Снёфрид

      Очередной новый пасмурный день, начавшийся с лёгкого снегопада и продолжившийся пронизывающим влажным ветром с моря, был настолько похож на все предыдущие, что могло даже показаться, будто они не меняются вовсе. И иногда казалось. Вообще всё, что окружало Карла Мёрка, было привычно, знакомо, предсказуемо и прочно въелось в подсознание.       Будильник звонит в семь, второй – через десять минут, третий срабатывает не всегда, если стоять перед открытым холодильником пять минут, то продукты там всё равно не появятся, в начале девятого на заправке всегда очередь, но раньше он всё равно не успеет, можно даже не пытаться, кофе в забегаловке напротив участка чуть менее отвратный, чем у них в офисе, Маркусу на глаза с утра лучше не попадаться, но удача редко на его стороне, весь рабочий день – это калейдоскоп совершенно одинаковых бумаг и фотографий, но он обязательно закончится, вечером с шефом тем более лучше не встречаться, спиртное в магазинчике через улицу от его дома дешевле, чем в центре.       Что он чувствовал, когда задумывался над этим? Он не задумывался. Ему было совершенно наплевать.       Думать надо было раньше, до того, как его самоуверенность и халатная небрежность стоила одному его напарнику жизни, второму – здоровья, да и для самого Карла едва не стала фатальной. Можно сказать, что ему в этой ситуации повезло больше всех. Если, конечно, считать везением ссылку в захламлённый пыльными, влажными от сырости коробками подвал. Это точно была хитроумная проверка от Маркуса. Справится он или нет, получится ли у него дальше жить и работать как прежде с давящим чувством вины и попранной профессиональной гордостью, сможет ли он противостоять своим демонам, попутно борясь с усилившимся в разы пристрастием к алкоголю. Маркус мог, наверное, даже поставить деньги на то, что не справится. И проиграл бы. Своим «Я не хочу обратно в убойный. Я хочу отдел Кью. Только Асад и я. И секретарша для бумажной работы» Карл перечеркнул все предположения и прогнозы шефа. И этим росчерком, возможно, подписал себе приговор. Или расписался на накладной за доставку будущего по предоплате, как знать.       Он справился, у него получилось, и теперь в их конторе появился новый отдел по расследованию старых, давно забытых, но до сих пор незакрытых дел, а лично у Карла Мёрка – Асад, Роза и Кот. Причём только Кота он выбрал и одобрил лично. И нисколько не раздумывая передал на полное попечение Розы.       Роза получила место в их отделе с лёгкой руки и под личные гарантии Асада. Кому-то нужно было выполнять черновую работу с документацией и отвечать на редкие телефонные звонки, и напарник заверил его, что из всех кандидаток Роза им подходит лучше всех. Карл ни разу не признал это вслух, но он оказался прав даже не на сто, а на сто сорок семь процентов.       Сам же Асад появился в его жизни под раздражающие звуки плохого иностранного рэпа, в ореоле многолетней пыли с папок, со вкусом дрянного кофе. На самом деле, его кофе не был уж настолько плох, вообще был неплох, но если и быть недовольным, то лучше уже всем сразу, чтобы не возникло соблазна искать плюсы в своём совершенно безрадостном положении. Если Асад и стал сразу хорошим напарником, то исключительно для пессимизма и раздражения Карла. Слишком много было в этом человеке энтузиазма, энергии и веры в лучшее. Даже их мрачный, затхлый, едва ли не поросший мхом подвал не казался Асаду тупиком и последней чертой перед окончательным списанием со счетов. Отнюдь. Он даже считал это хорошим стартом для карьеры, мотивируя это тем, что для человека, который больше года штамповал все эти бумаги в архиве, это вполне приличная работа. Приличная работа. Карл бы, наверное, даже посмеялся, если бы давно не забыл, как это делается.       