Смерть Богинки

— Дитя, — прокряхтела старуха, одарив девушку своей мерзкой беззубой улыбкой, — не стой в дверях. В ногах правды не найдешь, уж лучше присядь. В твоем-то положении. Ослепшие глаза ее казались выцветшими, словно душа давным-давно покинула их из-за долгих лет жизни в мрачном доме с прогнившей древесиной и перекошенной крышей. Повсюду догорали свечи, заливая лачугу сиянием настолько тусклым, что от посторонних глаз утаивалось всё, что крылось в ее темных закутках. Недаром местные обходили то место стороной, ведь старуха, чрез дурную молву, разнесшуюся по всей округе, слыла колдуньей. В стенах избы витал смрад старости, воска и чего-то столь зловонного, что в носу свербело, стоило лишь ступить на порог ее логова. Девушка не решалась пройти внутрь проклятого места, но страх, заведший ее так далеко, был куда сильней того, что сковал несчастную по ногам и рукам. Она оглянулась, прежде чем войти внутрь избы, как будто ждала, вдруг кто окликнет ее и не позволит совершить ошибку. Но не было ни единой души вокруг, а ведьма смиренно застыла в ожидании гостьи, скукожившись на стуле, стоявшем у самого дальнего окна лачуги. — Заходи, — поманила рукой колдунья, закашляв так мерзко, что волосы встали дыбом от ее кряхтенья, — бояться здесь стоит лишь помыслов своих, лишь они враги тебе, дитя. Гостья ступила вперед, попутно уворачиваясь от паутин, растянувшихся от потолка до самого пола. Дверь за ней затворилась, отрезав путь назад. Накрыв рот ладонью, она еле сдержала рвотный приступ, проходя мимо котла с чем-то настолько смердящим, что тут же всё полезло наружу. Она почувствовала, как в животе всё задрожало, и ее наконец охватил леденящий страх, что и привел к старой ведьме. — Прошу, — взмолилась несчастная девушка, положив руку себе на живот, — дитя, что в моем чреве… с ним что-то не так! Оно пинает свою мать, словно желает ей зла! Меня мучат кошмары, где оно пожирает меня изнутри. Мое сердце… оно держит его в своей крохотной ладошке. Меня стали преследовать дурные знаки… Грядет нечто ужасное, я ощущаю это всем нутром. Девушка вновь получила легкий удар прямиком в то место, где лежала ее рука, и пришла в ужас, оцепенев. На теле гостьи выступил холодный пот, а по спине пробежали мурашки. Ребенок чувствовал, куда пошла искать помощь его мать, и был недоволен ее решением. — Что-то не так? — протянула ведьма, словно спрашивала саму себя. — Пускай сначала появится на свет, там поглядишь. — Что? Но вы же вещунья… Вам ведомо былое, под силу знать и грядущее! Мне… мне чудится, близка моя кончина! Господь Всевышний… Девушка стала креститься, отпугивая дурные мысли. На что старуха тотчас же свела косматые брови, открыв рот, дабы высунуть язык, словно тот мешал ей говорить. — Не упоминай имя его, — прокряхтела старая ведьма, продолжая то высовывать, то засовывать язык обратно, издавая мерзкие звуки. Гостья, опустив руки, осознала, куда угодила, и задрожала, что зуб на зуб не попадал. — Ты действительно уверена, что хочешь знать то, что ожидает тебя, дитя? За всё придется расплачиваться… — Какова же цена? — с дрожью в голосе произнесла девушка, получив очередной удар, который пришелся по мочевому пузырю, да такой силы, что по ее ногам потекли горячие струи мочи. — Неужели… эти муки не достойная плата за крохотную весточку?.. По щекам горемычной побежали жгучие слезы, обнажив печаль и досаду, таившиеся на сердце ее. Она была так напугана, что была уж и не рада своему приходу. Ей захотелось тотчас развернуться и бежать, забыв о разговоре с ведьмой, как о страшном сне, но старуха, почувствовав сомнения, принялась говорить: — Девочка, — фыркнула она, дернувшись от противного ей слова, — в твоем чреве девочка. Гостья дрогнула, сделав шаг назад. На этот свет она привела трех крепких мальчишек и даже подумать не могла, что следующей может оказаться девочка. Она не сумела скрыть явного расстройства на лице от неожиданной новости, ведь была убеждена, что с девочками в дом приходят одни лишь беды. Так думала и ее собственная мать, воспитавшая дочь в строгости и упреках за то, что та родилась на свет белый. — Вот откуда все эти муки, — сквозь слезы произнесла она, захлебываясь от горя. А ведьма лишь улыбнулась, встав со стула, чтоб пройти к покосившемуся столу. Помимо разбитых банок да склянок, на нём валялся ветхий сор, лесная трава да странные смердящие мешочки, один из которых она подняла своими костлявыми длинными пальцами с полусгнившими когтями. — Я могу избавить тебя от сей муки, дитя, — скривилась старуха в ухмылке, — протяни свою руку, коль отважишься принять мою помощь. С