В ответ

      В Паудер столько боли, что можно окунать сложенные ковшом ладони и пить, пока на губах не затрещит кровь, пока челюсти не сведёт огнем и дымом – игрушечная обезьянка хлопает пронзительно, вывернутыми наизнанку шестерёнками и проводами, разбросав обжигающую голубизну искр.       Паудер кричит, бьёт ладонями по дождевой воде – хотя слёз там, кажется, уже больше – пока за спиной её догорает все, что могло остаться от прошлого мира, если бы заряда у механической игрушки было чуть поменьше, если бы в синих клубках не оказалось столько мощи – если бы она сама была умнее.       Опустившись до самого дна, ломая спину в попытке навсегда остаться впритык к земле и отдать все, что есть – Паудер балансирует у самого края, со сталью клинка слишком близко к шее, и захлёбывается, глотает вместе с воздухом соль и грязь, наполняясь до краёв отчаянием.       Для Силко этого недостаточно – он тонул в нём и чувствовал, как кожа слой за слоем сползает в мутную глубь ядовитых вод, он пропитался этим до самых костей – ненависть вплеталась в изъеденные жилы, окутала грубым слоем по обнажённому естеству и соединилась с тем, что осталось от его сущности.       Девчонка обнимает так, словно хочет убить – затухающие в обиде вспышки гнева копошатся по её телу, заставляя сжимать руки крепче вокруг пояса обжигающего человека, вдавливая остатки тепла в свою кожу, вшивая иглой лоскутки чужого присутствия, что способно победить одиночество – Паудер в это верит, глупая, и ничего не знает о других планах.       В ней ещё многое можно отравить – и от того Силко смыкает длинные ладони на её плечах.       Клетка захлопнулась.       Он страшный, тёмный, истерзанный злобой – девчонка его боится, но все же приближается с каждым разом всё ближе – он никогда не рассказывает ей о том, что случилось после взрыва, а она перестаёт спрашивать.       Паудер думает, что это странно, ужасно странно даже вообразить себе, что в жизни под одной крышей можно не поддаться влиянию.       Предатели продолжают смотреть на неё, как на предателя.       Силко говорит ей о важности перемен, о власти, силе и о том, как жизнь в тени отличается от жизни при свете дня, и глаза его тогда горят безумно: один истинно демонический, другой усталый и тусклый – из них глядит бездна.       Паудер росла среди этих слов, впитывала их по ночам от Вай, это было заложено в основу общества, что создавалось руками Вандера – и от того повзрослевшая она принимает их до пугающего легко, заражаясь.       Теперь её зовут Джинкс.       – Ты такая же, – впивается жарким шёпотом.       И на месте самого огня все больше пепла, а уничтожившего воспоминания о предательстве достаточно для того, чтобы поддерживать в ней подобие жизни, наполненное яростью и безумием, когда холодная ладонь властно касается её затылка.       Она уже не боится его в такие моменты – напротив, лишь окрашивает глаза судорожным блеском, впивается пальцами в острое плечо       и смотрит в ответ.