Но, как ни странно, им удалось сработаться уже на первом же совместном деле. Неизвестно, стало ли причиной этого то, что Карл постепенно начал успокаиваться, привыкать к новым реалиям, теряя свою броню из меланхолии и обречённости, или же то, что Асад перестал предпринимать попытки показать ему светлые стороны этой жизни, но они определённо смогли ужиться на одной – к слову сказать, довольно тесной – территории. А ужиться, да хотя бы просто находиться, на одной территории с Карлом Мёрком – это дорогого стоило, и было дано далеко не каждому.       Обычно почти все их собеседники, с которыми они пересекались впервые, чтобы задать вопросы, всплывающие через года из старых потрёпанных документов, первые минуты знакомства косились на Асада с недоверием и опаской, но после непродолжительной беседы с Карлом, эти же собеседники начинали поглядывать на Асада уже с надеждой и немой мольбой во взгляде: "Пожалуйста, офицер, успокойте своего коллегу". Как же быстро они понимали, что ошибались, испытывая предубеждения к Асаду за его внешность, Карл определённо пугал людей сильнее своей сутью.       Вероятно, именно это повлияло на то, что жена Карла сейчас именовалась бывшей. Она навестила его в госпитале всего несколько раз, в последний – чтобы сообщить, что подала на развод. А их первый и последний телефонный разговор после его выписки закончился словами: «Не звони мне больше». От неё у Карла почти ничего не осталось, кроме её сына Йеспера, который иногда, по старой привычке и без предупреждения, заявлялся на неопределённое время пожить в доме у отчима, пусть уже и бывшего. Карл не возражал. Кажется, с Йеспером у них были неплохие отношения. Возможно потому, что они почти не пересекались, даже живя под одной крышей. В этом, очевидно, и заключался секрет успешного сосуществования Карла с социумом – как можно реже контактировать с окружающими.       Но у этой аксиомы неожиданно нашлось ещё одно исключение. Тот, кто по долгу службы вынужден был находиться с Карлом большую часть дня, и кого это, как ни странно, не тяготило, кто подошёл слишком близко – ближе, чем сам Карл хотел бы кого-либо подпустить – и, несмотря на это, не побоялся остаться рядом. А стоило бы, ведь Карл Мёрк – это болото похлеще Кёльбьерга – так однажды выразилась его бывшая жена – сам обрастал ряской и любого, кто оказывался рядом, затягивал в свою беспросветную трясину рефлексии, социопатии и пессимизма. Но Асад не видел знаменитых датских болот, не знал про их коварство, поэтому не раздумывая обосновался рядом с одним из них, принявших человеческое обличье. Он, занимавший непрезентабельную должность в архиве, получил мизерный шанс пробиться вверх по служебной лестнице, попав в отдел Кью, являющегося для любого полицейского с опытом синонимом скорой отставки и финала карьеры. Для любого полицейского с опытом, но не для Асада. Он правда мог взять здесь неплохой старт и выбиться в люди, но на первом же своём деле он предпочёл карьерным перспективам веру в Карла и его сомнительную интуицию. И во втором деле. И в последующих. Что мешало Асаду рассуждать рационально, действовать согласно уставу и букве закона? Кто мешал?       К хорошему быстро привыкаешь, но было бы лукавством заявить, что фраза «Разве я прошу тебя помочь проникнуть в дом Ульрика? Я сам справлюсь» была сказана Карлом всерьёз. Он почти был уверен, что Асад пойдёт с ним даже туда, куда штатный устав им запрещал. Он на это надеялся. Привыкнуть доверять, рассчитывать на кого-то рядом с собой было довольно необычно. Но неожиданно получилось.       Повидавший на своём веку более чем достаточно, Карл ни во что не верил уже давно, иногда даже в то, что для него наступит завтрашний день, но почему-то в той больничной подсобке, из-за угла глядя на молящегося Асада в отсветах тусклых лучей вечернего солнца, он сам был готов уверовать искренне и самозабвенно. И даже не в Высший разум над ними, а хотя бы в то, что существует что-то, на что можно надеяться даже в самой безвыходной ситуации. Как человек, чудом избежавший смерти. Как человек, которому чудо явилось в самый безнадёжный момент, в образе его напарника.       