Если и врываться, то либо в душу, либо через окно

      За окном автомобиля быстро сменяли друг друга пейзажи меланхоличной и серой, но неизменной в своей суетливости осенней Москвы, когда Арсений, ловко маневрируя по перегруженным с утра дорогам, отстукивал по рулю «Как тебя покорить», звучащей приятной бодрящей мелодией во всём салоне.       Попов, затормозив на светофоре и выглянув в окно, даже не заметил, как начал слегка пританцовывать всем телом, наблюдая за тем, как какая-то девчушка мчится по пешеходному переходу на кислотно-зелёном самокате. Очаровательное улыбающееся дитя на подобном ярком пятне, разбавляющем скучную картину окружения, заставило невольно улыбнуться и Попова. Увидев же, что пора ехать дальше, Арсений мельком посмотрел на затянутое тучами небо, мысленно попрепирался с солнцем, как со старым другом, на предмет того, что светило не хочет дарить унылым людишкам свои лучи, и медленно надавил на педаль газа. Вопреки погоде, ничто не могло испортить хорошего настроя мужчины, которому сегодня даже неприязненная каторжная работа в университете не казалась такой уж удручающей.       Вероятно, можно было бы даже сказать, что у Попова было прекрасное настроение, что он всё чаще наблюдал за собой с начала октября. Пусть рутина взрослого работающего человека, постепенно приедающаяся, и раздражала, Арсений радовался обретённой в кои-то веки стабильности. Разумеется, нельзя было утверждать, что Попов вот так вот легко свыкся с сложившимся положением дел, но, как очень и очень умелый актёр, решил на время притвориться, будто бы наконец осел, остепенился и какие там ещё слова используют приличные состоявшиеся личности, чтобы оправдать своё неумение находить приключения.       С самого раннего детства и до сих пор Арсений для себя чётко определил, что ни в коем случае не уподобится родителям, максимально традиционным во всех пониманиях людям — оба педагоги, за спиной два ребёнка, собака, частный дом и прочие атрибуты американской, ну или в данном случае скорее советской мечты. И Попов, в отличие от давно бросивших курить самокрутки из чая бывших одноклассников, клявшихся в школьные деньки в том же, слово упорно держал, за что периодически и получал оплеухи по своей светлой, получившей желаемое прежде всего родителями образование маркетолога, голове. Впрочем, это по сути было даже компромиссом, ибо юристом себя Арсений никогда не видел, а на сцену его упорно не пускали.       — Вот и пришлось выбрать кривляния, только в офисе, — буркнул себе под нос Попов, вспоминая период уходящей юности, когда каждый день ссорился со старшими по этому поводу.       И, как у любого порядочного раздолбая его уже почти преклонных лет, у Арсения ни на день в душе не угасало это детское желание, эта по-хорошему навязчивая мысль, эта, в самом деле, заветная мечта. Мечта, ради которой, к сожалению, начиная с этого учебного года, Попов был вынужден строить из себя строгого и серьёзного, крайне профессионального преподавателя, с ролью которого он, к слову, вполне неплохо справлялся. При этом, само собой, надеясь, что продлится это максимум до Нового Года.       За вот таким незамысловатым внутренним монологом Попов и добрался до университета, припарковался на своём законном месте, которое уже как месяц никто даже и не планирует занимать, и, покинув салон автомобиля, снова устремил взор в небо. Уверенность в том, что рано или поздно начнётся дождь, сопровождающая смешанные чувства от недавних рассуждений, всё же заставила Арсения слегка приуныть. Но ровно до тех пор, как он ни увидел счастливо смеющихся студентов и ни подумал про себя, что раз уж эти страдальцы умудряются в такой хмурый день сохранять позитив, у него-то уж точно получится.

