Вода для дерева

В местах, где осенью бушевали грозы и ливни, дома было принято строить не на земле, а над землёй. Поднимать невысокими, мясистыми брёвнами с четырёх сторон, а пятым продевать середину насквозь, чтоб стоял дольше и надёжнее. Брёвна сгнивали нескоро: обычно это был дуб, его хватало на шесть лет, может быть, на десять, если дожди выдались тихими, от этого реки выходили из берегов слабо, ими только ноги промочить. Сенджу ждали, когда упадёт большая часть домов, собирали пожитки и шли искать новое просторное место возле пресной воды, где есть реки и лес — чинить дома дольше, жить в них опасней, поэтому Сенджу и уходили. Хаширама застал лишь одно брошенное поселение, оставленное впопыхах. Вода в ту осень будто взбесилась: один раз подступила на цыпочках и забрала жизни оставленных без присмотра малышей, кошек, коз и коров, в другой — заполнила поселение сильным потоком так, что не все взрослые смогли выжить. Хаширама думал тогда, что Сенджу чем-то разгневали Ками, сейчас же уверен — река приходила за Тобирамой, хотела забрать с собой то, что было её по праву, по сути. Бутсума говорил, что вода опаснее, чем выглядит на первый взгляд, и жизней она похерила больше, чем любая из стихий, больше, чем любой из шиноби. Хаширама же доверил ей свою — его дом в Конохе немного выше земли, до него пара ступенек. И дело не в том, что в деревне меньше дождей, чем на востоке страны, где Сенджу обычно жили, просто есть с водой, спать с водой, работать с водой и её бояться Хашираме казалось странным. Зачем прятаться от неё, если можно, приласкав, усмирить: Хашираме — Тобираму, а Тобирама уже точно справится с той, что является его частью. Хаширама говорил, что полностью доверяет брату, Тобирама отвечал: «Ну ты и дубина! А если меня не будет в деревне, когда случится потоп?!». Первый случился на второй год существования Конохи. Хаширама проснулся, умылся и вышел на террасу, где уже высиживал Тобирама. Не обратил внимание сперва на плескающихся в лужах детей, а когда хорошенько продрал глаза, понял, что плескались они не в лужах — воды ребятишкам по щиколотку, но она везде, и у порога затопила половину первой ступеньки, а на второй тобирамины голые ноги, покрасневшие от осенней прохлады, но лицо всё же довольное донельзя. Он будто встретил старого друга на улицах далёкого города, в котором никого не знал. Ему мелкое наводнение в робкую радость, Хашираме же — в бешеный страх за деревню, за людей, которые жили ближе всего к озеру и реке. Но они, как он узнал позже, в полном порядке, и в поместьях у них разве что лесной грязи, принесённой водой, чуть больше. Тобирама в тот раз и не подумал от воды избавляться, он ей был рад, пусть и намочить ноги не решился. В другой раз дожди принесли большую воду ранней весной: уходила зима, таял редкий снег, ливни срывались всё чаще — Хаширама выжидал это наводнение, будучи полностью готовым, но неожиданностью был потоп в собственном доме. Хашираме нужна была жена, Конохе нужен был Джинчуурики, всё к этому шло, все об этом знали. Думали об этом втайне, говорили в тишине, но стоило Хашираме объявить о свадьбе, как Тобираму расплескало в обиде и сожалении. Вода пришла с неожиданной стороны. Да, с неожиданной — взвешенный, рассудительный Тобирама взревновал, запротестовал до крика, до сжатых в раздражении зубов, до сильной ссоры, где ему было ясно, как и всем, что жена Хашираме нужна. Брату ясно, но не хотелось становиться одним из, — любовником женатого мужчины, если начистоту, — отдавать Хашираме себя после того, как он брал жену, быть не единственным в его руках, под его ласками. Тобирама почувствовал себя лишним. Иногда Хаширама начинал забывать, что его младший брат — не бриз, он шторм. Не тихое озеро, а переменчивое море. А за ошибки всегда нужно было платить — Тобирама бушевал в доме, ливни же, реки, озера, снаружи. Они слились лейтмотивом криков и дождей и отвлекли внимание друг от друга. Сначала наполняющиеся водой реки отвлекали от Тобирамы, которому нужно было уделить время, нужно было братом занять внимание, объяснить ему необходимость женитьбы, рассказать о своих намерениях к нему, доказать, что он не станет лишним; затем Тобирама вышел из себя, отвлёк от момента, когда вода подошла к воротам деревни, ворвалась без стука и затопила дома. А, может быть, вода вышла из берегов потому, что Тобирама из себя вышел? Она пришла вступиться, защитить того, кого любила, от того, кто довёл до криков и нервов? Услышала дождём, что тёк за дверью, потолком и полом, и разозлилась так же сильно — вторила ему. Им была. Ворвалась и проглотила ноги по колено, заглушая тобирамин крик, забирая хаширамину решительность. Хаширама убедился, что все жители далеко от воды, что все дети живы; Тобирама же увёл воду в лес — показал ей на дверь, но ушёл вместе с ней на долгие часы, которые Хашираме в боль и холод, которые в дурные мысли. Они о том, что Тобирама всё-таки решил остаться с ней, уйти и не вернуться. Они о том, что женитьба на Мито — не панацея, она решит одну проблему и столько же прибавит. Хаширама, как заядлый игрок в сёги, знал, что остаться при своих не такой уж плохой результат. Но Тобирама — лишь его мир, любовь и спокойствие. Курама, загнанный в Мито печатью, — мир, любовь и спокойствие всей Конохи. Одна любовь за любовь сотен — это мелочь. Иногда нужно лишиться для того, чтобы преумножить, и в битве с водой Тобираму Хаширама проиграл. Наводнение оставило неприятные воспоминания, много грязи и разбудило в брате холод подводных рек, течения, которые тянули за собой камни: они говорили друг с другом, как и всегда, работали вместе, как раньше, вот только во взгляде Тобирамы больше не было теплоты, навеянной подступающим летом, горячими днями и душными ночами. Взгляд покрылся толстой коркой льда, под которым Тобирама и затаился. До тёплой воды не добраться, льда не растопив: Хаширама начал с пальцев рук, ненавязчиво лежащих на его плече, затем позволил своей ладони на нём сжаться, потом к ней добавил слова о преданности и доверии (своей к нему), и если Тобирама не хотел с ним быть, то нужно было лишь сказать. Не будет ни пальцев, ни рук на плече, если Тобирама больше не мог быть ему предан, если он не мог больше доверить себя. Сейчас лишь в постели, а если начнутся войны, нагрянут враги, а Тобирама прикрыть спину не позволит, не прикроет сам? Если Тобираме не нужна связь с женатым мужчиной, то им нужно остаться братьями. Если и это слишком много, то хотя бы соседями! Хаширама всегда знал, что без воды ему не выжить, понял сразу, как Тобирама родился, и, пусть ему с братом не быть, защищать он его не перестанет. Отец учил выжидать, пока вода утихнет, не доверять её обманчивой тишине, потому что расслабишься — и она уже у порога с намерением убить. Ей нужно время, чтобы успокоиться, отойти, вернуться в русло или потечь по иному пути, прогрызая себе дорогу сквозь землю, воздух и дерево. Тобирама тогда отходил долго: долго молчал, ещё дольше — кричал, иногда срывался на удары по груди то себе, то Хашираме. Пока не выдохся. Треснул скривившимся