Смерть Богинки

— Ты не можешь вмешиваться в дела людей, — строго приказала женщина, раскладывая целебные травы на небольшом столике у распахнутого окна, — и не смей ослушаться меня, Сакура. Она стояла посреди большой светлой комнаты, где царил порядок и уют. На стенах веревочками были подвешены охапки трав для снадобий да отваров. Повсюду витал аромат благовоний и целебных средств. Девочка насупила нос, скрестив руки на груди, выказывая негодование. Вечно мать твердила ей одно и то же, а ведь сама нередко продавала отвары да мази деревенским жителям. Но каждый раз приговаривала, что ей можно, а дочке ни в коем случае нельзя даже заговорить с кем-либо. В свои десять лет считала девчушка себя взрослой, оттого и требовала она большей вольности, чем предоставляла ей мать. — Но ведь, матушка… — протянула она, забравшись на стул рядышком, и поджала ноги. — Разговор окончен, дитя, — прикрикнула женщина, поставив руки в боки, — ступай-ка лучше на поляну да собери побольше трав. Я готовлю настойку для батюшки. Совсем плох стал, поди скоро душу отдаст богу своему. — Не пойду, — буркнула Сакура, — ты вечно гонишь меня то в поле, то на реку, а то и в лес. Но вот в деревню никогда не берешь с собой! Ну хоть глазочком глянуть на них — людей. Женщина тяжело вздохнула, подойдя к девочке. Присела она напротив, чтоб заглянуть в те огромные, зеленые, как весенняя трава, глазища. Провела рукой она по головке с таким диковинным цветом волос, что любой человек деревенский плюнул бы в ее сторону, перекрестившись, думая, что увидал существо дивное, нелюдское. Были волосы нежно-розового цвета, как лепестки вишен, цветущих в саду. Знала она, как люди станут обижать дитя, не похожее на них. Сгноят, забьют да утопят в болоте, а всё оттого, что боятся они нечисти, ворующей детей их. Подумают, что девчушка и есть тот злобный дух — и слушать не станут. — Что глядеть на них? — молвила она, смотря на личико по-детски наивное, — тебе и здесь хорошо, со мной. Что в той деревне-то, аль медом тебе намазано? Говори, чего так рвешься туда, удумала чего? Девчушка прикусила губу, обдумывая: говорить ли аль, может, умолчать? Да только слишком был велик соблазн, ведь неспроста рвалась она в такую даль. Никогда бы и не спросила она о деревенских, если бы сама не повстречала их однажды. Случилось это месяцем ранее, когда ходила она в лес по поручению матушки. Собирала она травы да ягоды, припевая свои детские песенки под нос. Да так увлеклась, что и не заметила, как вышла к ручью, где купались деревенские детишки. Тогда-то она и увидела, что не черти они с рогами и не злые духи, как описывала ей мать. Нормальные они, совсем как она. Побоялась Сакура подойти к ним, затаившись в больших кустах, да сидела там, наблюдая за детьми. Как посмотришь на них, играющих да смеющихся звонко, — так и не скажешь, что могли они ей вред причинить. Но ведь матушка твердила ей иное… Больше всего запомнился ей один мальчишка с черными глазами, словно сама ночь была сокрыта в его взгляде; с волосом темным, словно мгла. Глядела она на него и наглядеться не могла. Запал он ей в душу красотой своей. Все ребятишки сновали по берегу, крича да плескаясь водой друг в дружку, а он стоял поодаль от них, не смеялся и не шутил — просто наблюдал со стороны. — Говори, чего молчишь, дитя? — велела женщина, пристально рассматривая бегающий по комнате взгляд. — Верно я думаю… ты повстречала их? Деревенских? — Не видели они меня, — крикнула девчушка, опережая мысли наставницы, — затаилась я! Но ты описывала их как страшных чертей, косматых, с рогами да клыками. А они не такие… они такие же, как и я. — Не такие, — фыркнула женщина в ответ, выпрямившись во весь свой рост, — ты другая. Ты дочь ведьмы, а нас в той деревне жгут на кострах да топят в болотах. Не думай, что тебя пощадят они… с твоими-то волосами. Девочка подняла брови, изумленно смотря снизу вверх на мать. — Что не так с ними? — Сакура взяла в руку несколько длинных прядок, непонимающе рассматривая их со всех сторон. — У людей отродясь не было таких диковинных волос, дитя, — вздохнула мать, — не смей показываться перед ними. Убьют тебя. Сразу ведьмой клеймят да в петлю загонят. А ты всё рвешься на верную погибель… Опустила грустные глаза бедняжка, стараясь не разреветься от строгости матери. Начала шмыгать она носом, сдерживая плач. — Но отчего такой я родилась? — протянула она, не сдержав слезинку, скатившуюся по щеке. — Оттого, что станешь ты сильной колдуньей, — величаво заявила мать, — сильней, чем я была и есть. В тебе так много силы, что можешь управлять ты и жизнью, и даже смертью. Я научу тебя… Всему свое время. Еще не пробил час.

