Миссия Стамбул

Октябрь 1963-го, Стамбул

Существуют места, где история неизбежна, как дорожное происшествие, — места, чья география вызывает историю к жизни. Таков Стамбул, он же Константинополь, он же Византия. Спятивший светофор, все три цвета которого загораются одновременно. Не красный-желтый-зеленый, но белый-желтый-коричневый. И. Бродский

Чёрный лакированный «мерседес» 30-х годов остановился перед крыльцом фешенебельного отеля «Пера Палас». Илья вышел под мелкий, колючий дождь, приподняв ворот тренчкота. Он представлял Стамбул чем-то средним между Астраханью и Самаркандом, этаким полусказочным южным городом, в котором царит вечное лето, а самолёт перенёс его в осень. Шею, запястья и щиколотки кусал ветер. На мощёных белым булыжником дорогах, на которых не ровен час можно было сломать ногу, прижавшиеся к обочинам лужи отражали хмурое небо. После благородного Рима с его античной красотой и католической основательностью Стамбул казался аляповатым. В нём был свой шарм, который Илья ещё не успел оценить — беспорядочное нагромождение домов не вызывало того восхищения, с которым мог бы смотреть по сторонам человек из-за «железного занавеса». Из-под красной маркизы во французском стиле выбежал смуглый беллбой в расшитом фраке и феске, чтобы взять из багажника чемоданы, которые в сумме казались и больше, и тяжелее, чем он сам. Курякин расплатился за такси, борясь с желанием оспорить задранный ценник, и последовал за парнишкой. Тот, к слову, справился на удивление ловко, однако не выпустил чемоданы из рук, пока не получил чаевые, которые ещё и пересчитал. Бедность Стамбула не была скромна — вот что понял Илья, когда вместо спасибо получил дежурную улыбку с гримасой, призывающей оставлять чаевых побольше. В аэропорту у него едва не украли бумажник; если бы не легенда, Курякин предпочёл бы рейсовый автобус, а затем паром, сменил бы дорогой тренчкот с модным клетчатым подкладом на куртку и пренебрёг бы укладкой. — Я бронировал трёхместный номер, — по-английски, но с нарочитым русским акцентом объявил Илья служащему за стойкой. — Двухкомнатный. Можно трёхкомнатный. — Ваше имя? — Сидоров Сергей. Служащий, очевидно будучи турком, вполне мог бы сойти и за латиноамериканца, и за грузина — благодаря пышным смоляным усам. Смерив Илью отстранённым вежливым взглядом, он заглянул также за его спину, кивнул, неспешно снял трубку с телефона и, старательно крутя телефонный диск, набрал короткий внутренний номер. Илья вздохнул, набираясь терпения, и сделал вид, что заинтересовался декором холла. «Пера Палас» был отелем для глобтроттеров, прибывающих в Стамбул на «Восточном экспрессе» и не привыкших считать деньги. Ещё здесь жили писатели, актёры, музыканты, режиссёры — но только те, чей гонорар мог покрывать весьма кусающиеся счета. В Москве был «Метрополь», в Нью-Йорке — «Челси», в Риме — «Плаза», а в Новом Риме, то есть в Стамбуле, был «Пера Палас». Пока служащий говорил что-то по-турецки, а после ждал ответа, Курякин изучил узор на коврах, все оттенки паркета, обивку кресел, скучные пейзажи в золотых багетах и роскошный потолок с громоздкими люстрами, под которыми всегда неприятно находиться дольше нескольких секунд. Наконец, служащий положил трубку и невозмутимо сообщил: — Прошу простить, эфенди [1] Сидоров, все трёхместные номера сейчас заняты. — Но я бронировал, — повторился Илья. — Я понимаю, эфенди Сидоров. Мне очень жаль. Отель переполнен, и я ничем не могу вам помочь. — Я бронировал номер три дня назад, — нахмурился Илья. — Звонил вчера, и мою бронь подтвердили. Я приезжаю в Стамбул, добираюсь до отеля, и вы... — Подождите минуту, — так же невозмутимо перебил его служащий, вновь снял телефонную трубку и повторил свой степенный ритуал со звонком по тому же номеру. Илья, закипая, нащупал во внутреннем кармане тренча пачку американского «Данхилла» и закурил, не сводя взгляда со служащего. На этот раз беседа по-турецки с человеком на другом конце провода длилась