опаской протянула гостья обе руки, и ведьма вложила в ладони ее свой странный дар. От него исходил столь сильный запах гнили, что девушка тут же спрятала его в карман, боясь держать в руках. — Что делать мне с ним? — спросила девушка, протирая ладони о ткань юбки, но запах намертво впитался в кожу ее рук. — Лишь почувствуешь, что пришло время родить тебе, отправляйся тотчас в дремучий лес. Ступай босиком, не обувай ничего на ноги. Ты должна проглотить содержимое мешочка, когда будешь готова. И все твои муки закончатся, дитя. Всё пройдет, как ни в чем и не бывало. Теперь ступай, откуда пришла. Заждались поди дети мать свою непутёвую. Что-то пробежало позади, и, оглянувшись, заметила девушка два светящихся глаза в дальнем темном углу комнаты. Зловещее смотрело на нее оттуда, только и выжидая момента, как бы напасть. Повернувшись к ведьме, гостья не застала ее на прежнем месте, и ощутила, как сердце ушло в пятки. Вмиг побледнев, принялась она пятиться назад да задела банку, которая, упав, разлетелась на мелкие осколки. Несчастная вступила в нечто вязкое, закричав от волны ужаса, пробежавшего по телу. Тут же принявшись бежать к дверям, задела она паутину да завизжала, ведь по ее телу, казалось, проползли с десяток пауков в одночасье. Вылетев словно ошпаренная, понеслась она со всех ног, боясь обернуться назад, чувствуя, что это могло стоить ей жизни. — За всё придется расплачиваться, — прошептала ведьма, когда гостья ее уже скрылась из виду.

***

Стояла одна из тех осенних ночей, когда ветер завывал за окном, склоняя деревья к земле. Всё стонало под гнетом его могучих порывов — так разошелся он в тот поздний час. Холод пробивался сквозь щели, а по оконным ставням тарабанил прерывистый дождь с такой силой, что слышалась в нём мольба. Дети мирно спали на печи, свернувшись калачиком друг подле друга. Мальчишки сопели после насыщенного дня: усталость от игр да веселья свалила их в крепкий сон. Малы они были для помощи по дому и работы в поле, оттого жизнь и казалась им лишь одной бесконечной забавой. Погасив огонь тусклой свечи, мать хотела было лечь на пола́ти, стоявшие возле печи. Муж ее спал с детьми, уткнувшись носом в солому, да похрапывал после тяжелого рабочего дня. Давно они перестали ложиться рядом, а она нуждалась в поддержке и заботе, и чем дальше, тем невыносимей становилось терпеть всё в одиночку. Живот стал таким большим, что она с трудом могла передвигаться по дому, что уж говорить о домашних хлопотах, дававшихся ей испытанием. Не от кого было ждать помощи, ведь муж с раннего утра и до позднего вечера работал в поле. Ее ноги оттекли, а руки казались ватными. Во всем винила она свое дитя, растущее внутри не по дням, а по часам. Украдкой мать провела рукой по животу, тяжело вздохнув. Мешочек, подаренный ведьмой не давал ей покоя, напоминая о себе запахом, что не могла отмыть она с рук своих. Она закопала его под вишней, растущей у крыльца их дома — и сгнила та за сутки. Муж разводил руками, гадая, что могло загубить молодое дерево, а жена лишь молчала, томно вздыхая в ответ. Не успела голова ее коснуться соломы, как по телу выступил холодный пот. Ее кинуло в озноб. Вмиг сделалась она липкой, целые капли градом стекали с висков. Вся одежда стала мокра, словно вместо кровати легла девушка в реку. Дыхание ее участилось, а живот отвердел. Стиснув зубы от внезапной боли, она силилась стерпеть, только бы не разбудить деток, сопящих на печи. Ее замутило, что, не в силах терпеть, выбежала она на улицу, выскочив из избы тихо, словно мышка. Никто не должен был заметить, что помышляла она сотворить. Ее вывернуло под ту самую вишню, увядшую из-за подарка старой колдуньи. Пав на колени, девушка простонала, ощущая, как боль усиливалась до жуткого напряжения в глазницах. Ветер обдувал ее липкое от пота тело, доводя до судорог. Ей было невыносимо холодно, а еще до ужаса страшно. Никто не мог помочь ей в тот час, да и не желала она помощи, ведь страшны были помыслы ее. Рыдая от бессилия, схватилась она было за дерево, чтобы встать, да только не держали ее ноги. Упала она ниц, тихонько завыв от слабости и схваток. В груди разрывалось сердце, ведь больше всего на свете ей не хотелось давать жизнь ребенку, бьющемуся внутри. Девочка вновь пинала мать, чувствуя, что та не позволяла ей выйти наружу. — Раз пробил мой час, — шептали ее пересохшие, обескровленные губы, — уйдем с тобой мы вместе… И принялась она разрывать сырую землю голыми руками, в бреду ища проклятый дар, что мог облегчить ей страданья. Голова шла кругом, девушка горела от лихорадки, то и дело цепляясь за