***

Стояла темная, безлунная ночь, словно пелена окутала деревню кромешным мраком. Таилось в ней нечто зловещее, искрилось в воздухе, выжидая часа своего. Где-то вдали сверкнула молния, знаменуя начало надвигающейся бури. Подул холодный ветер, разнося по округе запах озона. Грянул гром, да такой сильный, что встряхнул он землю силой своей свирепой. — Мам! — вскрикнул паренек сквозь сон, вскочив на ветоши. За окном сверкнула молния, так ярко, что стало светло, как при свете дня. Заметил он клубы дыма, нависшие над ним, а после всё вновь погрузилось во тьму. Через мгновение раздался страшный звук, сотрясая дом со страшной силой. Вскочив босыми ногами на пол, парень закашлял от запаха гари и стал звать родных. Никто не отвечал ему, как сильно бы тот ни кричал, надрывая горло. Дом вновь затрясло от сильного толчка, а за окном подул настолько сильный ветер, что распахнулись оконные ставни. Застучали они от порывов ветра рьяно, что казалось, вот-вот сорвет их с петель. Страх заставил его застыть на месте, а по телу прошлась дрожь. — Саске! — послышался голос матери из глубины дома, и ужас охватил его волной, заставляя волосы встать дыбом. Со всех ног он ринулся на зов, выбежав в длинный темный коридор, и тут же закашлял от едкого дыма. Мать позвала его вновь, теперь с такой леденящей кровь в жилах мольбой, что сердце бешено заколотилось в груди его. Он знал родной дом как свои пять пальцев, отчего мог следовать по нему даже с закрытыми глазами. Прикрыв нос рукавом рубахи, Саске двигался уверенно вперед, следуя зову, сменившемуся на хрип. В висках пульсировало от напряжения и страха. Он не прекращал кашлять, наполняя грудную клетку дымом, одурманивающим сознание и притупляющим чувства. Открыв дверь в комнату младших братьев, не мог он разглядеть ничего. А ветер всё так же сотрясал ставни, вырывая их напрочь. — Сора… — прорычал он, несмотря на дерущее от дыма горло, — Акира… Но не было слышно ничего, кроме ветра и раскатов грома за окном. Не мешкая, он пробрался вглубь комнаты, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в кромешной тьме, не переставая звать своих братьев. Вновь сверкнула молния, осветив всё яркой, ослепляющей вспышкой. Увидел наконец он детей, мирно спящих крепким сном. Стал кричать он им, но те словно не слышали его. Стал трясти их, стаскивая одеяла и швыряя их на пол. — Сора! — принялся рыдать он, сотрясая бездыханное тело брата, еще не успевшее остыть. Вновь прозвучал жалостливый крик матери, молящий сына о помощи. Сквозь слезы, режущие глаза, он пытался отозваться, да только горло так сильно жгло, что не сумел он издать ни звука. Раскашлявшись, вконец он обессилел. Упав на колени, парень принялся ползти, еле дыша и держась в сознании из последних сил. — Саске! — простонал кто-то совсем близко. Он полз, цепляясь ногтями в деревянные половицы, оставляя занозы в пальцах, лишь бы продолжать двигаться. Добравшись до лестницы, ведущей на второй этаж, он услышал треск, а после всё вновь затряслось с такой силой, что задрожал бедняга, съежившись от ужаса. Наконец рассеялся мрак, и мог увидеть он теперь очертания предметов от света языков пламени, пожирающих и потолок, и стены. Увидел парень тельце сестры, лежащее в нескольких метрах от него, да не мог дотянуться, лишь мычал, пытаясь звать ее по имени. Он очутился в ловушке, словно загнанный зверь. Казалось ему, что пробил его час, и тяжелые веки стали медленно закрываться; сознание медленно покидало его. Он