дольше. Курякин понял, что дело дрянь; он находился в Стамбуле всего два часа, а миссия уже не шла по плану. — Прошу простить, эфенди Сидоров, — вновь обратился к нему служащий, — но все трёхместные номера сейчас действительно заняты. — Спасибо, я это понял с первого раза, — угрюмо заметил Илья. — И что, двухместных у вас тоже нет? Служащий собрался было снова потянуться за телефоном, однако на этот раз Илья его остановил, перехватив за запястье. — Это что, — сощурился он, облокачиваясь на стойку, — вы меня тут мотаете из-за того, что я русский? — Ну что вы, эфенди Сидоров, — пробормотал служащий так, что Курякин понял сразу — он попал в точку. — Просто в нашем отеле снимают кино, и все номера ушли под съёмочную группу. — Я тоже оператор, — мрачно буркнул Илья, указав сигаретой на тот свой чемодан, что был побольше. — Вот моя аппаратура. И я бронировал трёхместный номер. — Позвольте мне позвонить для уточнения, — деликатно попросил служащий, указав взглядом на своё запястье. Курякин, цыкнув языком, разжал руку и кивнул. После очередного затяжного диалога на турецком служащий, еле заметно начавший нервничать, вновь обратился к Илье: — Прошу простить, эфенди Сидоров, но все трёхместные и двухместные номера сейчас заняты. Остался только номер для новобрачных... Илья представил себя Наполеона и Габи в номере для новобрачных и помрачнел ещё больше. — А ещё мне сказали, — осторожно продолжил служащий, — что оператор у них уже есть. — Самые лучшие операторы — русские, — отрезал Курякин и, с чувством потушив окурок в пепельнице на стойке, взял свои чемоданы и вышел обратно под дождь. Парнишка в феске снова попытался ему помочь, но под грозным взглядом оробел и вернулся на свою вахту под маркизу. Короче говоря, отношения Ильи со Стамбулом не задались практически сразу. Он поймал себе новое такси и назвал адрес из «Плана В». *** Спустя полчаса расставшийся с очередной новенькой купюрой Илья стоял на площади Султанахмет, у фонтана между грандиозной Айя-Софией и Голубой мечетью. С чемоданом в каждой руке, он выглядел дураком — точнее, потерявшимся туристом. От красного лотка на колёсах, расположившегося неподалёку, ароматно пахло кукурузой и круглыми баранками в кунжуте, возле ног лавочника тёрся облезлый кот. Илья заметил, что кошки в Стамбуле были везде, куда ни сверни. Они выглядывали из окон, сидели на капотах автомобилей, мелькали в подворотнях и караулили у каждого кафе. Стамбул удивлял его даже этим. Он не успел развернуться, чтобы перейти дорогу, как к нему подъехала рикша с водителем в дождевике, чьё лицо, даже прикрытое капюшоном, он узнал бы из миллиона. — Мерхаба [2], — лучезарно улыбнулся Наполеон, вызывая иррациональное желание почесать об эту улыбку кулак. Илья был на взводе; ему, уставшему после перелёта и неприятной ситуации в отеле, меньше всего хотелось терпеть ироничные эскапады Соло. — Катись, куда ехал, — сквозь зубы пробормотал Курякин. — У тебя фантастические проблемы с конспирацией, Ковбой. — А у тебя, конечно, нет, — вернул ему Наполеон, обводя взглядом площадь. — Двухметровый блондин в историческом центре Стамбула с совершенно не привлекающим внимание багажом. Так тебя подвезти, или ты продолжишь идти экскурсионным маршрутом? Илье многое хотелось ему сказать, но он сжал рот в полоску и, хмурый как туча, закинул в рикшу оба чемодана и залез сам. Ему стало немного легче, когда Наполеон не без усилий начал крутить педали, трогаясь с места; Илья почувствовал себя в некоторой степени отомщённым. — С «Пера Палас» не вышло, — поделился он с Соло, едва сумев сесть так, чтобы не упираться коленями и не ударяться затылком. — Но ты уже знаешь, раз караулил здесь. — Ага, — легко отозвался Наполеон. — И что ты думаешь по этому поводу? — Что очень жаль, что не получится показать тебе украшение этого отеля — второй в Европе электрический лифт «Шиндлер». Первый, как ты можешь знать, стоит на Эйфелевой башне. Илья не поверил своим ушам. Кто-то