Наверное, правда стоило уже начинать во что-то верить, потому что за всё приходится платить, желательно – той же монетой, для сохранения траектории колеса судьбы. В клинике Курта Вада, отчаянно умоляя Асада продержаться ещё хоть немного, продолжать дышать, уверяя его в том, что ранение не очень серьёзное, понимая, что Асад его сейчас уже не слышит, Карл не задумывался о том, какая роль отведена ему в жизни его напарника, он просто надеялся, что скорая уже приехала. Он всё продолжал повторять, что с ним, что рядом... возможно, надо было говорить всё это раньше, вместо постоянного "Я справлюсь один", возможно, уже поздно. Но Карл в тот момент верил, как религиозный фанатик, истово верил в то, что не поздно, что лучше сейчас, чем никогда.       И их роли снова поменялись в зеркальном отражении – теперь уже Карл дежурил в больничной палате рядом с неприходящим в себя напарником, пытался успокоить Розу, перешёл на полностью кофеиновый рацион, смирившись с вернувшимся тремором руки.       Врачи даже попробовали отправить его домой в первый вечер, всё же он не был пациенту ни близким родственником, ни официальным доверенным лицом, но лицо самого Карла в тот момент, наверное, слишком красноречиво выражало его отношение к врачебным рекомендациям. В конце концов, от него отстали и ночевать он перебрался уже в палату, потому что в опустевшем к вечеру больничном коридоре разгулялись нешуточные сквозняки и едва ли было теплее, чем на улице. Но даже позднеосенний Копенгаген вряд ли когда-то ощущал на себе ту вьюгу, что выхолаживала всё в душе самого Карла.       Примерно на второй день персонал настолько смирился с его молчаливым хмурым присутствием поблизости, что на него даже перестали недовольно коситься и просить выйти из палаты. Может быть, не хотели лишний раз связываться, а возможно, понимали, что именно сейчас всё зависит уже не только от их усилий и профессионализма. Даже самые лучшие врачи, теоретики и практики от науки, пока не могут объяснить, как именно присутствие близкого человека, искренне и терпеливо ждущего по эту сторону кризов и ком, помогает безнадёжному, казалось бы, пациенту зацепиться за хрупкую кромку и в итоге выкарабкаться. Но фактам порой не нужна доказательная база, они просто существуют, и упрямо формируют статистику, поэтому таких вот отчаянно ожидающих посетителей, вопреки протоколам и предписаниям, и не гонят от тех, кто держится за их веру и их просьбы.       Изредка, особенно ближе к ночи, когда становилось особенно страшно, Карл даже пытался развлекать Асада, всё ещё его не слышащего, мало помогающими им обоим разговорами. То ли от нервного напряжения, усугублявшимся беспристрастным писком приборов, который был единственным звуком, разбавлявшим холодящую изнутри тишину палаты, то ли от зашкаливающей концентрации кофе в крови, Карл поймал себя на мысли, что, наверное, даже помолился бы. Если бы знал кому и как.       Но порыв, видимо, был засчитан за попытку, потому что Асад пришёл в себя примерно в тот момент, когда Карл уже перестал чувствовать разницу между кроватью и больничными стульями, и почти выучил наизусть меню местного кафетерия.       И отчего-то всё, что хотелось сказать, что готовилось и репетировалось несколько дней, что в краткие моменты абсолютного отчаяния даже произносилось здесь вслух, показалось лишним и неловким. Карл поздравил Асада с тем, что он смог справиться и пройти через криз, пожелал скорейшего выздоровления и пообещал приехать завтра утром. Да, теперь всё снова хорошо, всё будет как прежде.       