сознание, покидающее ее. Замедляясь, она вспомнила, как собственная мать била ее, приговаривая, как тяжко ей далось решение оставить дочь. Как яростно горели глаза той, кто дала ей жизнь. — Лучше бы… — послышались слова ее покойной матери где-то поблизости, — …никогда не появляться на свет тебе. Нужно было позволить тебе умереть… — Где ты? — завопила девушка, вертясь из стороны в сторону. Ее мать будто выползла из самого ада, чтобы наконец увидеть смерть той, кого ненавидела с самого рождения. — Рой землю, — шептал ветер над ее ухом, — рой скорее… Боль вновь прошлась по ее истощенному телу, заставив девушку вскрикнуть. Она была не в себе, ища повсюду свою мать. Но нигде не было злобной старухи, умершей с проклятиями на устах. Лишь вой ветра да шум дождя. — Рой, — приказала ей вишня. И девушка оцепенела, увидев лик матери, застывший над ее головой. Она смотрела на нее свысока, упрекая в бездействии и прочих грехах, совсем как в детстве. Сухие ветки били по щекам, рассекая кожу. — Прошу, сжалься, мама, — простонала роженица, упав-таки лицом в грязь и собственную рвоту, — пощади… — Рой землю, — отвечала ей мать, — поднимайся, никчемная ты девка! Еле держась в сознании, она поднялась на локти, чтобы в очередной раз выполнить приказание. Она заставляла себя рыть, даже после того как падала от бессилия и боли. Как только в нос ударил смрад гнили, она остановилась, разглядев в грязи мешочек, окутанный слизью. Лишь рука ее коснулась мешочка — по телу пробежали мурашки. Слизь вмиг обволокла кожу ее руки, что ни стряхнуть, ни вытереть ее не удавалось. — Ступай в лес, — велела ей мать, склонившись над ее главой, — ступай скорей. Не пойми откуда появились в ней силы встать на ноги, и она, упершись о дерево, выпрямилась во весь рост. Сжимая слизкий мешочек, она бубнила себе что-то под нос, бледная словно сама смерть. Шатаясь, девушка подалась вперед, ступая по грязи, проваливаясь в зыбкую почву, но каждый раз умудряясь удержаться на ногах. Башмачки свои она потеряла, оставив их в одной из больших грязевых луж. Как и велела ей старая ведьма, в лес она вошла босой. Бредя мимо высоких деревьев и густой травы, она держалась за всё, что попадало ей под руку, лишь бы не свалиться на землю. Ей казалось, что упадет хоть раз — смерть непременно настигнет ее в ту же секунду. Совы пели ей мрачные песни, приветствуя нежданную гостью в своем доме. Змеи кусали ноги, извиваясь на каждом шагу. Счесанные о коряги да камни ступни жгли невыносимо, а укусы змей сочились сукровицей и кровью. Летучие мыши кружились над головой, то и дело желая отодрать клок ее волос. Где-то неподалеку завыл волк в ожидании плотной трапезы. Выйдя на небольшую поляну, упала она на колени, не имея сил оглянуться вокруг. — Открой мешочек, — пропел голос над ее ухом, и она послушно развязала тоненькую веревочку, сдерживающую содержимое злосчастного мешочка. — Ешь, — прошипела змея, обвиваясь вокруг руки, в которой она уже держала комочек, от которого исходил запах разложившейся плоти. Проглотив одним мигом смердящий шарик, она накрыла ладонью рот, дабы не вывернуло ее наизнанку. Он застрял в горле, перекрыв дыхание бедолаги. Ни продохнуть, ни выплюнуть она не могла, оттого упала на землю в судорогах и попытках набрать в легкие воздух. Девушка изгибалась в страшных позах, словно ее телом овладел сам дьявол; она задыхалась, цепляясь в почву грязными ногтями. — Пришел час расплаты, — молвила старуха, возникшая ниоткуда. Склонилась ведьма над умирающей роженицей да провела корявыми пальцами по лбу несчастной, убирая испарину. — Дай имя девочке своей, — приказала ведьма строго, позволяя сделать девушке последний вздох. — Са… — прошипела та в агонии, — Са… ку… ра… И замерло сердце в груди матери, а после раздался громкий плач младенца, давящегося собственным криком на руках у старой ведьмы. — Теперь закончились твои мучения, — прокряхтела старуха мертвой девушке, — но не расплата за грехи твои. Обречена ты впредь скитаться меж миров, ища покоя своей растерзанной душе. Искать ты будешь свою дочь, желая вымолить прощение, да только слепы станут глаза твои. Иди на плач детский и утешай тех, кто лишен материнского тепла. Колдунья фыркнула, закутывая младенца в ветошь и пряча себе за пазуху. Склонившись над трупом, положила она ладонь на грудь усопшей, меняясь с той молодостью. Вмиг умершая девушка превратилась в иссохшую старуху, а ведьма стала на несколько десятков лет моложе. — Восстань, Богинка, — прошептала колдунья. И открылись черные глаза злого духа, принявшегося стонать, словно дитя, только появившееся на свет белый.