2.
12 ноября 2021 г., 10:02
В другое время, в другом месте...
— Я тебя здесь не оставлю.
— Оставишь, — усмехнулся Фарбо, повернувшись к нему на мгновение.
Усмешка вышла горькой, а главное — вызвала новый приступ кашля, ещё сильнее предыдущего. Фарбо снова отвернулся, приняв прежнюю позу — вес равномерно распределён по всем четырём ногам, руки упираются в серый бетон ограждения. Потому что так легче сделать выдох, используя мышцы всего тела, когда давления двух диафрагм уже недостаточно.
Он по-прежнему дышал боками, так, что рёбра глубоко западали, а запальные желоба на золотистых боках проступили глубокими тенями под буграми гипертрофированных мышц. Воздух вырывался из раздутой грудной клетки с резким свистом. Но, по крайней мере, здесь, под открытым небом, он дышал, а не пытался рухнуть и захлебнуться кашлем, как в душном ангаре штрафного изолятора.
— Не оставлю, — повторил Гесиод, переступая передними ногами. — Либо уходим вместе, либо никак.
Копыта болезненно пульсировали после целого дня чеканного шага по бетонным полам. Больше всего на свете сейчас хотелось лечь, вытянуть гудящие от усталости ноги и наконец заснуть. Но оставить Фарбо он не мог — ни навсегда, ни прямо сейчас. Никак.
Солнце медленно опускалось за сопки, бросая красноватые косые лучи на бетонный забор, на котором вместо колючей проволоки возвышались частоколом пики остро заточенной арматуры. На случай, если кто-нибудь из штрафников окажется достаточно прыгучим, чтобы отважиться перемахнуть через двухметровую ограду. В таком свете серебристые волосы и хвост Фарбо казались розоватыми, а на золотистый круп легли рыжие блики.
Гесиоду небо казалось залитым кровью.
— Если не уйдём… — Фарбо сделал несколько рваных вдохов, прежде чем продолжить. — То оба умрём напрасно. И все здесь умрут.
Возразить было нечего. Гесиод молча положил руку другу на спину, с ужасом чувствуя, как содрогается его тело при каждом вдохе.
Из штрафного изолятора кентавры, чей индекс благонадёжности упал ниже нуля, часто не возвращались. Для кого-то сочетание скудной кормёжки и многочасового шагания по кругу под коммунистические лозунги становилось фатальным, кто-то не выдерживал постоянного давления потолка над головой. Кентавры, родившиеся и выросшие в степи, до панических атак боятся не увидеть неба. Самоубийства здесь были обычным делом, никто им не препятствовал. Тела просто увозили прочь.
Гесиод отдавал себе отчёт в том, насколько ему легче. Они с Фарбо не боялись ни замкнутых пространств, ни скандирования лозунгов на чужом языке, которые легко было представить просто случайным набором звуков, не вдумываясь в смысл. Наречия степных кентавров были тоновыми языками, плохо понятными людям, но официальным китайским местные владели всё же лучше, чем два чужака-европейца.
Но изолятор всё же нашёл на них управу. Гесиода подвели больные ноги, Фарбо — гуляющая по баракам инфекция. Кашель перешёл в обструктивный бронхит, ставший хроническим. Тяжелый диагноз для кого угодно, но для кентавра — практически приговор.
Спасательная — разведывательная, поправил сам себя Гесиод, — миссия превратилась в операцию по спасению из концлагеря самих себя. Которой не суждено было закончиться успешно.
Фарбо ещё пытался делать вид, будто не понимает, что для него всё кончено. Шутил, смеялся, когда мог, говорил, что ещё не всё потеряно. Продолжал сочинять стихи, хотя больше их не записывал — в штрафном изоляторе запрещалось иметь при себе ручку и бумагу. Но Фарбо нашёл выход, по ночам диктуя стихи Гесиоду — у тебя же хорошая память, ты запомнишь, не маши хвостом, я знаю, что запомнишь, слушай…
Он пытался делать вид, но знал, что обречён. Без лекарств, без квалифицированной помощи он сгорел, как спичка, за считанные недели.
Когда он начал падать, задыхаясь, на бетонный пол, Гесиоду разрешили вытащить его на свежий воздух. Отдышаться, как сказали охранники. На деле же — в последний раз увидеть небо, это понимали все кентавры.
Только вот Фарбо было плевать на небо. Он упорно смотрел на Гесиода.
— Пообещай мне… — он перевёл дыхание, — что не умрёшь здесь. Что сбежишь.
Они говорили на польском — русский язык кто-то из охранников ещё мог знать, а вот польский они гарантированно не понимали.
Гесиод подошёл вплотную, прижимаясь боком, и обнял друга за плечи.
— Обещай, — упрямо повторил Фарбо.
— Я здесь не умру, — сказал Гесиод. — Обещаю.
И, подумав, добавил:
— Но тебя я не брошу.
Фарбо умер через пять дней от отёка лёгких, который никто не мог, да и не пытался купировать.
Через две недели Гесиод сбежал.
