Хрен с ним

Сергей Разумовский бережно прижимал к себе любимого мужчину, обхватившего его в горячие объятия и склонившего голову к нему на плечо. Не обращая внимания на то, как раскалывалась замотанная бинтами голова, Сережа чувствовал себя самым счастливым человеком как минимум в Петербурге, с твердой уверенностью в том, что нет в эту минуту никого счастливей его и на всей планете. Так он думал ровно до той злополучной секунды, когда к нему пришла мысль, логически проистекающая из только что упоминавшегося в разговоре гипнозе,: «А не мог ли я быть кем-нибудь для чего-то загипнотизирован раньше? В чем точно так же не имел возможности отдавать себе отчет». При мысли об этом мигом стало ужасно холодно, несмотря на жар объятия любимых рук. Значит, мог, точно… Так, безошибочным внутренним чутьем, является истина саперу, за долю секунды до взрыва, но уже после того, как он благополучно наступил на мину. Не было ли в его жизни такого момента, о котором можно сказать, что он, Сергей Разумовский, полностью окуел и ни во что не врубался, пока что-то словно щелкнуло у него в голове, а потом все пошло-поехало, покатилось кувырком в абсолютно противоположном заданной ранее тректории направлении? Было еще как! Как он ни разу не окуевал при столкновении с событиями и личностями, заслуживающими того в несоизмеримо большей степени. Долго перечислять, каких, и не до того сейчас, к тому же. Не иначе как удар по голове поспособствовал тому, чтобы все возвратилось на свои законные места. Когда Олег пришел вытаскивать его из клиники Рубинштейна… Точней, не Олег, а фиг знает кто, до безумия похожий на Игоря Грома, который мало сказать, как сильно ему нравился; некий фиг знает, оказавшийся Олегом Волковым, которого он знал с детства, о чем всего секунду назад Сергей представления не имел! Это было не так, как когда кого-нибудь не сразу удается припомнить или если этот кто-то неузнаваемо изменятся внешне. Напрочь забыть про того, с кем был не разлей вода год за годом? Что взрослый Олег перестал быть похожим на себя мальчиком, а затем юношей, так же нельзя было сказать. — Мужик, а ты кто вообще и откуда взялся? Говорить это Разумовскому, конечно, следовало раньше. Или хоть помалкивать дальше, пока его не пристрелили, как он сам же только что попросил, в случае, если снова начнет себя вести, как помешанный. — Я тот, кто тебя любит, и тот, кого, любишь ты. Гипнотические, неведомо кем намудренные и для чего одурманившие его многострадальную голову, чары развеялись. Сергей не услышал в голосе якобы любимого и любящего человека ни капли живого тепла, одну лишь его имитацию, как в аудиозаписи виртуальных помощников, которых не оспорить. Разумовский выстрелил. Как-то странно, и не только и не столько потому странно, что как из намеком провисевшего всю пьесу на стене ружья. К тому же пальнул он из оказавшегося фактически под рукой вышеупоминаемого им пистолета. Он выстрелил не то в него, не то в себя, прямо в лоб, при всем желании не разберешь, чей именно. Сразу в обе стороны, притом, что так не бывает, если не так и было задумано чьей-то съехавшей с катушек фантазией. Заводской брак тоже вариант. И он стал наконец-то свободным. И он полетел. За спиной развернулись во всю мощь и фантастическую красоту не черные, но темно-синие крылья цвета спокойного ночного летнего неба. Он полетел туда, где его ждал тот, который по-настоящему любил его, и кого действительно любил он сам. А рядом с ним летел так же никем вокруг не замечаемый антикварный мотоцикл солнечно-желтого цвета. Летел и радостно пел во весь гудок «Born To Be Wild», такой же винтаж, как он сам, однако как нельзя лучше подходящий этому случаю. «Восходик» летел в ту же сторону практически случайно, но им с Сережей Разумовским и впрямь было по пути.