лицом по линии капли пота, сползающей с виска, от тихих слов не о любви, а о надобности, об обречённости, о невозможности. Хаширама не кривил душой, не врал себе — Мито ему не любима, но важна, она им не желанна, но нужна. Тобирама же не важен, но любим, не нужен, но желанен. Когда удары впервые сменились объятиями, Хаширама не выпускал его из рук вечер, ночь и утро. Сжимал, целовал, мял его, тёрся щекой о плечо, пытался укусить, но чаще всего боялся упустить, думал, что Тобираму стоило лишь выпустить из рук и он не вернётся. Чем больше проходило времени, тем ярче становились воспоминания. Наверное, с тех пор Хаширама боялся наводнений. Не до дрожи, до тревоги и горьких воспоминаний. Хоть брат и лежал под боком, они всё равно съедали. В эту зиму снега выдались сильными в горах страны Облака, они вот-вот должны сойти в реки водой и грязью, а реки должны выйти из берегов. От дурных мыслей не спасал даже Тобирама, от предчувствия большой беды не мог избавить долгим взглядом, о тревоге не помог забыть крепкой рукой на бедре Хаширамы. Беды не масштабов страны, может быть, не деревни даже, в опасности мог быть лишь один человек, к которому вода уже слишком близко. Весна в стране Огня на удивление знойная, но под вечер всё равно стоило растопить камадо, чтобы не заболеть, но обоим нет до этого дела: Тобирама вычитывал печати из отцовского свитка, Хаширама упорно смотрел, как неторопливо вздымалась и опускалась его голая грудь. Зачем разжигать камадо, когда от одного взгляда на крепкое, тугое тело бросало в жар, ударяло кипятком в голову до лёгкой дымки, от чего голос Тобирамы слышался как через воду: — Ты чего вылупился? — Подозрительный голос, осторожный, знающий, и его рука, скользнувшая по белоснежной шее к рёбрам, тоже что-то знала. — Хочешь засунуть свой член в мою маленькую задницу? Хаширама замялся, отступил: когда так нагло и вслух, даже опытному воину, взрослому мужчине, станет не по себе. А Тобираме это в тихую радость, он подступил на мягких ногах, навис сверху, заслоняя свет масляной свечи, упав на лицо тенью, и перекинул колено через хаширамины бёдра. Свеча слабо горела, пусть и стояла близко, лицо Тобирамы, опущенное в темноту, было видно частями, обрывисто, как за толстым слоем воды, а вот тело видно прекрасно. Угадать его намерения от этого просто, как и прочитать настроение по сгибу пальцев на руках, которые легли Хашираме на губы, скользнули меж них и ногтем заскреблись о зубы, просясь в тёплый рот. Угадать желания ещё проще, Тобирама обрывисто и коротко выдохнул, когда Хаширама сжал губами пальцы, провёл по ним языком, чуть придавил зубами: брату хотелось глубже, ему нужно теснее. Обрывистые выдохи через пальцы выдавали и то, что их желания совпадали, хоть в Хашираме они и притуплялись звенящей тревогой, как резким звоном в ушах, почти сошедшим на нет. Звон не мешал, скорее заставлял сосредоточиться на руках Тобирамы, как на лодке на горизонте одноцветного моря и неба, зацепиться за то, что выбивалось из общего тона — тыльная сторона рук под слабым светом казалась ещё светлее, опущенный в тень Тобирама казался её горячее, когда заёрзал по бёдрам, удобнее садясь. Хаширама в море без дна в непроглядной ночи, куда плыть — непонятно, лишь по тусклым звездам угадывалось такое же непроглядное небо, где было неясно, где верх, а где низ — Хаширама был сверху между ног брата или брат взобрался на его бёдра. Боялся не угадать и упасть, поэтому действовал неторопливо, как погружался в незнакомую воду: выпустил пальцы изо рта с разочарованным вдохом и согнулся в спине. Под лицом — тобирамина шея, дёргающийся в напряжении кадык, когда Хаширама прошёлся пальцами по его рёбрам сквозь одежду. Тобирама чувствительный, когда расслабленный, и губы на дёргающимся кадыке вызвали в нём дрожь, она, точно рябь на воде, задела Хашираму и передалась ему лёгкой прохладой ветра, залетевшего в спальню из-под пола. — Я хочу тебя раздеть, но боюсь, что ты замерзнешь и простудишься, — слова шёпотом, говорить тише обычного с Тобирамой для Хаширамы привычно, потому что его слова зачастую личные, откровенные, они только для ушей брата, — ты очаровательный, когда болеешь, но нет. — Так не раздевай. Хаширама ждал несогласия, возмущения, взбухающих волн, но от Тобирамы лишь незатейливое тепло, ровное совсем, неожиданное, будто не он брезгливо отзывался о сексе в одежде. Холодные ночи и пустой камадо заставили его изменить мнение и взгляды, хаширамины же все об одном — о полной готовности взять Тобираму и раздетым, и одетым, и грязным, и чистым, и быть сверху, и отдаться ему. Это в любом случае любовь, это всегда удовольствие. Его улыбка под тенью собственного тела до неприличия остра, Хашираму она не ранила, но напирала сильно, давила куда-то под челюсть, будто хотела забраться под кожу. Тобирама точно хотел его поцеловать, может быть, даже обнять вместе с поцелуем, утянуть в глубину неприметной близости сперва, а потом окунуть в пучину густого желания. Хаширама привык считать каждый поцелуй от брата, но сейчас их слишком много, он исцеловывал лицо, резво выдыхая с сопением сквозь заложенный нос. Губы, щёки, лоб, и за каждый поцелуй Хаширама был ему благодарен так, словно дорожил каждым, словно долго и упорно ждал этих губ на себе, будто не мог прожить без их тепла и улыбки. Свой же рот наполнен нервным вдохом, выдохом через раз от вяжущей истомы за грудью, от своих рук на бёдрах брата, которые хоть и были слабее обычного, но держали крепко. Хашираме казалось, отпусти он Тобираму, и падать придётся с высоты незнания, что делать, как говорить, когда действовать, при том, что сам всегда знал. Брат откинул шею, качнулся назад, опираясь на руку. Он умел отлично намекать, и голая грудина под хашираминым лицом говорила не меньше, чем его резкий полувдох, когда Хаширама тяжёлым мазком языка коснулся его соска и горячо задышал в кожу. У Тобирамы кожа солёнее моря, а сам он — ночной прилив. Сейчас тих, податлив, очевиден, но стоило отвести взгляд, как раздувался волнами, разливался по суше, поэтому Хаширама смотрел неотрывно, не всегда решался моргать (вдруг в червоточину погасшего взгляда прошмыгнёт всплеск меняющегося настроения). Тобирама был напряжён, натянут, крепок, но плечи предательски вздрогнули, стоило Хашираме втянуть губами сосок, проводя по нему языком. Рот чувствовал биение сердца брата, схожего с каплями воды, падающими на камень. Хашираме казалось, что он слышал этот капающий звук, учащенный, резвый, звонкий даже сквозь отяжелевшее дыхание Тобирамы, когда неторопливо прижался к нему бёдрами, повёл ими вниз для того, чтобы прижаться ртом к соску теснее. Тобирама полон чувств, как переполненная чаша, из которой проливалась вода, с разницей в том, что с него просыпались стоны, утекали течением расслабившегося под руками тела, и вливались в Хашираму. Дерево поглощало воду жадно, ревностно, боялось упустить хоть каплю, которая дороже всяких дружб, и это осозналось особенно остро, когда Тобирама запутался пальцами в волосах, толкая книзу мягкой рукой, спрашивающим вдохом. Что ему