшка. — Свобода слова. Как обычно, суровость законов компенсируется необязательностью их соблюдения, — Гесиод пожал плечами. — Ты и сам постоянно нарушаешь закон. Когда качаешь фильмы с торрентов, когда переходишь улицу на красный свет или когда ездишь без огнетушителя в багажнике. Чувствуешь ты себя при этом преступником? — Ну… Нет. — Тогда и насчёт моей незаконной деятельности можешь не беспокоиться, — заключил кентавр. — Я не ворую деньги с чужих карт, не краду документы и не распиливаю бюджет. Лёшка покачал головой. Вроде бы вопрос прояснили, но спокойнее от этого ему почему-то не стало. — Ты кроссовки примерь, — миролюбиво посоветовал Гесиод, вытаскивая из пакета другие коробки, поменьше. Лёшка примерил. Сидели кроссовки как родные. Теперь ещё снег бы сошёл, чтобы бегать было не так противно. От этой мысли по спине вдруг продрал холодок. Он-то побежит, а вот кентавр — нет. «Тебе всё-таки придётся ему рассказать», — прозвучал в ушах Ленкин голос. А как ему расскажешь? «Эй, Гес, спасибо за подарок, кстати, тут пришли рентгены — ты на всю жизнь останешься инвалидом, но ты не переживай, у тебя же комп есть»? Ежу понятно, что так нельзя, но ничего другого Лёшке в голову упорно не шло. Как вообще говорить о таких вещах? Должны быть какие-то правила, что ли. Так ничего и не придумав, он решил, что скажет позже. Завтра, например. Может быть, к тому времени что-нибудь придумается. Умные мысли всегда приходят с опозданием. — Отвёртку кинешь? — спросил Гесиод, кивая на стол. Пока Лёшка путался в своих размышлениях, он успел перевернуть ноутбук и теперь явно собирался разобрать его по винтикам. Опять. «А ты сам встань и возьми», — подумал Лёшка, но тут же понял, что никогда этого не скажет. Просто потому что не сможет. Он посмотрел на передние копыта Гесиода, подкованные на странной формы подковы с железным клином, закрывающим стрелку. Сердцевидные, как это называлось. Копыта уже порядочно отросли, хотя перековка, вроде, была не так давно. Отвёртку Лёшка нашёл на столе, вернее, столешнице, висящей как раз на такой высоте, что кентавр мог бы за ней работать стоя. Если бы хотел. Он попытался припомнить, как часто в последнее время видел Гесиода стоящим у стола. Выходило, что за этот месяц раза полтора. «Если бы ему было больно, он бы мне сказал, — успокоил себя Лёшка. А потом честно добавил: — Наверное». — Гес, — позвал он. Кентавр на мгновение оторвался от своего занятия и поднял на него взгляд. — Что? — Тебе больно? Ну, я имею в виду, сильнее, чем всегда? Гесиод медленно покачал головой. — Нет. — Точно? — Точно. Всё в порядке, — заверил Гесиод, глядя так убедительно, что Лёшка почувствовал себя идиотом. Зачем пристал, спрашивается? Не хочет кентавр вставать и не встаёт, имеет право. Кому-то нравится на диване лежать, кому-то на мешках, подумаешь. Разумное существо всё же, захочет — встанет, захочет — вообще уйдёт. Здесь Лёшке стало грустно, потому что кентавр действительно имел полное право уйти когда и куда угодно, никто бы его удерживать не стал. А тот, кто попытался, получил бы в табло от Лёшки лично. Но от мысли, что Гесиод в один прекрасный день действительно простится и уйдёт в никуда, на душе делалось холодно и пусто. Держать его Лёшка не стал бы, да. А вот отпускать не хотелось. Очень сильно не хотелось. — Я имею в виду, — начал он, пытаясь объяснить кентавру, а больше — самому себе природу собственного идиотизма, — если будет не в порядке, ты же скажешь? Не будешь ждать, пока ноги отвалятся? Гесиод слегка усмехнулся. — Нет. Не буду. — Ну и хорошо, — заключил повеселевший Лёшка. — А в остальных коробках, кстати, что? Гесиод в ответ сделал приглашающий жест — мол, посмотри. Лёшка с готовностью посмотрел. — А это что за гробина? — Это корпус, — пояснил кентавр тоном, в котором явно слышалось, насколько происходящее его развлекает. — Ты же не будешь комп в тумбочке собирать. Лёшка посмотрел на него озадаченно. — Почему я? — Любишь на танке кататься — люби и железо собирать, — назидательно произнёс Гесиод. — А может, ты? Я в этом ничего не понимаю. — Если не будешь этим заниматься — и не поймёшь, — отрезал кентавр. — Давай, ты собираешь — я смотрю, комментирую и переделываю, как надо. — А, ну так ладно, — согласился успокоенный Лёшка. — А чайник тебе зачем? — Какой ещё чайник? — Вот чайник, — Лёшка показал на вторую по размеру коробку. — Для работы необходим вай-фай, управление со смартфона… Чем в чайнике надо управлять со смартфона? Он кнопкой не включается, что ли? От удивления кентавр даже отложил свой ноутбук, от которого уже успел что-то отвинтить. — Лёш, я не заказывал никаких чайников. Тем более подключающихся к вай-фаю. — Но курьер мне его отдал! — возмутился Лёшка. — Ты смотрел, за сколько позиций расписываешься? А коробок сколько? — Да не смотрел я, — пробурчал Лёшка. — Откуда я знаю, что ты там набрал? Гесиод тяжело вздохнул. — Да, проблема. — А делать-то что? — С чайником — ничего, — ровно отозвался кентавр. — Курьер спохватится и позвонит, а чайник есть не просит. А вот чьё-то неумение смотреть, за что он расписывается — это проблема. Лёшка смущённо уставился в пол. — Ну, в следующий раз буду смотреть, — пообещал он. Запинал коробку с чайником в угол и отправился собирать свой конструктор. С компом он провозился до полуночи, в результате поставив кулер вверх ногами. Гесиод беззлобно высказался на тему золотых рук, растущих из задницы, но помогать чем-то кроме доброго совета отказался наотрез. Лёшка повздыхал и твёрдо решил всё исправить завтра. Золотые или нет, но его руки для молотка и перфоратора как-то лучше подходили, чем для тонкой отвёртки. Полусобранный системник так и остался стоять в углу, рядом с забытым чайником.