скомпрометировал их в самом начале миссии, не дав заселиться в «Пера Палас», а Ковбой говорил о лифте. — Но не переживай, — продолжил тот почти беззаботно, — зато теперь у нас прекрасный вид с балкона. — Мне стоило отказаться от задания сразу, как только нас объявили командой, — прокомментировал Илья. — Мне тоже. Но, как ты помнишь, нас не особенно спрашивали. Наполеон провёз его мимо Египетского обелиска и свернул направо, мимо кафе с красной неоновой вывеской, обещавшей турецкий кофе. Дорога была такой, что Илья в самом деле пожалел, что не пошёл пешком; мостовая на рикше ощущалась каждым сантиметром соприкасающегося с сиденьем тела, и приходилось держаться, чтобы не биться головой о перекладины для тента. Улочки были такими узкими, что казалось невероятным, когда двум автомобилям на них удавалось разъехаться. Кафе чередовались с лавками, в которых продавали ковры, лампы, тапочки, шахматы и все виды сувениров, пока они не повернули снова, уже налево, в ещё более узкий проулок. Это по-прежнему были окрестности площади Султанахмет, но здесь, пожалуй, даже некурящие носили с собой сигареты на всякий случай, а полицейские наверняка ходили попарно. Облезлые цветные фасады заросли сухим вьюном, у крылец стояли переполненные мусорные мешки. Наполеон провёз их мимо подворотни, где вездесущие кошки учинили драку, распугав кинувшихся врассыпную крыс. Илья не мог уложить в голове, как великолепный открыточный вид с площади мог соседствовать со всем этим, но таков был Стамбул — бедный богатый город. — Где Габи? — спросил Илья, когда Наполеон свернул ещё раз на более ровную дорогу. В просветах между домами мелькнуло Мраморное море, почти сливающееся с серым горизонтом. — Будет позже. А что? — Ничего. Наполеон обернулся и наградил его очередной улыбкой. — Что? — спросил уже Илья. — Соскучился? Всё ещё думаешь за ней приударить? Курякин невольно сжал поручни. Он не знал, что именно он испытывал к Теллер и испытывал ли вообще, но точно знал, что это закончилось. И хорошо, что оно закончилось, не начавшись. Он бы, может, и позволил себе тот поцелуй, поддавшись моменту, потому что был твёрдо уверен: они никогда больше не увидятся. Но обстоятельства изменились. И правильно, что ни он, ни Габи не оставили себе поводов для сожалений, поскольку то, что они так и не начали, вряд ли привело бы к чему-нибудь хорошему. Разве он мог сказать себе без тени сомнений, что она его не использует? Зачем ещё советский шпион беглянке из Восточного Берлина? А главное — зачем в это лезть Ковбою? — Вижу, что думаешь, — прищурился Наполеон. — Не пойму, с чего ты взял, — спокойно ответил Илья. — Да так. Знаешь, как говорят на востоке? Если приложить ухо к земле, то можно услышать весь мир. — Следил бы лучше за дорогой, — оборвал разговор Илья, и Наполеон без возражений отвернулся, мазнув по нему напоследок своим опостылевшим всезнающим взглядом. Они остановились в тупике перед трёхэтажным бежевым домом, стиснутым по бокам двумя такими же. — Войдёшь, иди прямо под лестницу, дверь будет слева, ключ рядом на гвозде. Закрой её за собой на замок, и иди направо. Тебе понадобится фонарик. Дойдёшь до ещё одной двери, пропускай её и иди дальше. Выйдешь так же под лестницей и поднимешься на третий этаж. Дверь не заперта. Я буду чуть позже. — Забыл гонорар, — напомнил Илья, протягивая Наполеону купюру. Тот, вновь раздражающе улыбнувшись, с поклоном принял деньги и уехал вниз по улице. Хвоста не было, но они всё равно соблюдали осторожность. Ковбой играл свою роль, Илья тащился с чемоданами через подвал, чтобы дать понять предполагаемым преследователям, что остановился не в этом доме, а в соседнем. Миновав многолетние залежи пыли и запахи затхлой канализации, Курякин с чемоданами начал восхождение по катастрофически узкой винтовой лестнице. Он проклинал всё на свете — архитектора дома, Наполеона и вместе с ним Уэйверли, потому что к третьему этажу с застревающими в проёме чемоданами порядочно взмок