Нет, как прежде больше не будет. Именно эта мысль останавливает за шаг от двери палаты. Как прежде не будет, потому что это было последнее дело Асада в их отделе. Такие проводы он, наверняка, не забудет ещё долго, но факт остаётся фактом. Отдел мошенничества и финансовых преступлений – это престижно. И потом, это настоящая работа, не то что их архивная пыль. Почти такая же настоящая, как когда-то была у Карла. Асаду давно пора было выбираться из их коморки. И Карл сделал всё возможное, чтобы ему было легче решиться. Для уменьшения физической боли, прочно приклеенный пластырь лучше отрывать одним движением, чтобы облегчить боль душевную хорошие отношения лучше рвать на почве ссоры и злости. Культивировать эту почву Карл умел прекрасно. Так будет лучше в первую очередь для самого Асада. Если бы он захотел остаться сам, Карл бы, конечно, был рад, но он никогда бы ему об этом не сказал, не хватало ещё, чтобы тот остался из чувства солидарности или ещё чего-нибудь подобного. Что же до того, что сам Карл на Асада не злился и его собственная боль где-то глубоко внутри не купировалась…что ж, он переживёт. Не впервой.       Но вся эта замечательно выстроенная стратегия разбилась вдребезги этим выстрелом, прописанный в мозгу алгоритм действий перепутался и потерялся в двоичном коде больничных мониторов. От этого бдения всё в голове затуманилось настолько, что чёткой осталась только одна мысль – он не может отпустить Асада в другой отдел. Просто не может отпустить. Когда -то давно, только в другой больничной палате, дежуря у кровати самого Карла, Асад на вопрос Розы о том, как он умудряется терпеть своего напарника, ответил совершенно серьёзно: "Я - это всё, что у него есть". И да, да, да, это было правдой. Это было чистейшей правдой. Чёрт возьми!       Поэтому, не дойдя до двери всего шаг, Карл возвращается обратно и, замерев у изножья кровати, говорит то, что следовало сказать с самого начала, но чего он бы никогда не сказал в другой ситуации: «Я буду рад, если ты вернёшься к нам, в отдел Кью. Возвращайся».       Лучше поздно, да. Но пока есть, кому это говорить, возможно, он ещё не опоздал.       Карл не пытался скрыть ни срывающего голоса, ни навернувшихся на глаза слёз, он слишком многое скрывал так долго, что едва не лишился того, кому всё это стоило знать.       Никаких обещаний Асад ему не дал, потому что ему сейчас тоже было непросто сказать что-то связное, вместо этого он протянул руку, и Карл, сжимая его пальцы, почувствовал, как утихает дрожь в его собственных. Если бы в их распоряжении было ещё несколько минут, то Карл бы наверняка справился с комом, царапающим горло и отнимающим голос, и сказал ещё что-нибудь из того, что стало для него самого откровением в эти непростые несколько дней. Но как только он со второй попытки сумел набрать в грудь достаточно воздуха, в палату вихрем влетела Роза. Да, вероятность того, что у них всё будет как прежде, стремительно возрастала.       Карл разрешил себе уезжать вечером домой, но каждый день возвращался снова, и в каждый такой визит хотелось поговорить о чём-то более важном, чем гипотетический перевод в другой отдел, но смелости не хватало. Поэтому они с Асадом просто обсуждали последнее дело, первые допросы Курта Вада, пресс-конференцию их шефа, даже про сам этот теоретический перевод не вспоминали. Примерно через неделю таких задушевных встреч врачи, удовлетворённые положительной динамикой пациента, стали всё чаще говорить о скорой выписке. Хорошие новости было решено отметить хорошим, а не местным больничным, кофе. Карл бы с удовольствием разбавил его чем-нибудь покрепче, но достаточно изучил местное меню, чтобы знать, что спиртное в этом заведении отпускалось исключительно в составе медицинских препаратов. Абсолютный победитель рейтинга "Не рекомендую другим". – Если бы ещё разрешали курить, то можно было сказать, что я почти вернулся к нормальной жизни, – нахмурился Асад, печально разглядывая картонный стаканчик из ближайшего кафе. – И насколько сильно твоё желание нарушить предписанный режим? – серьёзно поинтересовался Карл. – В конце коридора есть балкон, а я не встретил никого из персонала, пока шёл к тебе. – Не уверен, что нарушать установленные правила – это хорошая идея. – Как и незаконно проникать в дом к подозреваемому. – Да, как и незаконно проникать в дом к подозреваемому, – рассмеялся Асад, медленно поднимаясь с кровати.       