думал лишь о своей семье, вспоминая родные сердцу лица. Они улыбались ему, задорно смотря из-под пелены воспоминаний. — Саске! — рявкнул старший брат, из последних сил подняв обессиленное тело парня, взваливая его на плечо. — Очнись! Брат потащил его наружу, пытаясь добраться до сеней. Его силы были на исходе, а кожа невыносимо пекла от ожогов, но он терпел, лишь бы вынести еще живого Саске из пылающего дома. — Итачи… — прошептали потрескавшиеся губы парня, силящегося оставаться в сознании, но ноги не слушали его, казались ватными. — Держись, — кричал брат, волоча парня за собой. Как только отворил он дверь, огонь ожег лицо его, и Итачи швырнул брата на улицу, а сам зарычал не своим голосом. Не мог видеть он ничего, кроме ужасающей боли, а оттого и подался назад, сделав шаг обратно в дом, который обрушился, как только тот ступил внутрь. — Итачи!.. — простонал Саске, взахлеб рыдая и кашляя так сильно, что кровь начала идти из его рта. Он лежал на крыльце перед своим домом, в котором заживо горела вся его семья, и не мог понять, зачем остался он в живых, когда всё, что было ему дорого, сгорало дотла на глазах. Ему нечем было дышать, ведь дым слишком плотно засел в легких. Он умирал, медленно и мучительно, хапая окровавленным ртом воздух, не в силах насытиться им. Его затуманенный взгляд был устремлен в ночное небо, затянутое грозовыми тучами. И, как только жизнь стала покидать его, сорвался сильный ливень, застучав по земле тяжелыми каплями. Сердце замерло в его груди, и он издал последний томный хрип. Глаза так и остались открыты этому жестокому миру, а дождь наполнял их вместо слез, стекая по щекам черными ручейками, смывая сажу да копоть. Прозвенел колокол, разнося лихую весть: вся деревня была в огне. Уцелевшие кричали, зовя тех, кому не удалось выбраться. Кто-то пытался броситься в огонь; кто-то силился тушить пожар; были и те, кто просто молился, направив взор в небо, будто Господь мог услышать их молитвы. — В поле спят мотыльки… — прозвучал из ниоткуда печальный голос, напевающий детскую колыбельную, — уж свернулся у реки. Только котик не спит и в окно всё глядит… Кто же от бури его защитит? Над бездыханным телом парня возникла девушка с длинными розовыми волосами, достигающими середины ее ног. С нежностью любовалась она его безжизненными, красными от дыма и слез глазами. Она аккуратно провела кончиками пальцев по лбу умершего, заправив прядь за ухо. Улыбнувшись, девушка закрыла его глаза, проведя по ним теплой ладонью. Она встала на колени, замерев в нескольких миллиметрах от его бледного лица, на котором застыла гримаса боли и отчаяния. Девушка всё еще не могла налюбоваться его красотой, как когда-то в детстве, при встрече у реки. Она наблюдала за ним все эти долгие годы, не в силах отпустить любимого даже на тот свет. — Твой час еще не пробил, — прошептала она, накрыв его окровавленные губы своими. Она вдохнула в него жизнь, отстранившись лишь для того, чтобы позволить ему вновь задышать. Грудь парня дрогнула, и он вскочил, резко открыв глаза. Жадно хапая ртом воздух, он истошно прохрипел, ощущая, как горит его грудь. Всё тело невыносимо кололо, заставляя парня изгибаться от ужасной боли. Он встретился взглядом с горящими в полумраке неестественно зелеными глазами незнакомки и застыл от страха. Украдкой улыбнувшись, ведьма положила свою ладонь на его щеку, вытерев большим пальцем кровь с его губ. — Ну, здравствуй, дружок, — молвила она, вновь поцеловав парня.