нужно, догадаться не сложно, как и нырнуть ладонью в штаны и за слабую перевязь фундоши, к бескостной плоти, которая обдала жаром сильнее воды в горячих источниках в знойное лето. Скользящая по стволу рука в тесноте белья толкала из Тобирамы частые стоны, а Хаширама ловил их ртом, прятал внутри себя и хранил, как самую дорогую из реликвий. Брат на стоны всегда щедр, а Хашираме важен каждый, даже тот, который похож на полукашель, задушенный смешок, когда рука сменилась ртом, сопровождаясь резким всхрипом. Так же, как корни большого сильного дерева тянули из земли воду, чтобы продолжить жить, а не выживать. Это как исцелиться, будучи смертельно раненым, — быть с братом, чувствовать его вкус, запах, ощущать тяжесть рук, когда голова болталась вверх-вниз, а губы тесно сжимались, проминаясь под изгибом крупных вен на тяжёлом стволе. Вниз до самого лобка, чтобы впитать корнями все живительные соки, и вверх, выпуская изо рта полностью, чтобы понять, что так не пойдёт, так не нравится — и всё по новой. До окостенелых рук, которые истошно сжимали бёдра брата, до отнявшихся ног, которые затекли, до непрошенных слёз, размывающих мерцающую в тени картину перед глазами, до капающей изо рта слюны от того, что не сглотнуть, не выплюнуть, — по ощущениям Хаширама тонул, по мыслям тонул, по взгляду тонул, по слуху тонул. Провалился под воду и не выныривал в реке, в которой вместо воды стоны. А уносило его течением сильных рук в волосах, которые всё чаще снимали с члена и толкали его так глубоко, что взгляд размывался, как капля чернил на бумаге бессмысленным пятном. Дымка спала, как утренний туман, сразу, как рот наполнился семенем брата, сразу, как он согнулся в спине, чтобы придержать голову Хаширамы. Кончил с полурычанием и прилип к губам сразу, как Хаширама разогнулся. В его взгляде — вязкая сырость от возбуждения, в поцелуе же липкое болото от нетерпения. Хаширама узнал их даже в полутени догорающей свечи — цвет губ и глаз густо-красный. Они о том, что вода неспокойна, её не угадать: захочет ли Тобирама лечь под Хашираму или возьмёт над ним верх, а может отвернётся и вернётся к свитку. Хаширама забрал у брата два поцелуя прежде, чем он качнулся назад, освободившись из цепких рук. — Разожги камадо, пока я подготовлю себя для тебя. Держать в руках дрова после того, как держал Тобираму — немного печально. Хаширама чувствовал себя так, словно у него забрали воду, когда он ещё не напился, сказали, что ей нужно охладиться, песку осесть, потом уже можно пить, а Хаширама был готов проглотить её грязной. Он был готов взять воду любой, но она выскользнула из его рук и утекла из спальни. Тобирама вернулся раньше, чем в камадо поднялся хороший огонь, палки из-за слабого ветра лишь тлели, поэтому Хаширама дул на них через открытую дверцу, помогая огню. Им обоим станет легче, когда они друг от друга отстанут. У Тобирамы внимательный, выжидающий взгляд — воде не нужно дерево, чтобы жить, а огонь вода тушила, они все зависели от Тобирамы и украдкой смотрели в ответ, пока огонь набирался сил, а Хаширама терпения. Торопливый прыжок на мягких ногах, и Тобирама прижат к стене (воду загнали в угол). Он податливо потянулся в ответ для того, чтобы столкнуться губами, поцелуй, пусть и смазан, но напряг подостывшее тело. Под губами тобирамины щёки, скулы, кадык, шея, плечо, ключица, грудина — быстро, бегло, рвано, будто боялся не успеть. Хашираме снова хотелось оказаться перед ним на коленях, снова тонуть, но Тобирама потянул кверху. — Ты что, материнской груди не насосался, старший брат? — Его голос — свежесть, его смешок — спокойствие, его слова — с подоплёкой, но вестись нельзя. Он выходил из себя быстро, остывал ещё быстрее, а вот быть бесстрастным не мог, и Хашираме не дал своим густым голосом: — Я уже сказал, чего хочу. Тебя во мне, будь добр. На Тобираме распахнутое кимоно, а под ним — голое тело. У него скользкий взгляд и цепкие пальцы, которые схватились за загорелые плечи, когда член надавил на анус, а нога согнулась в бедре, повиснув в сгибе локтя Хаширамы. Он выглядел как капля, которая вот-вот сорвётся, нужно лишь войти немного глубже, прижаться немного теснее, но Хаширама медлил — они только начали, а выносливость уже подводила. Он был слишком напряжён. А чтобы остаться на плаву, нужно расслабиться, продышаться, успокоиться, прийти в себя. Тобирама никуда не спешил, ждал, пока Хаширама грузно закроет глаза и рот, как будто собирался нырнуть под воду, даст себе сосредоточиться на его дыхании, которое было учащённее, чем обычно, и обратит внимание на то, как цепко держали за плечи его руки — так же, как и всегда. Будь он хоть в роли мужа Мито, хоть в роли Хокаге, хоть в роли главы Сенджу. Для Тобирамы это не имело веса, важно лишь то, что он — Хаширама. Тобирама пустился рукой по шее при первом же толчке, взялся крепче, удобнее, чтобы не упасть, ему на одной ноге неудобно, но он виду не подал, доверился Хашираме, которому в объятиях тесно до дрожи. До едкой истомы, которая обдавала холодным потом при каждом толчке. Ему горячо до беспамятства внутри Тобирамы, он забыл всё, кроме имени брата, когда входил в его тело, и собственный голос слышался точно болезненным, истошным, словно из последних сил. Но силой его это лишь полнило — дерево больше положенного воды не впитает, дереву Хаширамы слишком мало тобираминой воды. Мало быстрых толчков, мало треска сёдзи под братом, Тобирамы так мало, когда он прижался ртом к его губами и там и остался, нетерпеливо хватая его дыхание, стоны, рыки, не давая им увидеть ничего, кроме ртов и глоток. — Тобирама, Тора, я тону, я утопаю, — задушенный почти скулеж, слова едва различимы, они разбились о грудную клетку брата, а сёдзи рвалось под его спиной, когда Хаширама отводил бёдра и толкался в него, приподнимая за ногу, висящую на сгибе локтя. Тобирама не слышал, он разлился по камлю тонким слоем, потерял себя и на имя уже не откликался. Лишь на руку, которая туго сомкнулась на его члене, тогда его взгляд растуманился, он дёрнулся ногой, сжатой в локте, крепко стал на обе, встряхнул головой. — Тогда давай утонем вместе? Поцелуй тягучий, мокрый, и шаги такие же, словно по воде, Тобирама сам покренился к футону, на колени и, шатнувшись, руками упёрся в край матраса. Хаширама бы хотел видеть лицо, но если Тобирама хотел, чтобы его взяли сзади, то так и будет. Одна рука снизу, другая сверху, от Тобирамы недовольное мычание, взгляд вполоборота и сжатый в напряжении анус вокруг пары пальцев. Раздражение у брата всегда объёмное, густое, его легко вывести из себя, и Хашираме оно нравилось, но сейчас ему здесь не место. Больше подойдёт член, лучше будет навалиться на спину, придавив Тобираму тяжёлым весом к футону, и неспеша войти в воду, погрузиться в глубину и поплыть вслед за течением в кромешное напряжение, в котором рука брата нашлась с трудом. Она очень нужна для того, чтобы сплестись пальцами, и шея его необходима для того, чтобы прижаться к ней губами. Тобираме ещё немного нужно — крепче, резче руку на члене, плотнее пахом к ягодицам, чтобы он кончил с