Кроме больничной пижамы у него здесь ничего не было, так что Карл отдал ему свой плащ – не лучшая идея для недавно вышедшего из комы стоять под ледяным ветром в одной футболке – и свои сигареты, конечно же, тоже.       На балконе Асад какое-то время просто стоял, запрокинув голову, вдыхая холодный, пахнущий снегом, влажный воздух полной грудью. Ему даже датская зима нравилась. Что он за человек?!       Карл снова обречённо задумался о том, что выпить сейчас точно бы не помешало, но глубоко затянувшись, он решил поговорить на трезвую голову. И неожиданно почувствовал опьянение от этой решимости. – И что ты надумал? – спросил он, внимательно разглядывая улицу внизу. – По поводу? – поинтересовался Асад, облокачиваясь на перила рядом с ним. – Остаёшься или уходишь?       Вот так. Лучше сразу и открыто, с места в карьер, в омут с головой…Если бы ещё хватило смелости так же открыто спросить и о другом.       Асад неопределённо пожал плечами и снова посмотрел на стаканчик кофе в своей руке. – Пока ничего определённого. Я Маркусу ещё ничего не говорил, да и сам… – Возвращайся, – повторил Карл свою просьбу, перебивая его. – Я определённо не самый лучший коллега и друг. Но всё, что я раньше говорил, было неправдой. Всё, что я говорил до.. – он кивнул в сторону палаты, – я имею в виду. Там я сказал правду. Ты мне нужен. В отделе. И вообще… Понимаешь?       Карл сдался, проиграв своим сомнениям и страхам, и пораженчески опустил голову, глядя в пол. Рука снова начала дрожать, и он не понимал от нервов ли это или озноб от холода, единственная информация, которую сейчас было в состоянии проанализировать его сознание – это то, что Асад пристально смотрит на него. – Не уверен, что понимаю. Ты же помнишь, я неважно знаю датский.       Знакомая шутка и лёгкая улыбка – ответ на вопрос, за эти несколько дней ставший главнее всех вопросов и неразрешимых загадок мироздания. – Ну мне арабский тем более не осилить, – рвано выдохнул Карл. – Хотя уверен, у вас точно найдётся отличная поговорка к теме. – Да, одну подходящую точно знаю.       Асад отставил кофе на перила и подошёл на шаг ближе. Карл с усилием заставил себя поднять голову и посмотреть на напарника. Тот улыбался привычно открыто, но глаза его были очень серьёзными. Их обычный, казалось бы, разговор точно не подразумевал, что смотреть на собеседника можно вот так внимательно и так уверенно, будто здесь сейчас действительно решалось что-то жизненно важное. От промозглой сырости тумана с залива захотелось поёжиться, но следующая фраза Асада на физическом уровне парализовала почти все клетки в организме и, вместе с ними, все внешние ощущения. Правда, Карл не понял из неё ни слова. Но звучала она невероятно красиво и проникновенно. – Я это не повторю, – тихо заметил Карл, стараясь не отводить взгляд. – Тебе и не надо. Я вспомнил поговорку, которая описывает то, что чувствую я сам. – И как переводится? – Одна роза может стать садом. Один человек – целым миром. – Красиво. Розе бы понравилось. – Может быть. Но я говорил о тебе.       Карл почувствовал, как что-то, сдавливающее горло и грудь, что отпустило его неделю назад, вернулось снова. Но теперь не от страха потери, а от…какой-то страх всё равно присутствовал. Страх даже с переводом всё понять неправильно?       Но Асад верно расценил выражение его расширившихся глаз, поэтому положил ладонь ему на щёку и, осторожно проведя подушечкой большого пальца по скуле, пояснил: – Ты и есть этот человек для меня. Я останусь, только если и правда нужен тебе.       