перезаряжай, выстрели в спину

Кейт всегда просит выключать свет. И там, дома, с Дэвидом — потому что так менее неприятно отдаваться человеку, к которому уже давно остыл и ничего не испытываешь; потому что так легче на его месте представлять перед собой другого. И здесь, в небольшой съемной квартирке, с Хави — потому что не так остро начинаешь чувствовать себя предателем; не видя перед собой его лица, кажется, будто это просто очередной сон — ненастоящий и так легко ускользающий из твоих рук. Кожа на руках у Хавьера грубая, и Кейт чувствует это каждой фиброй своего тела. Его неспеша, но уверенно скользящие руки вдоль женской талии оставляют за собой след, будто бы пробравшийся до самых костей, — остающийся с ней навсегда разрядом электрического тока. Девушка томно вздыхает, выгибаясь в спине под нависшим над ней Гарсией, хватается руками за чужую спину и чуть впивается в нее своими отросшими ногтями. Хави это заводит, она знает. Он с вырвавшимся рыком, словно зверь, тут же рывком наклоняется ниже, сокращая между ними последнюю дистанцию, и кусает в шею. Под одобрительное мычание и тяжелое дыхание девушки мужчина спускается ниже, оставляя за собой все больше и больше укусов да багровых отметин (хотя она каждый раз просит не оставлять засосов). Хави плевать. Хави вообще, кажется, на все просьбы Кейт плевать. Хави наслаждается присутствием девушки, когда у него есть свободное время и желание. Когда ему слишком душно одному в маленькой квартире; слишком скучно, слишком одиноко. Не более. Кейт красивая — Гарсии нравятся ее густые русые волосы, отдающие золотом на свету, тонкий контур так манящих губ, насыщенно-зеленые, будто у куклы, выразительные глаза, обрамленные длинными ресницами; нравится ее чувство юмора, нравится, с какой ухмылкой она глядит на него после каждой неоднозначно-брошенной в его сторону подколки, ожидая реакцию, нравится ее жажда жизни — страсть к путешествиям, верность мечтам, принципиальная хаотичность, любовь к свободе и самодостаточности. Но Хави не уверен, что он ее любит. Его заводит, как она, закусывая губы, смотрит на него с хитрым прищуром после удачной пошлой шутки. Как она делает бодрый толчок бедром ненароком, будто бы прося подвинуться на месте, — когда рядом еще на самом деле полно места. Его сводят с ума ее ловкие руки, умело скользящие по его шее, длинные изящные пальчики, зарывающиеся в его волосах, ноготки, проходящиеся вдоль овала его лица, описывающие по контуру кадык и ключицы, опускающиеся ниже, поцарапывающие кожу на ребрах или спине. Но еще больше его заводит ее рискованность — как она заигрывает с ним почти на виду у Дэвида и детей; как успевает затягивать в страстные поцелуи и прижиматься к нему всем телом вплотную в те несколько минут, пока они остаются наедине в гостиной Дэвида; как ловко она умудряется проводить пальцами и касаться его рук и плеч, проходя мимо; как невзначай скрещивает их ноги под обеденным столом и трется о его икры, пока прямо на соседнем от нее стуле сидит, ничего не подозревая, Дэвид — ее законный муж и по совместительству его родной брат. Но он ее не любит. Совсем. И ему не хочется ее забирать из семьи — спасать или что она там хочет и думает, черт ее разбери. Все, чего Хави хочется — легких развлечений, горячего секса время от времени, ну и, может быть, ещё немного — опасных игр, пробуждающих адреналин. Ему не хочется дарить ей цветы, не хочется водить в кино, — даже на задние ряды, — не хочется держать ее за руку во время прогулок по каким-нибудь паркам и аллеям, не хочется каждое утро чувствовать на соседнем месте тепло ее [пускай и красивого] тела, не хочется делать комплименты за гранью его привычных сухо брошенных слов, наполненных одной лишь страстью и похотью, никак не любовью и нежностью. У него нет никаких трепетных к Кейт чувств. Ему не хочется посвящать ей стихи и песни, не хочется держать фото где-нибудь в бумажнике, не хочется возить по самым красивым и живописным местам, не хочется делать никакие сюрпризы, радовать ее, делать счастливой. Ему совсем не хочется посвящать Кейт всю свою жизнь; не хочется звать замуж, забирать к себе, создавать семью, строить что-то вместе. Хавьеру ничего от Кейт не нужно. Даже если их искрометный флирт, граничащий с безумством, или не слишком частые встречи для перепихонов вдруг по ее инициативе закончатся, не то чтобы он сильно расстроится. Или расстроится вообще. С Кейт удобно, конечно, забавно даже, интригующе, но она для него ничего не значит. Гарсия не станет ей перечить; не станет уговаривать остаться, передумать, не будет пытаться ее переубедить. Он найдет кого-нибудь другого. Слово женщины — закон. Пока женщина