глухим стоном, дёрнув за волосы с душой, с силой, почти до боли, которую Хаширама проигнорировал, поддавшись манящему изгибу плеча, к которому и прижался губами. Дрова в камадо догорали, но и без них тепло. Тобирама согревал задушенным дыханием, расслабленным телом и, пусть он тихонько попросил поновой растопить печь, Хаширама не станет, — проще, быстрее достать одеяло, приятней, желаннее прижаться друг к другу. Дерево, которое привыкло исправно получать воду, сохнет быстрее тех, что привыкли выживать без воды. Разница в долгих годах — забери у акации воду, и она простоит ещё год, забери у дуба воду, и он не протянет и месяц, облезет на десятый день, изголодавшись по влаге, иссохнет до деревяшки, пригодной только на дрова. Для дуба жизнь не там, где вода, вода и есть его жизнь. Мокрая осень сменялась снежной зимой, а затем была сырая весна, сулящая затопленные рисовые плантации, поднятие рек и озёр — вода благоухала, чувствовала свою силу, действовала, как хотела, пусть даже и с позволения Хаширамы, который следил, чтобы она не натворила бед. Лето же — тихая, нежная, приятная убийца воды, любимая всеми. Реки никогда не пустовали но становились слабее, уже и мельче, небольшие озера были похожи на лягушатники, полные стрекоз, а большие теснили малышню с матерями, делаясь горячее, но подсыхая по краям. Лето — это сборы урожая, фестиваль риса, ночь белой луны и тусклая печаль от того, что воды с каждым летом всё меньше. Странная печаль, надуманная. А вдруг не хватит воды, чтобы дать силы дубу? Вот что, если вода уйдёт? Если её не станет? Дуба не станет вместе с ней, он следом сгинет, не дожидаясь высыхания. Тобирама с отрядом из пяти человек должен вернуться ровно в полдень. Хаширама сутки ждал, а пятнадцать минут вытерпеть не мог: у него зудело за грудиной до пятен перед глазами, у него чесались ладони, он их всё тёр и тёр о край стола до покрасневшей кожи, и хотел уже ногти грызть от нетерпения. Тобирама — это о его спокойствии. Тобирама — это о его уверенности. Тобирама — это о его жизни. И без него Хаширама чувствовал себя голым, слабым, нерешительным, скованным, глупым, медленным — совсем не собой. Пока не думал о том, что брата нет рядом, топил внимание и сосредоточенность в работе, это едва замечалось, а стоило оторвать голову от бумаг, как вся слабость вылезла наружу. Он чувствовал себя большим, пышным, крепким деревом посреди знойных песков, в эпицентре солнца, а его вода прибудет только через бесконечные пятнадцать минут, которые тянулись дольше суток: каждую секунду дерево всё чётче чувствовало, как иссыхает, как изнывает, как просит свою воду. Дереву без воды не выжить, как и Хашираме не выжить без Тобирамы. Не найти в себе сил, не разбудить желания благоухать, взращивать мир делами, как плоды на ветках. Хаширама исходил весь кабинет, прислушиваясь к сенсорике — то ли он был в этом плох, то ли Тобирамы всё не было, хоть он уже как минуту назад должен был оставить главные ворота Конохи позади себя. Топтался по доскам широкими шагами, нервно поглядывая в окно — вдруг из-за нервов сенсорика всё же сбоила, а так Тобираму можно было увидеть на подходе к резиденции. Но брата нет, и терпение Хаширамы на исходе: он сутки ждал, и не намерен ждать больше. Хотел через окно нырнуть прямо на улицу, ведущую к воротам, прорезающую деревню насквозь, как тело кунаем навылет, но, когда взглянул вниз, передумал: слишком много людей, знакомых и нет. Не по статусу по крышам прыгать, хоть и хотелось. Быстрые, широкие шаги, чтобы спуститься по лестнице, Хаширама почти бежал, словно ждал брата не с мирной встречи, а с жестокого сражения, боялся, что не дождётся. По улице ему тоже хотелось бежать, но нельзя — бегущий впопыхах Хокаге под тёплую ладонь брата, должно быть, то ещё посмешище. Хаширама одёргивал себя каждый раз, когда чувствовал, что ещё далеко до бега, но уже слишком резвый шаг. — Тобирама! — и всё же не смог сдержаться от торопливого перебора ногами, от вскрика, привлекая к себе внимание брата, когда увидел его на другой стороне ворот. Хаширама чувствовал себя бедняком, перед которым поставили чашку с сабо, и нужно было лишь потянуться, чтобы унять голод. Вот он и потянулся: взялся за плечо, повернул рывком и тяжело выдохнул ртом — Тобирама рядом принёс ему удовольствие. — Ты должен был явиться в двенадцать! Я чуть не поседел до кончиков волос, пока ждал тебя! А ты Шаджи болтовней развлекаешь?! — высоко и громко, словно крик, но Хаширама не кричал, лишь воодушевлённо спрашивал, слегка агрессивно, возможно, нагло самую малость, но он был напряжён и взволнован, поэтому не смог сдержаться. — Прости, я и правда немного заболтался, — слова Тобирамы ровные, но плечо из-под ладони он дёрнул резко. Ему точно не по душе то, что Хаширама пустился на его поиски, когда он не терялся, когда он опоздал всего на пять минут, когда ему не пять лет и даже не пятнадцать. Хашираме стоило запомнить и уяснить, что Тобирама — вода переменчивая, и пусть плечо он дёрнул резко, но с Шаджи распрощался по-доброму. — Произошло что-то важное, раз ты не смог стерпеть десяти минут, брат? Ничего, за исключением обезвоживания до нервов и нетерпения, жажды до пятен в глазах, голода до зуда за грудиной. Хаширама не смог прожить без Тобирамы больше суток — это достаточно важно, чтобы взяться за плечо, оторвать от разговора и вместо ответа улыбнуться; засмеяться от недовольно дёрнувшихся губ. Тобирама рядом с ним спокойно-напряжённый, он будто был готов, не изменившись в лице, сломать Хашираме палец, которым он ткнул в белёсую щеку, прямо в середину отметины, и сразу не убрал. Дождался, когда Тобирама выжидающе затаится, а потом повернётся, наискосок вытаращив глаза. — Совсем больной? — Брат дёрнулся и отшагнул так быстро и скользко, что Хаширама не смог поспеть, хоть и потянулся ладонью. Его сейчас хотелось сжимать и мять, кусать и щипать, обнимать и целовать: брата не было немного больше суток, а Хаширама изголодался по нему, будто не видел год. Хоть и откуда ему знать, насколько он был бы голоден на Тобираму, не будь его год? Он наверняка бы стал сушеной деревяшкой, рассыпающейся, ломающейся, хлипкой, мелкой и тонкой, ведь Тобирама давал ему силы просыпаться, вставать, умываться, подпитывал корни живительной силой с лихвой утром и щедро наполнял желанием работать силой острого слова на весь оставшийся день. Тобирама вместо камней точил его нервы, выносливость, гибкость, когда отклонился назад, ушёл от касания губ прогибом: он очень вынослив и гибок, а Хаширама зарычал сначала из-за того, что не тронул его губами, хоть и очень хотел, а потом от резкой боли в спине, когда тяжело согнулся за ним следом. — Какой же ты гад, — ответил Хаширама и прогнулся в обратную сторону, насчитав ровно три хруста в позвонках: один — от скуки, второй — от разочарования, третий — от нетерпения, потому что тронуть Тобираму губами ему хотелось до дрожи, до раздражения, которые вырвались сразу, как поцелуя не случилось. Они точно прятались за радостью от встречи и вырвались, стоило только воде ускользнуть. Тобирама — сенсор