Сердце, наверняка, билось так от накопившегося за неделю стресса и переизбытка кофеина, а перед глазами всё расплывалось от усиливающегося тумана. Наверняка. Карл совершенно не знал, что ответить, если вообще помнил, как разговаривать. Именно поэтому, вместо того, чтобы спокойно, уравновешенно и логически расставить все недостающие точки над «і», «å» и заодно «ė», он перечеркнул «ø». За лацкан своего же, временно одолженного, плаща Карл притянул Асада ближе, и, возможно, успел бы задуматься о том, правильно ли поступает, если бы Асад сам не переместил ладонь ему на затылок и не поцеловал его первым.       Карл судорожно, до боли в мышцах, вцепился одной рукой в перила, но эта конвульсивная хватка быстро разжалась под пальцами Асада, которые мягко легли на тыльную сторону ладони. И даже вернувшийся пару дней назад тремор в этой самой руке проходит сразу же, как только она непроизвольно и почти рефлекторно, словно много раз до этого, оказывается в волосах Асада. Удивительно, но у Карла получается не вздрогнуть от неожиданности, когда под спиной внезапно оказывается опора в виде стены. Единственное, что сейчас не получается – открыть глаза. Не в этот раз. Не в этом поцелуе.       Если провести точные статистические расчёты, то можно уверенно приплюсовать одно единогласное решение в их дебатах, и отнять один стаканчик с недопитым кофе, улетевший вниз с балкона. Вполне приемлемый размен, если посудить.

***

      В его доме Асад появляется с пряным вкусом кофе со специями, под всё ещё раздражающие звуки – теперь Карл даже знает, что конкретно французского – рэпа, с осознанием того, что еда бывает не только покупная, с совместным просмотром детективов перед сном и терпким запахом можжевелового геля для душа на соседней половине кровати.       Сложнее всего было сделать изначальный шаг, больше всего времени ушло на подготовку к первому разговору, после него всё оказалось куда проще. Настолько, что Карл даже успел ненадолго удивиться, что ещё не разучился строить отношения. А вот Йеспер почему-то не удивился вовсе.       Он заскочил однажды так же внезапно и без звонка, как и всегда, сказал, что забрать оставшиеся вещи, что-то рассказывал по пути про мать, которая уехала в Гамбург на полгода. Карл даже по привычке спросил, как у неё дела, с удивлением осознавая, насколько же давно он видел и слышал свою бывшую жену, что даже уже почти забыл, как она выглядит. Йеспер добавил каких-то подробностей про Гамбург, а Карл слушал его вполуха, пытаясь сообразить, как объяснить пасынку перемены в собственной жизни. И момент объяснений настал, когда Йеспер с сумкой наперевес внизу лестницы столкнулся с Асадом. Нужно было что-то говорить, но Карл всё ещё не придумал, что именно. – Это Асад. Он….. – начал он было. – Он должен мне пятьдесят крон за ремонт магнитолы, – закончил за него Йеспер, вспоминая их первое давнее знакомство. И окинув многозначительным взглядом Асада в знакомой ему домашней футболке Карла, лишь усмехнулся и махнул рукой: – Ладно, меня ждут. Увидимся. – Счастливо, – пожелал Карл закрывающейся двери.       От его озадаченного, несколько ошарашенного вида Асад лишь рассмеялся и покачал головой, разворачиваясь в сторону кухни. Уже оттуда спросил: – Пошли куда-нибудь поужинаем?       Не то, чтобы Карл считал, что его шок от спонтанных откровенных семейных бесед был настолько велик, что ему требовалась срочная смена обстановки, но верить Асаду на слово он привык намного раньше, чем сам это осознал.       Всё, что окружало Карла Мёрка, было привычно, знакомо, предсказуемо и прочно въелось в подсознание. Будильник звонит в семь, второй обычно сработать не успевает, потому что Асад его выключает, перехватывая руку Карла, которую тот вытягивает машинально, ещё в полусне, и минут десять ещё можно поспать, вжимаясь лицом ему между лопаток и чувствуя биение его сердца под своей ладонью. К тому моменту, когда Карл выходит из душа, кофе уже на столе, и кофе отличный, стоит признать, бадьян ему нравится больше имбиря, а разница между кардамоном и корицей всё ещё слишком тонкая для его