***

      Сидя на краю рабочего стола и вальяжно жестикулируя рукой с учебником в ней, Арсений почти что на автомате диктовал первокурсникам конспект по теме, всё ещё относящейся к разделу вводных. Иногда отвечая на внезапные вопросы студентов, мысленно Попов уже мчался на всех парах в столовую в надежде успеть ухватить столь любимый пончик со сгущёнкой. Однако в самом разгаре сладостных мечтаний Арсений заметил ныне пустующее место на пятом ряду, за которым обычно сидел тихий мальчишка с вечно растрёпанными чёрными волосами.       Но не это сейчас так напрягло Попова. На третьем курсе оно именовалось «тем самым местом» — ненавидимой платниками дыркой в рассадке, которую должен был занимать один из бюджетников, по слухам, не появлявшийся на парах с января этого года. Арсений нахмурился и фыркнул, ибо был прекрасно осведомлён об этом молодом человеке.       — Пара закончена, можете быть свободны, — вяло заключил Арсений вместе со звонком и, когда все студенты на радостях ускакали из аудитории, пошёл к ректору. Постучавшись, Попов не стал дожидаться ответа и открыл нараспашку дверь. — Сергей Викторович, можно? — без должного энтузиазма спросил мужчина. Ректор, сидящий за столом с крайне сосредоточенным выражением лица, оторвал взгляд от бумаг перед собой и коротко посмотрел на Арсения, прежде чем вернуться к своему делу.       — Надеюсь, ты по поводу Шастуна. Потому что если нет, я слушать не намерен.       — Да, именно так, — закрыв за собой дверь, Попов облокотился о неё и сложил руки на груди. — Хотел сказать, что это гиблое дело. Он не явится, даже если ему денег за это дать, по крайней мере так его одногруппники говорят. Давай закончим, всё равно ты меня не уво–       — Ты даже не пытался! — звонко хмыкнул Сергей, зло зыркнув на Арсения. — Так что даже не говори мне ничего. Это твоё задание. Не справишься — пешком пойдешь в свой Пит–       — Ладно, я понял! — несдержанно выпалил Попов, подошёл к одному из шкафов и достал оттуда нужную папку, затем плюхнулся на зелёный диванчик и, закинув ногу на ногу, принялся читать. После одобрительного кивка ректора мужчина понял, что перерыв и окно между парами придется потратить на это, и никакой пончик со сгущёнкой Арсению не светит. По истечении же свободного времени Попов с раздражением захлопнул папку, кинул её на диван рядом с собой. — Тут ничего полезного нет.       — Плохо думаешь значит, — фраза Сергея Викторовича вызвала желание театрально вскочить и удалиться, хлопнув дверью, но неожиданно в голову Арсения пришла занимательная мысль.       — А где он работает?

***

      На часах было уже восемь вечера, когда Сергей Викторович покинул свой кабинет и отправился в одну из аудиторий. Мужчина дошёл до единственной открытой и, облокотившись о дверной косяк и скрестив руки на груди, заглянул внутрь. Арсений, бурча себе под нос что-то максимально возмущённо, с явным недовольством запихивал в портфель свои вещи. Мысленно ректор посочувствовал студентам, чьи тетради сейчас нещадно сминались перед попаданием в портфель, ибо больше их учащиеся точно не увидят — преподаватель, которому будет стыдно сказать правду, их просто «потеряет».       Пачка сигарет с зажигалкой, наоборот, из маленького внутреннего кармана переместились в карман педантично выглаженного пиджака. Видимо, Попов упорно не хотел признавать поражение и начинать диалог первым. Тяжело вздохнув, Сергей собрался что-то сказать, но не успел и начать.       — Он не пришёл! Этот мелкий–!       — Во-первых, преподавателям запрещено оскорблять студентов. Во-вторых, он какой угодно, но точно не мелкий, — хмыкнул мужчина, затем цокнул, подобно старику, и покачал головой. Подойдя к столу, он обратился к Арсению с саркастической усмешкой на губах. — Не справился, получается? Нет, задание, конечно, не из лёгких, но можно уж было придумать что-нибудь действеннее, чем просто прийти отругать его на работе. Сразу видно, что образование у тебя далеко не педагогическое, Сене-       — Опять я виноват? — исподлобья взглянул на мужчину Попов, невесело усмехнувшись. На секунду ректор почувствовал укол совести, но тут же пресёк мысль вестись на такую детскую провокацию. Арсений же, пока тот думал, продолжил монолог. — Зачем вообще всё это? Видно же, что человеку не надо, так для чего силком-то тащить? Или у вас по жизни хобби такое, а, Сергей Викторович? — с презрением выплюнул обращение Попов, буквально кожей чувствуя, что смелым ему быть позволяет только воцарившие в аудитории темнота и тишина. Как ни странно, мужчина в ответ на это продолжал смиренно стоять и слушать внимательно каждое слово, про себя, разумеется, думая лишь что-то вроде «опять он за своё». — Я явился к нему на работу, что мне ещё сделать? За шкирку сюда? Или наоборот к нему в квартиру..? — фраза осталась незавершенной, Арсений медленно опустил взгляд в пол. Секундная озадаченность на его лице сменилась озарением. — Там же был адрес! — выпалил он, подхватил портфель подмышку и помчался по пустому коридору к кабинету, не замечая криков Сергея, брошенных в спину.       — Совсем с ума сдурел? Я ж не это имел в виду! — но теперь мужчине оставалось лишь глухо ругаться в опустевшем помещении.