и, казалось, эмпат: откуда ему знать о том, что Хаширама раздражён, если он даже в лице не изменился и поводов выдать себя не подал, — хоть слова и были горькими, голос остался радостным, игривым. Брат похлопал по плечу три раза: первый — в робком извинении, второй — в предложении расслабиться, третий же — в тихой просьбе не въедаться в шею взглядом. Хаширама же бросал ей вызов, второй раз ей не уйти от его губ, как бы Тобирама не старался. Он пустил в свою воду корни — стало легче, стало проще, стало понятней, стало видней, так, словно он нашёл смысл жизни, который долго и упорно искал. Тот самый личный смысл, то самое откровение между двумя людьми, в которых другим не место: хаширамина жизнь — пустыня, а Тобирама в ней — последний глоток воды. За неё Хаширама готов сражаться, её хранить и защищать, за неё умирать, но сперва её нужно вымыть и накормить. Привычка смотреть на тихое течение мелких речушек, что резали земли страны Огня, как вены тело, привита Бутсумой с рождения долгими днями на песчаных берегах, бесконечными ночёвками на мелкой гальке. Хаширамой было усвоено ясно, несмотря на бушующую юность, — где вода, там жизнь. Бутсума был бесконечно прав, пусть Хаширама его слова и переиначил, заточив под себя. Они о воде, а вода бескостная — гни не хочу, вот и Хаширама гнул: вставлял между каждой до боли знакомые слоги от имени, не отделимые от неё. По привычке, по правильности, по надобности. Дереву нужна вода так же сильно, как Хашираме нужен Тобирама — это то, как правильно, но и самую малость печально оттого, что дерево воде не нужно. Вода своевольна и своенравна, непокорна и непредсказуема, опасна, хоть и не выглядит такой, поэтому Хаширама отступал, когда Тобирама покладисто вёл суженным взглядом по протянутым ему бумагам к рукам, а от них лёгкой волной на лицо, и наклонил голову вбок, пренебрежительно отмахнувшись от непринуждающей просьбы. — Разве я должен этим заниматься? — Жёсткие слова, произнесённые мягким тоном, схожи с выходом вод из берегов во время сильных дождей глубокой осенью, когда не знаешь, где заканчивается суша и начинается река. Хаширама не боялся утонуть, он сам нырял в воду с головой и не хотел выныривать, но знать, где мель, а где обрывы, немного да хотелось. Тобирама полон ям, склонов, расщелин, выглядывающих из воды гор и болотистых кустов, заросших рогозом, но больше всего в нём крепких и тугих корней, вползающих украдкой, крадущих живительные соки с разрешения. — Нет, я. Поэтому Хашираме рядом с ним дышалось полной грудью, смотрелось широко открытыми глазами, слышался буквально каждый полувдох брата, похожий на лёгкий ветер, пробившийся через узкую щель в окне. Рядом с Тобирамой спокойно: за него, за себя, за клан, за деревню, за страну Огня, за мир шиноби, и от этого слегка тревожно — неужели один человек мог дать всё, чего он хотел, просто стоя плечом к плечу, и отобрать всё, что было, просто не окажись его рядом. Хаширама — самый слабый человек из ныне живущих. Хашираму невозможно убить, раня, калеча, терзая его тело, но очень легко — нанеся вред Тобираме. Он делал вид, что всегда готов прийти на помощь, хотя спасать, обычно, приходилось его: живительная рука брата, опущенная на плечо, выводил на улыбку. Пусть сейчас и поздняя осень, дерево внутри Хаширамы зацвело от дрогнувшего под рукой трепета, от ненастойчивых губ, потянутых спокойной улыбкой. Оно зацвело, вбирая силы от руки на плече корнями, окрепло, орошенное на кромку листвы полусмехом, упавшим дождём. Хаширама хотел схватиться за голову от свербящего чувства за грудью, которое ломало рёбра, подбивало на дрожь руки, размыкало губы в прерывистом рваном дыхании, через которое и вышло, оставляя лишь мягкую нежность. — Это верное решение, брат, — ответ полусмехом, глаза полувзглядом. Хаширама не мог решить, пошутил он или нет, потому что голова наотрез отказывается воспринимать что-то, кроме полусмеха и полувзгляда Тобирамы. Нет ничего важнее них, не найдётся ничего желаннее для Хаширамы на сегодня, а завтра, если повезёт, Тобирама рассмеётся в полный голос, доводя до дрожи, и исполнит его сокровенное желание (у Хаширамы есть всего одно и после каждого смеха брата оно всё желаннее). — Это первый сбор налогов с владельцев рисовых полей, им будет очень приятно, если их навестит сам Хокаге. Каждый шиноби хорошо обучен двум вещам: безжалостно убивать и много есть. Если забрать у них войны, то они налягут на еду, если жителям Конохи потребуется много риса, то владельцы полей будут продавать его втридорога. Ты должен показать каждому, где его место. А каким образом, это уже твои проблемы — хоть угрожай, хоть ублажай. Брат закончил и отвернулся. Хашираме потребовалось усилие для того, чтобы не последовать за ускользнувшим из-под руки плечом, а вот сдержать разочарованный вздох всё же не вышло: став перед выбором, он сделает то, что не вывернет всю его слабость перед братом наружу. Хорошо покажет его место, расставит все точки над «и». Чтобы это сделать, нужно быть на грани. Или за ней. Но пока она даже не близко, близко же лишь Тобирама, который сел в кресло Хокаге и закинул ноги на стол — воде нужен простор и воздух, поэтому кабинет большой и окно открыто настежь. Хаширама тяжело проглотил желание скинуть его ноги со стола, но когда занёс руку, то передумал: он готов отдать за брата жизнь, а какой-то стол мог внести раздор между ними. Так не пойдёт, поэтому Хаширама его и не тронул, не стал отвлекать от лёгкой дрёмы, в которую Тобирама стал проваливаться, будто в трясину, как только сел. Он устал, он измотан, он бегал по Конохе с крупными поручениями целый день, а мелкие дела Конохи аккурат между ними. Ему бы поспать, но он не уйдёт, даже если Хаширама попросит: с водой не совладать мастеру мокутона, не ухватиться за то самое течение, которое несло к согласию, — они все мерные, тихие, но каждое приводило то к ссоре, то к раздражению, то к гневу, и если Хаширама начнёт напирать, то сольются в одно, накрывая обоих. Большое рисовое поле далеко за Конохой кормит всю деревню. Там плодородные земли, полные реки, пусть и потрёпанные летом, и почва, полная воды. Подходящее место, чтобы пустить корни, чтобы дать себе пожить, полюбить, наконец, а не выживать и использовать, — в мужчине-фермере слишком много умных мыслей, хоть он выглядел не старше Хаширамы. Он никак не мог ухватиться за что-нибудь взглядом, из-за чего казался взволнованным, но голос твёрдый, слова быстрые, они о том, что он с полувзгляда мог узнать обезвоживание, научен опытом, выращен в рисовых болотах, и Хокаге выглядел как человек, который хотел пить. Хашираме нужно больше Тобирамы, и это так очевидно. Тобирама прятался и не иначе — когда Хаширама вернулся в Коноху, пошёл по слабому следу из чакры, в купальнях его не было, точнее он был, но уже давно, и Хашираме здесь явно не рады, потому что купальни полны подвыпивших мужчин, за которыми нужен глаз да глаз, какие тут расспросы от Хокаге. Из Ичераку брат совсем недавно ушёл, говорят, был не один, слышали, смеялся звонко. У Хаширамы обезвоживание, кружилась