понимания. Наблюдение за намазом до сих пор неизъяснимо завораживает и притягивает что-то в глубинных фибрах атеистической души, смотреть лучше всего справа у дверного проёма, но нужно уходить до слов «Алейкум ва рахматуллахи», чтобы Асад не увидел его, когда поворачивает голову. Если стоять перед открытым холодильником пять минут, то всё равно на завтрак будет то, что приготовил Асад, а оригинальный фалафель куда вкуснее рыбных полуфабрикатов и китайского фастфуда. Сигареты Асада и ключи от своей машины или наоборот – совершенно не принципиально, перекочевывают в карман уже автоматически. Кошачий корм в магазинчике через улицу от дома дешевле, чем в центре, поэтому лучше заехать за ним до работы. Маркусу на глаза утром всё ещё лучше не попадаться, особенно когда оба в который раз опоздали, но на недовольство начальника тоже уже привычно наплевать. Роза ожидаемо будет шутить про сохранность окружающей среды благодаря использованию одного автомобиля на двоих. Рабочий день – это калейдоскоп совершенно одинаковых бумаг и фотографий, которые благодаря стараниям Розы и Асада медленно, но верно упорядовачиваются почти до приемлемого состояния. Для подозреваемых и свидетелей, Карл всё так же будет в отрепетированной роли «плохого полицейского», но уж лучше поручить её тому, кто отточил это амплуа до совершенства.       Если повезёт, то вечер застанет дома, а не в разъездах. Асад предсказуемо откажется составлять ему компанию в распитии спиртного, даже если это просто средство для снятия напряжения нервного дня, и пить в одиночку внезапно хочется всё реже, зато на удивление оказывается, что вместе смотреть любой фильм интереснее, даже если привычка комментировать действия следователей на экране никуда не исчезает. Да и если подсчитать беспристрастно, то до конца они досматривают примерно один фильм из пяти.       Не мене знакомо на мгновение непроизвольно перехватывает дыхание, когда ладонь Асада привычно ложится ему на шею, почти властным жестом – почти, потому что оба отлично понимают, что это диктование воли одного обусловлено исключительно обоюдным желанием обоих – притягивая ближе, и совершенно уникальная, присущая только Асаду, неразделимая на отдельные ноты, пряно-хвойная смесь ароматов ощущается буквально на внутренней стороне рецепторов. И Карл достаточно изучил и пропитался этим запахом сам, чтобы поспорить, что дело тут вовсе не в специях и можжевеловом геле. Арабский, как и предполагалось, ему осилить было не дано, поэтому он не понимает того, что шепчет ему Асад в эти моменты, но в этих поцелуях он забывает даже связный датский. И как же хорошо, что необходимость разговаривать и думать на каком бы то ни было языке в такие минуты отпадает полностью, ведь пальцы, почти до боли тянущие за чуть влажные волосы, то ли грубые поцелуи, то ли нежные укусы, глаза, практически сравнявшиеся в цвете из-за одинаково расширившихся зрачков у обоих, объясняют всё намного лучше. Прикосновения губ, сменяющие прикосновения рук, порывистые движения, едва различимый звук имени на последнем запасе воздуха в лёгких – единственная доступная форма диалога, когда даже дышать получается через раз. А красноречивыми утром будут потемневшие следы на шее Карла и покрасневшие отметины на плечах Асада.       Но даже это позже, а пока будильник привычно звонит в семь, и рука Асада пропадает со спины Карла всего на несколько секунд, только для того, чтобы выключить надоедливый девайс, и сразу же вернуться в прежнее положение, обнимая ещё крепче. И к этой знакомой предсказуемости Карлу Мёрку даже не приходится привыкать. Потому что он уже привык.       Что он чувствовал, когда задумывался над этим? Он не задумывался. Просто в одно утро, проснувшись на удивление раньше, и выйдя на лужайку за домом, он неожиданно для себя понимает, что с удовольствием подставляет лицо под первый по-настоящему зимний снег. И что искренне улыбается. Что счастлив.