***

      Некогда белая, но давно ставшая серой и грязной, очевидно видевшая распад Советского Союза пятиэтажка возвышалась перед глазами Арсения. Мужчина, облокотившись о капот автомобиля, докуривал сигарету и тщетно старался обдумать план действий. Само собой, и речи не шло о том, чтобы пытаться дозвониться к Антону в квартиру, ибо Попов со вчерашнего запомнил, что кафе работает до десяти. Благодаря наручным часам Арсений, к своему сожалению, убедился, что время из-за его непозволительно долгих поисков и наезженных кругов по всей Москве успело перевалить за половину десятого.       Мысленно Попов проклял барахлящий навигатор и твёрдо решил при первой же возможности купить новый. Выпустив из лёгких последнее облачко едкого дыма, мужчина затушил окурок об зелёную скрипящую мусорку, своим облезлым видом почему-то вызывающую сочувствие, бросил его там же и направился прямиком к подъезду. Поджидать Шастуна, просиживая штаны на лавочке при минусовой температуре тоже не было совершенно никакого желания.       Остановившись перед дверью, своим видом прекрасно дополняющей общую неказистость двора, граничащей с убогостью, Арсений обратил взор к доске объявлений, если полусгнившую деревяшку можно было таковой назвать. Никакой дельной информации кроме номеров квартир, как и ожидалось, не было обнаружено. Номер же квартиры Антона был Попову уже известен и, следуя из того, что на табличке она числилась последней, можно было предположить, что находится жилище Шастуна на последнем этаже. Отойдя на пару шагов назад, Арсений посмотрел вверх и там же позволил себе сделать определённые выводы об интеллекте студента. Одно единственное окно во всём доме, на пятом этаже, было открыто буквально нараспашку.       — Не закрыть, уходя на весь день на работу? Ему либо терять совсем нечего, либо он тупой, — впрочем, без особого негатива, скорее с изумлением произнёс сам для себя Попов и вернулся на прежнее место. — Может у него и квартира открыта? — пфыкнул Арсений, набирая рандомный номер из всех предложенных. Через несколько секунд ему ответила какая-то громкая женщина, на фоне усталого голоса которой можно было чётко расслышать крики как минимум трёх, а то и четырёх детей. Ясно было, что она и так толком голоса не расслышит, но ради хотя бы формальной конспирации Попов постарался сделать свой голос хоть чуть-чуть более высоким. — Здравствуйте, это Антон с пятого, не могли бы вы открыть, пожалуйста, а то я ключи забыл?       Женщина что-то торопливо прокричала в домофон, после чего послышалась заветная трель, и Арсений мог смело входить в подъезд. По правде говоря, мужчину всегда поражала крайняя простодушность русского человека в подобной ситуации, в плохом, само собой, смысле, но сейчас то было Попову только на руку.       Что ж, Арсений проник как минимум в подъезд, и это уже позволяло ему с усмешкой подумать о себе, как о коварном взломщике. На удивление, внутреннее убранство выглядело пусть даже не прилично, но хотя бы не облезло — недавно красили, из-за чего все стены были салатовыми, но ступеньки, увы, так и оставались заплёванными. На секунду в душе Попова мелькнуло тревожное чувство знакомого антуража, знакомой гнетущей атмосферы и, наконец, знакомых мыслей, словно бы звучащих в таких домах эхом. «Лучше никогда не будет» — твердили они.       Мотнув головой, мужчина уверенно пошагал дальше, до самого верхнего этажа. Там Арсений на всякий случай всё же дёрнул ручку квартиры, оказалась запертой, из-за чего Попов даже зачем-то мысленно похвалил Шастуна, видимо, подсознательно не желая ни за что разочаровываться в мальчишке. Интересно, из-за чего же?       Рядом с собой мужчина обнаружил шаткую металлическую лестницу, ведущую на крышу, и в голове его окончательно утвердился задуманный план. Держал маленькую дверцу закрытой только кривой ржавый гвоздь, который Арсений без каких-либо затруднений достал из петельки для замка и убрал в карман пальто. Проскрипев по ступенькам наверх, Попов оказался в тесной, не освещённой комнатушке, по углам которой валялись битые стёкла, зелёные бутылки с потёртыми этикетками и пустые, звонко шуршащие пачки сигарет. Одну из таких Арсений и взял, предварительно фыркнув, чтобы подложить в щель между полом и люком. Мало ли выбираться придётся так, а зацепиться у железки не за что, чтобы поднять, да и шума, если так опустить, поднимется много.       И вот, стоило завершиться самой пыльной и грязной части операции, Попов легонько толкнул дверь, сколоченную из кривых деревянных досок, и смог выйти на крышу.       Вид ночного города пусть и не мог сравниться с теми, которые открывались со специальных смотровых площадок, но был определённо неплох. Арсений где-то две или три минуты разглядывал картину перед собой, ловил глазами макушки известных ему зданий и яркие огни, что вызвало пусть и мгновенное, но чувство радостного облегчения. Но, стоило мужчине проверить, сколько времени ему осталось, все позитивные чувства отошли на второй план, уступая место неприятной необходимости. Впрочем, утверждать, что Попов не испытывал от происходящего ни капельки былого детского азарта, было бы несправедливо.       — 22:30…чёрт! — шикнул он и стал глядеть по сторонам. Оставалась самая труднореализуемая часть — найти что-нибудь, подходящее для спуска, иначе пришлось бы перебираться через балкон с божьей помощью. На счастье Арсения, рядом с громоотводом валялись забытые строительные материалы, среди которых буквально призывно лежала длинная и толстая верёвка, почти что канат, явно прочная. Попов сам себе победно улыбнулся и, немедленно схватив её, стал оценивать, сможет ли выдержать тушу мужчины. В эту минуту Арсений всех возможных богов и походы в зал в прошлом благодарил за свою поджарую фигуру.       Предусмотрительно постучав по всем карманам, Попов переложил всё, что могло выпасть в процессе операции, и начал обвязывать выходящую, хрен знает для чего нужную толстую трубу, затем свою талию. Пару раз дёрнув верёвку и убедившись, что ничего не развяжется и не отодвинется, Арсений подошёл к краю крыши.       Вид внизу был совершенно непримечательным. Только и было из красивого, что его машина, людей же и вовсе не наблюдалось, так что по идее никто не должен был принять Попова за неудавшегося суицидника. Развернувшись, Арсений опустился сначала на корточки, потом отклонился назад и, уцепившись покрепче за небольшой бортик, наконец-то спрыгнул. В секунду невесомости у мужчины буквально дух перехватило, что заставило его слегка нервозно, но всё же улыбнуться. Качнувшись в одну сторону, затем в другую, Попов убедился, что верёвка слишком неприятно сдавливает живот, чтобы затягивать с этим делом, так что тут же поставил одну ногу максимально устойчиво на подоконник внутри комнаты и отпустил бортик, мгновенно ухватившись теперь за само окно.       — Фух, — выдохнул Арсений, но почувствовал дискомфорт в зоне паха, ибо вторая нога всё ещё свисала за пределами квартиры. Перетерпев пару секунд, Попов скоординировался и полностью сел на подоконник. Момент, посвящённый развязыванию верёвки, и вот уже Арсений стоит посреди скромной однушки с древним ремонтом, настолько, что даже вся мебель здесь советского образца — из тёмного дерева, но покрытая глянцевым лаком. — Хм, а я ведь умереть мог, — только произнеся вслух эту фразу, Попов окончательно осознал всю ситуацию, что его, впрочем, даже рассмешило. Пытаясь понять, почему выбрал такой рискованный и откровенно нелепый план, Арсений сам для себя пришёл к выводу, что продиктовано это было излишней любовью к драматизму, и на том успокоился.       Мужчина стянул с плеч пальто и кинул его на занимающую добрую треть комнаты кровать. Слева стояла тумбочка с лампой на ней, рядом с которой уютненько расположилась пепельница. Окурков в ней было неприлично много, отчего Попову стало крайне совестно, ибо скорее всего именно под впечатлением от встречи с ним Антон скурил так много.       Побродив туда-сюда ещё пару минут, Арсений наконец остановился у стеллажа, являвшегося частью рабочего стола. На нём не стояло ни одного учебника, значит, Шастун их хранит в ящике. Увидеть же перед собой Попов мог три рамки с фотографиями, на одной из которых был маленький мальчик в компании, видимо, мамы и бабушки, на второй счастливо улыбающийся персонал кафе, а на третьей Антон с какой-то девушкой. За фотографиями лежали портативная приставка и около двадцати книг, среди которых чаще всего встречались Стругацкие и Достоевский. Взяв в руки одно из произведений, прочитать название которого в темноте было тяжело, Арсений открыл его на середине — мало ли узнает сюжет.       И вот, когда Попов собирался уже прочитать хотя бы несколько предложений, в замочную скважину вошёл ключ, повернулся там чьей-то рукой, и дверь со скрипом была открыта. Войдя внутрь, Антон стал разуваться и хрипло напевать строчки песни.       — Просто довольно чуть больше любить, чем себя...Просто двоим, просто обычное дело, — подняв взгляд на него, Арсения, стоявшего посреди комнаты, Антон отскочил и впечатался спиной в закрытую дверь. — ЁБАНЫЙ НАСВАЙ!       — «7линия», книги Стругацких и Достоевского на полках… Вы очень интересный молодой человек, Антон Андреевич. Только ругаетесь не к месту, — захлопнув с характерным звуком книгу, мужчина вернул её на место и, взглянув на Шастуна, хмыкнул. Пришло время играть роль буквально до безумия преданного своему делу преподавателя.       Арсений на протяжении всей своей жизни при любых вызовах, любых ситуациях, в которых оказывался пускай даже против своей воли, представлял, что всё, что с ним происходит — сцена, в которой он, как актёр, должен выложиться на полную. И этот мальчишка, пожалуй, обещал быть одним из самых благодарных зрителей за всю его карьеру.