голова, тряслись руки, а Тобирамы нигде не было. Тобирама сам пришёл, вошёл в кабинет, воодушевлённо рассказывая на ходу про замечательного ребёнка из клана Сарутоби, Хаширама сам почувствовал странное воодушевление, привстал со стула, чтобы забрать из рук брата свиток, и словил себя на мысли, что криво улыбался, не отводя взгляда от резко смыкающихся и размыкающихся в рассказе губ. Тобирама, как никто, умел намекать — говорил, что мальчик обещал прийти к резиденции и завтра, а на лавочке как раз есть место ждя ещё одного человека: когда наступило время спада войны и вражды, Тобирама стал похожим на озёрную летнюю воду, она тёплая у берегов и далеко к центру, но стоило нырнуть поглубже — всё ещё холодна. Приятно холодна, бодрила и освежала, поэтому на хаширамин отказ у Тобирамы сведены брови, вздёрнуты губы и, кажется, он немного расстроен. — Хирузен очаровательный, он точно тебе понравится. — Он уговаривал и подступал украдкой, поджидал момент, когда Хаширама нерасторопно повернётся для того, чтобы схватиться обеими руками за его предплечье и не отпустить. — Один вечер в компании? Гоши обещал привести своего милого мальчика, а я обещал показать своего. В глазах Тобирамы — ни капли сожаления, ни единого извинения, лишь бесконечный отблеск закатного, густого, темнеющего солнца на воде с остывшим затвердевшем в черноте сердцем — это глаза-искусители, глаза-целители, глаза-спасители. В Хашираме слишком мало сил для того, чтобы отказаться. В нём слишком много желания видеть брата, чувствовать, слышать его, чтобы не пойти. Отец мальчика из клана Сарутоби, Гоши, — немолодой любитель поболтать и выпить, поэтому Хашираме он по душе с первой рюмки, выпитой этим же вечером, когда они притаились в опущенном в тень углу рёкана. Хаширама пил, Гоши подливал, а Тобирама с Хирузеном много говорили о дружбе и любви, рассуждали о добре, зле и спасении мира шиноби, но почему-то не уделяли должного внимания рамену. Гоши рассказывал про штормы в деревне Дождя, которые поднимал ветер, и незатейливо упомянул, что его стихия — футон, Хаширама покачивал головой и наперекор думал, что вода поглощала, наполняла, душила и отпускала только тогда, когда убивала — всех, кроме Хаширамы. Она плотины сносила, кроша брёвна в щепки, она деревья смывала, разрывая землю до непроглядных дыр. Стань человек преградой — и ему не выжить. Тобирама был занят Хирузеном, неспешной речью про одно из победных сражений против Учих, частой улыбкой и взглядом украдкой в сторону потухающего неба, яркого, как яичный желток, которое делало изгиб его глаз ещё выразительнее. Не будь так спокойно от не сходящей с брата улыбки, Гоши бы не смог сменить тему так просто, уйти от ответа, так и оставшегося лишь в голове Хаширамы. Не только ветер способен поднимать волны, Хаширама — опытный исследователь родных вод, и он точно знал, что поцелуй в позвонки на шее украдкой со спины едва всколыхнёт темнеющую гладь, но незамеченным не останется. В кабинете окна открыты настежь, тёплый прогретый горячим днём воздух не остужал тело, лишь изводил до пота, но когда Хаширама коснулся шеи брата губами, стало легче. Тобирама замер, затих, а потом покорно опрокинул голову назад, уронив её на плечо Хаширамы. День был долгим, но вечер закончился быстро, не упомнить, как они добрались до резиденции — Хаширама был слишком занят Тобирамой. — Мы неплохо провели вечер, да? — Брат нашёл волосы ладонью и запутался в них, становясь росинкой на листьях дерева по утру: Тобирама — вода не только с морей, озёр и рек, но и из воздуха, дождей и трав, он всегда рядом и внутри, заставлял сердце биться. Хаширама прижался губами к подставленной под рот шее и закрыл глаза, чувствуя языком соль (она не от пота, она изнутри, взята из сути, из сущности, может быть), и замер, давая себе время собраться, удержаться на плаву, когда до дрожи, до слепоты, до немоты хотелось окунуться в Тобираму с головой и не вынырнуть. — А ещё лучше мы проведём ночь, — тихие слова Хаширамы, неосторожный смех Тобирамы, который проскользнул в голосе, как камень по воде, и утонул в нём, как только брат повернулся. В воде могут прятаться множество существ, о воде слогают легенды, о ней ходят мифы — и все они покрыты тайной; дерево же простое, очевидное, понятное, Тобирама не мог не услышать перемену в голосе, поэтому повернулся в кольце рук и остановил на глазах допытывающий взгляд. Он знал, в чём дело, но хотел услышать вслух: — Отец Сару говорил о воде и ветре, но я знаю, что он имел ввиду тебя и себя. — Он всколыхнул твою ревность? — Он всколыхнул мои нервы, — хлёсткий ответ, как камень в воду, вызвал в Тобираме всплеск эмоций — смех и суженные от улыбки глаза. Хаширама говорил без намерения его развеселить, отвечал, как было, от этого смех брата казался особенно приятным. Короткий всплеск с мелкими брызгами, он появился так же неожиданно, как и затих, Хаширама даже не успел закрыть глаза, наслаждаясь им; не успел вобрать кожей, когда Тобирама замолчал, смотря из-под полуопущенных век. Это было, как если бы Хаширама был завален камнями в узкой пещере, которую через мелкие щели наполняла вода, а сил в нём так мало, что не разбудить мокутон, даже на плаву не удержаться от бессилия. Утонуть в Тобираме — лёгкое дело, стоило лишь дольше обычного смотреть на потемневшие в ночи глаза, которые отражали свет зажжённых масляных свечей, как блики луны на воде, и не захотеть больше ни мира, ни дружбы, но Тобирама не позволил. Он чувствовал, когда Хашираму уносило отливом всё глубже, поэтому прыгнул глазами к подбородку и попытался выскользнуть из скованных за его спиной хашираминых рук. Брат не убежит, у него не получится: Хаширама со дня его рождения учился усмирять воду, сдерживать её, направлять, меняя русло слегка, понемногу, как и сейчас, когда покорно разомкнул кольцо рук, но поймал ладонью за крепкое запястье. — Куда собрался? — Ты полагаешь, что все помешаны на стихиях, как ты? — вопрос не всерьёз, это понятно по ровному тону, но Хашираме захотелось ответить. — Ты так настойчиво ассоциируешь меня с водой, что временами становится странно. Если ты действительно так считаешь, то ты и правда то ещё дерево. Тобирама не походил на воду, он водой был — то, как он говорил, как двигался, как смотрел, как получал раны, как атаковал: всё это о воде, а не о человеке. Не могло быть в шиноби тернистых глубин, не могло быть шума волн в голосе, не могло быть такой гибкости в теле. Хаширама не ответил, лишь поднял его руку к своему лицу и прижался ртом к раскрытой ладони, ощущая прохладу пальцев и мягкое тепло кожи под губами. Прижался и замер, чувствуя, как медленно входил в остывающее после горячего дня озеро — приятно, уже не тепло, но и точно не холодно. По опыту знал, что нужно не бояться нырять с головой, чтобы вышло согреться. Улыбка брата украдкой, но очевидна. Хаширама опасался целовать его губы, пока не прощупает глубину, Тобирама вынудил его оторвать рот от раскрытой ладони и в один выпад вперёд столкнуться с ним губами, прижаться и замереть с протяжным мычанием сквозь закрытый рот, задрожать