не предпринимает, конечно, попытки тобой управлять, манипулировать или — не дай бог — намекать на замужество. Но Кейт не такая. Кейт знает, что на кону у нее стоит слишком многое, куда больше, чем у Хави, чтобы пытаться всем этим рисковать. Она проглотит все, что ей не нравится, даже если это разобьет ей сердце. Даже если в глубине души у ней теплится надежда на другой исход. Даже если она слепо доверяет Хави и цепляется за него, как за последнее спасение. Кейт девочка не глупая; она давно не смотрит на мир через розовые очки. На веках у нее от этих очков сплошные шрамы. Она сильная. Она справится, если что, — чего бы ей это ни стоило. И разбитое сердце заштампует, и иллюзорные надежды и мечты сложит в ящик с прочим мусором, чтобы потом выкинуть на помойку, и даже не то, что Дэвиду, ни одной из своих подружек ни словечечка не скажет о произошедшем. Кейт прекрасно понимает, что на всех порах лишь мчится в пропасть. И у этой пропасти не видно дна — лететь придется долго. Но иногда почему-то хочется на что-то надеяться и верить в лучшее. Какая-то маленькая девочка внутри нее, недолюбленная и одинокая, так и порывается броситься на шею первому встречному — обними меня, пожалей меня, поцелуй меня, полюби меня, только искренно, только по-настоящему, пожалуйста, пожалуйста! Как странно, что на месте каждого незнакомого прохожего она представляет Хави. Хави, Хави, Хави. Почему же ты встречаешь в каждом отражении? Почему отзываешься такой болью в районе сердца? Почему тебе на самом деле плевать? Зачем ты это делаешь, Хави? Где твоя благородность, рыцарская выдержка, мужественность, которой ты так кичишься, в конце концов? Как ты умудряешься так сводить с ума, заполонять собою весь разум, увозить из-под самого носа брата куда-то вдаль, по пахнущим свободой и отдающим ярко-неоновыми красками улицам, улыбаться, шутить, говорить без умолку, но так ни разу и не поймать влюбленный взгляд в ответ? О, какой бы умной Кейт ни была, это не помешает ей продолжать задавать эти вопросы из раза в раз, но так и не произносить их вслух. Какой бы логикой она не пользовалась, это не помешает ей готовить Хави завтраки в постель, продолжать звонить да писать, договариваться о встречах, разбиваться в лепешку о бетонный каркас чужого равнодушия и эгоизма, а после растворяться в собственном одиночестве [даже при наличии под боком законной семьи]. У Кейт, кажется, что-то сломалось. Что-то пошло не так. Что-то очень сильно и бесповоротно вышло из-под контроля. И ей не хочется в этом признаваться; ей не хочется верить в то, что она могла попасться в эти сети. Что она, в конце концов, предала саму себя, унижаясь так перед другим. О, нет, Кейт не из тех истеричек, что будут закатывать скандалы и пытаться что-то вернуть и выяснить; тут и так все предельно ясно. Она, на самом деле, скорее из тех, кто поджигает квартиры своим бывшим и злостно ухмыляется в ответ на их жалобы; в глазах у таких горит ярко-ярко пламя, сжигая дотла не только квартиры, но и оставшиеся позади мосты. Кейт вот такая — безбашенная, скользящая исподтишка меж ногами змейка, долго с жертвой играющая, но после беспощадно впивающаяся клыками в самое слабое место. Или, нет, не такая. Ей просто хочется такой быть; ей не хочется быть глупой и ведомой; не хочется наступать на одни и те же грабли. Но каждый раз змеей оказывается то Дэвид, то Хави. А она — глупой, маленькой, белой мышкой. Ее, кажется, подбрасывают ему на съедение, а он даже не голоден. Он просто играется. И от этого еще обиднее. Скажи, Кейт, будь у тебя в руках автомат, упершийся дулом в спину Гарсии — выстрелила бы ты? смогла бы? а если бы знала, что тебе за это ничего не будет — совсем-совсем? отомстила бы? захотела бы? Тогда почему ты не спускаешь курок? Вокруг ни человека. Она, он, дети — не здесь, в доме, на втором этаже. Прячутся в спальне. Пустынные улицы, разворованные магазины, разбитые на окраине машины, пропавший без вести Дэвид. Никто не узнает. Никому не будет дела. Перезаряжай — и выстрели в спину, Кейт. Станет легче; будет проще. Но Хави оборачивается. Взгляд темных глаз смотрит внимательно и изучающе, пристально; она тонет в просторах этой растопленной карамели, она снова сдается. Его какая-то острая, хитрая, самодовольная усмешка, касающаяся знакомого контура губ, заставляет опустить дуло. Заставляет пригласить в дом; заставляет попросить помочь; заставляет вспомнить каждую ночь до мельчайших подробностей; заставляет снова содрогнуться в знакомом предвкушении, по-настоящему — использования, в глазах ее — новой минуточки слабости.

среди всех красок города ты выбрала черный цвет сказала, что я солнце, но я мертвый рассвет