слегка, будто только вышел из воды на холодный ветер. Хаширама не чувствовал себя, лишь его: сжатые губы, напряжённые руки, резкое дыхание через нос и прикрытые в ожидании глаза. Было ясно, чего он ждал — свою вторую руку, сжатую в ладони Хаширамы, чтобы удариться о дерево сдерживаемой силой и остановится, и, не дождавшись, пустил пальцы по росту волос, обогнул рукой шею, плечо, словно вышедшая из берегов река, окружившая дом, взявшая в плен, лишившая путей отхода. Хаширама не в доме, он и есть дом, охваченный Тобирамой, и губы брата он сминал так мягко, ненавязчиво, словно ждал, что это изменит его настроение — отпустит завсегдатую ровность, смягчит закостенелую грубость, усмирит ершистый нрав, но это опустило его вниз, заставило поцеловать Хашираму в линию челюсти, затем — в дрогнувший под губами кадык, в резво отстукивающую вену в месте, где шея переходила в плечо, и взяться рукой за бедро сквозь одежду, задвигав большим пальцем по кругу. — Хочу сделать тебе приятно, старший брат, — от голоса Тобирамы закладывало уши, пусть слова он и прошептал. У каждого мужчины свой храм: у пережившего долгие годы войны — комната с мирно спящими женой и детьми, у молодого и одинокого — бордель, а у Хаширамы — тобирамин рот. Но предложение в лоб заставило его захлебнуться, встрепыхнуться и сморгнуть с глаз слабую дымку сомнений, когда брат, не дожидаясь ответа, нетерпеливо опустился на колени, заёрзав по паху щекой, заелозил ногами по полу, как вода, размывающая землю. А вместо камней она стачивала утянутые за собой коряги, делала хлипкими, слабыми, пропитывала насквозь, становясь неотделимой — Хаширама не успел в полной мере ощутить свою слабость перед Тобирамой, когда он запустил руку в штаны и сдвинул в сторону фундоши, повёл рукой по слабо возбуждённому члену. Успел лишь ахнуть так тихо, что не разобрать даже собственными ушами. Взгляд глаза в глаза, как решающий вдох перед тем как решить наконец, пойдёшь ты ко дну или поплывёшь к берегу. Ответ очевиден — надо плыть, надо держаться, — ты ведь только этим занимался всю свою жизнь, Хаширама! — но напористая рука, не мягкая совсем, но осторожная, ласкающая умело, как подводное течение, уносящее всё дальше от спасительной суши. Движение Тобирамы неспешные, они испытывали терпение крепкими пальцами, тугой хваткой и горячими губами на щеке. Хаширама нетерпеливый, тобирамина вязкость, схожая с густой грязью иссыхающего болота, ему в шаткие нервы, и бёдрами он задвигал навстречу руке чуть быстрее, задышал чуть чаще, посмотрел с просьбой, на которую ответом получил сколький поцелуй в губы. Он коснулся и сорвался, как сильная река с обрыва водопадом, кинуться за ним следом значило разбиться. Хаширама держался на плаву, когда Тобирама убрал в стороны запах кимоно и развязал фундоши. Почувствовал бессилие, когда брат неспешно давил большим пальцем на головку члена. С трудом не ушёл под воду, когда он провёл по ней языком. И потерял всякую надежду на спасение, когда он, коротко и мягко улыбнувшись, взял в рот — Хашираму утянуло вниз с головой. И ладно бы на дно, но сколько не провалился, дна всё не было: Тобирама не брал полностью, но тесно сжимал языком и губами, коротко двигался, сталкивая головку с нёбом, и прерывисто дышал носом, обжигая разгорячённую кожу кипятком. Хаширама захлёбывался стонами, тихими и частыми, они — мольбы о спасении, а спасать его нужно от своих бесконечных желаний утонуть — он запутался пальцами в белоснежных волосах и, не почувствовав сопротивления, снял брата с члена и вошёл по самый лобок, насладившись его неожиданным всхлипом, хоть и уши были заложены, и взгляд затуманен, и мысли заполнены лишь возможностью коснуться дна. Погрузиться в воду и не выжить, забыв про глубину, темноту и опасность, оставив все страхи и предрассудки, — если брать Тобираму, то только без остатка, лишь полностью, чтобы у брата не возникло даже мысли, что Хаширама рядом с ним размякал и крошился так же часто, как и набирался сил. — Из воды и ветра рождается холод, — Тобирама прерывисто шептал на ухо, когда Хаширама, сбросив с плеч кимоно, опустился к нему, обвил руками голову над шеей, исступлённо, коротко и рвано исцеловывая лицо. Беспорядочно, бездумно прижимался к щекам, губам и подбородку, распаляло его, как уносило отливом: каждый поцелуй — всё дальше от берега, всё непроглядней за горизонт, где Тобирама снизу, Тобирама сверху, Тобирама за каждым плечом, а на деле же он ровно напротив, цеплялся пальцами за плечи, дышал через приоткрытый рот: — из воды и дерева появляется жизнь? Правда? Мы ведь делаем хорошее дело, чтобы считать себя неплохой командой, да, Хаши? Его шепчущий голос на выдохе — точно дождь в страшный зной. Хаширама подставил под него лицо, впитал кожей, поймал ртом и неторопливо отстранился, боясь пролить, чтобы посмотреть в глаза и согласиться с каждым звуком — что бы брат не сказал, что бы он не сделал, что бы он не думал, Хаширама будет на его стороне. Из Хаширамы выросло большое, пышное, долгоцветущее дерево лишь из-за того, что рядом была вода. Таких, как он, в мире шиноби много полегло, потому что у них не было Тобирамы. — Да, мы отличная команда! И братья не хуже, и люди неплохие, всё потому что мы вместе. — И проследил, как прохладные белёсые руки мягко спустились от шеи к плечам, выскальзывая из рукавов кимоно, которое держалось лишь на крепкой перевязи оби. С Хаширамы оно упало, как только руки Тобирамы опустились с плеч к животу. Остаться обнажённым перед братом — не опасно. Пусть Тобирама и переменчив, он собран и терпелив: он выждал, пока Хаширама перевалится с одной ноги на другую, ощутив скованность дуновением ветра. А ещё Тобирама — обманщик, у него покорный вид и такая же улыбка, он как море перед землетрясением — никогда не знаешь, когда нужно бежать, чтобы вода не проглотила, чтобы не прожевала и не выплюнула остатки стремлений и чувств, разбитых на части. Хаширама не бежал, он отдавался ощущениям, как опускался в офуро, нагретую за день, и откинул голову в робеющем восторге от замершего взгляда Тобирамы на его крепком теле, оно чуть светлее молодой коры, или скорее похоже на мокрый срез сердцевины ствола дерева, — Хаширама так и не смог верно оценить цвет своей кожи. Тобирама смотрел так, словно уже решил это для себя — оно было красивым. Его прохладные пальцы обжигали горячую кожу, его сосредоточенные глаза размывали взгляд, его приоткрытый рот уносил течением дыхания в поток мыслей и желаний, в которых чистым родником пробивалось одно — Хашираме хотелось самому взгромоздиться над Тобирамой, самому вести руками по поджарому белому телу, обходя стороной синяки, хотелось его запаленных стонов, похожих на удары волн, разбивающихся о землю. И он себе это позволил: наклонился и подался вперёд, ложась на Тобираму всем телом. Взял над водой верх, пока она тиха, податлива и послушна. — Ты такой замечательный, такой потрясающий, — Хашираме казалось, что он бредил, но слова так правдивы, что ни возразить, ни замолчать, ни остановиться. Правду не скроешь в воде, она всё очистит от грязи, недомолвок и лжи и укроет от чужих глаз. Правда Хаширамы только для Тобирамы. — Я не люблю тебя, нет, я нуждаюсь в тебе. Вода для дерева... Я — то дерево, для которого ты — вода. Брат замер телом, но его лицо изменилось, чуть осунулось от неожиданных пылких слов, сжались мокрые губы. Брат осмыслял недолго, Хаширама не успел понять сменившееся настроение, как оно снова стало спокойно-одобрительным, покладистым, позволяющим благодарно потереться лбом о плечо и прижаться к шее губами не поцелуем, а прикосновением таким, словно подул на горячий чай в юноми. — Я называю тебя идиотом, а ты меня потрясающим, не порядок. — Тобирамин смех-награда, смех-утешение, смех-спокойствие, он залился Хашираме прямо в уши и проник в тело с тихой просьбой стать неотделимой частью. Тобирама прижался раскрытой ладонью к грудине, прощупывая пальцами кость, и как-то очень вдумчиво спросил: — Почему я становлюсь сентиментальным только, когда вижу твои соски? Вопрос, не требующий ответа и не получивший его, забывшийся сразу, как был озвучен, Хаширама лишь вскользь подумал о том, что был слишком открыт перед братом, и телом, и головой, и чувствами. Брат был всё ещё в пелене из одежды, витиеватых фраз и глубины ощущений, хоть и сам скинул с рук кимоно, под которым нет сетчатой брони, лишь тело, напряжённые мышцы и внимательный взгляд, стоило Хашираме украдкой посмотреть на его лицо перед тем, как прижаться губами к грудине, пересчитывая пальцами каждое ребро. Тобирамин стон — топкое болото, вязкая трясина — его задушенный вдох, в Хашираме они взамен чувств и ощущений, вместо вкуса соли на языке: каждый поцелуй затягивал всё глубже, был всё тягучее, тяжелее. А вскоре Хаширама и вовсе перестал отрывать рот от тела, вёл по коже языком и губами, забывая дышать. Не поцелуи — возня. Не море, а болото. Не секс, а любовь, пусть в руках бёдра брата, а плечо то и дело тёрлось о его пах, пока рот целовал живот, пока зубы цепляли кожу. Хаширама знал, расслабься он, расслабится и Тобирама, но не хватало сосредоточенности, которая ускользала каждый раз, стоило вдохнуть полным носом запах тела брата, она терялась в нём и пропадала там же. Хашираме казалось, что промахнется, когда потянулся к перевязи оби Тобирамы, но брат подтолкнул вздрогнувшую ладонь, на ней и остался. Хаширама был уверен, что подскользнётся и упадёт, если сейчас же не возьмётся за Тобираму покрепче, и почувствовал себя спасённым, когда одним рывком обернул его плечи руками так мягко, насколько мог, так аккуратно, как умел, и едва не сошёл с ума от протяжного стона брата, от имени в четыре слога его неожиданно высоким голосом, и сам зыбко замычал ему в шею от накатившего удовольствия. — Как понимаю, сегодня ты не доведёшь меня до оргазма? Хаширама любил обнимать его, целовать, трогать, смотреть, говорить, работать с ним так же сильно, как и заниматься любовью. Вода не всегда нужна для того, чтобы её пить — в этом нет ничего дурного. — Если ты хочешь... — Если ты хочешь, Хаши, я готов повиноваться любому твоему желанию. Хаширама задумался, ловя на себе потемневший во мраке взгляд, который стал почти синим, был похож на толстую корку льда в ночи, на которую не знаешь, как ступить, чтобы не сломать, не провалиться. Задумался и решил. Через несколько минут, пробравших в тишине уснувших потускневших улиц, Хаширама держал брата за руку, пока вёл к озеру на окраине Листа. В воде им обоим будет спокойнее, хоть Тобирама и не хотел мокнуть, хоть Хаширама и возмущался, зачем ему нужно было одеваться в кабинете, ведь на озере снова раздеваться, хоть и вода оказалась неожиданно прохладной, точь-в-точь как руки Тобирамы. Это забылось сразу, как они нырнули в воду с помоста с головой. С вознёй, протестами, кряхтением, смехом нырнули, вцепившись друг в друга. Тобираме воды по плечи, Хашираме же — с головой. Она не душила, но и не спасала, она просто была, к телу прилипла, как грязь, как воздух, и пропустила сквозь себя движение руки, стремящейся к Тобираме ближе, глубже в него, когда брат вцепился в плечи руками. Она затаилась и бдила, следила, чтобы палец внутри приносил лишь краткое удовольствие, чтобы хватка руки на члене вызывала восторг. Она — третья, но не лишняя, всегда была между строк, от Тобирамы неотделимая, и, когда Хаширама оказывался с братом в воде, это чувствовалось особенно остро: стоны — выразительнее, руки — крепче, зубы — острее, взгляд — туманнее, Тобирама в ней (с ней) настоящий. Несдержанный, пылкий, не желающий ждать, полный рычаний, смешков и вздохов, переполненный словами, острыми, болючими, колючими (живыми, отражающими его нрав). Она не лишняя, но Хашираме с ней непросто совладать, усмирить, приручить, когда она везде, и подмывала под подбородок в попытке залиться в глотку, закрыть рот, который шептал о том, что Тобирама должен остаться с ним, а не с ней. Обязательно с ним! Иначе нельзя, не будет им счастья друг без друга. Ударяла под подбородок, била по ноге судорогой, сковывала холодом пальцы — злилась, рычала, кусала. А Тобирама стонал. Тихонько, неслышно. Он знал, что они не одни, но ему с ней привычно, она под его контролем — не силой ведома, а просьбой, продолжением руки, неотделимой частью. Тобираме бояться нечего, вода не превратится в спицы, чтобы пробить его тело, она не сожмёт Тобираму в тисках, покрошив кости в щепки. А Хашираму задушит без пощады и сожаления, убьёт за то, что он забирал всего Тобираму себе, и ладно бы хоть просто забирал, так ведь упорно нервы трепал так же, как и тело, делал больно словами не раз, хоть и не хотел этого. Она же Тобираму стремилась уберечь, становясь прочной стеной перед атакой врага, оборачивалась драконом, атакуя. Но осталась тихой, когда Хаширама вошёл в тело Тобирама в один толчок через глубокий стон, который утонул в крике неспящих гагар. У Тобирамы руки скользкие, а губы мягкие, он размяк в воде и в руках Хаширамы чувствовал себя удобно. То, что ему хорошо, выдавал полузакрытый в истоме взгляд, тягучие выдохи, вдохи — ещё тяжелее. Хаширама входил в брата и проваливался, срывался, падал, летел, пока не замер от неожиданного голоса: — С тобой всё в порядке? — В нём волнение, настороженность, подёргиваемые возбуждением. Хаширама не знал, что ответить, Тобирама всегда знал, что с ним он всегда как не в себе. — Ты выглядишь безумным. — Да, ведь я без ума от тебя. В ответ тихий смех и слова благодарности, Хаширама не понял, за что Тобирама благодарил, — за шальной комплимент или за руки на его теле, что всегда крепко держали, — смех отбил все мысли напрочь. И одна появилась только после того, как он поцеловал тобирамины губы, благодарно прижался ко рту и замер, наслаждаясь запахом его кожи (он всё ещё пах солью), улыбнулся сквозь поцелуй вслед скользнувшей мысли о том, что хоть в мокутоне ровно половина воды, в Хашираме ни капли от суйтона. Он не атаковал как вода, не защищался как вода и точно не думал как вода. Половина его мокутона — это Тобирама. Большая часть его мыслей — это Тобирама. Вся его жизнь — это Тобирама. И если за Тобираму ему придётся сражаться с водой, то он будет.