и устал. Дверь ему открыл, конечно, Наполеон — поразительно свежий и даже умудрившийся переодеться в неизменно безукоризненный костюм. — Хочешь узнать моё мнение? Илья, стоя на полусогнутых, с одним чемоданом на спине, а вторым в руках, тяжело выдохнул через приоткрытый рот. Он взвешивал, что лучше — отправить Ковбоя в нокаут сейчас или дать их тандему хотя бы шанс. То есть, отложить нокаут минуты на две. — А я всё равно скажу, — продолжил Наполеон, отступив в сторону на шаг и давая Илье дорогу. — Красивым женщинам, прогнозу погоды и курсу доллара верить нельзя. Илья набрал в грудь воздуха, чтобы сказать Ковбою всё, что он думает, как вдруг послышался аккуратный стук каблуков о застеленные ковром ступени. — Ты считаешь меня красивой? — раздалось откуда-то снизу, и Илья поспешил пройти с чемоданами в квартиру, чтобы не встретить Габи не самым вежливым ракурсом. — Безусловно, дорогая, — почти пропел Соло, выглядывая через порог. — Ты нечто, Ковбой, — не сдержался Илья, прожигая его взглядом, каким честные трудящиеся с соцреалистических плакатов смотрят на люмпенов и гидру империализма. — Некто, Угроза. Советую подучить английский. Илья с глухим стуком опустил чемоданы на пол. Ещё секунда, и «А.Н.К.Л» лишилось бы одного из агентов, но на лестнице показалась Габи. Тоже в бежевом тренче до колена и изящных туфлях, она выглядела типичной европейской туристкой. На улице, должно быть, это смотрелось кричаще; в Турции голые ноги, не прикрытые длинной юбкой, привлекали слишком много внимания. Наполеон должен был бы благодарить её за своевременное появление, но он стоял, как ни в чём не бывало. — Кто-нибудь из вас принесёт снизу мой чемодан? — спросила Теллер, переводя взгляд с Ильи на Соло. Илья кивнул, в последний раз яростно посмотрел на Наполеона и без единого слова отправился вниз, едва сумев разойтись с Габи в узком пролёте. Они добирались разными самолётами, но встретились в одно время в одном месте — похоже, у Уэйверли на самом деле всё было схвачено, несмотря на «Пера Палас». Подняв молочно-белый чемодан Теллер в квартиру, Илья закрыл за собой дверь на все три замка. — Здесь мило, — отметила Габи, позволив Наполеону поухаживать за собой и принять её плащ. Оглядевшись, Курякин был вынужден согласиться. Они стояли в прихожей, переходящей в гостиную, слева были ванная и кухня с балконом, справа — две комнаты. Квартира была светлой и почти безликой, но при этом очень стамбульской — на полу в каждой комнате лежал пёстрый ковёр, а стены украшали несколько рамок с фотографиями минаретов. В остальном, как и в любой конспиративной квартире, здесь было только необходимое и ничего лишнего. Диван, две двуспальные кровати, холодильник, плита. Несколько кресел, зеркала и торшеры. — Не обольщайся, — утешил её Соло. — Сейчас это выглядит как отпуск, но к вечеру ты заскучаешь по Риму. — Сомневаюсь, что заскучаю, — прохладно отозвалась Габи и, взяв чемодан, занесла его в комнату подальше, где стояло трюмо. Илья её понимал: он тоже вряд ли скучал бы по городу, ассоциирующемуся со смертью отца. Пока он стоял, смотря Габи в спину, Наполеон спешно занял вторую комнату, тем самым великодушно оставив ему гостиную. — Ты ничего не спутал, Ковбой? — свёл брови к переносице Курякин, устремляясь за ним. Наполеон, не теряя времени, уже открыл чемодан и начал ловко вынимать чехлы с костюмами. — А должен был? — Я тоже хочу занять эту комнату, — нетерпеливо пояснил Илья. Соло отвлёкся от вешалок, подписанных названиями известных домов мод, и обернулся к нему с выражением лёгкого смятения. — Я, конечно, не возражаю, кровать довольно большая... — Da idi ty v banyu! — чертыхнулся Курякин, однако, когда угрызений совести не последовало, цыкнул с досадой и вышел. Впрочем, из окна гостиной открывался чудесный вид. Слева, окружённый чёрными коваными парапетами, виднелся их балкон с раскладными столами и стульями, а за ним — бесконечные крыши, мечеть и море. Внизу росло лимонное дерево; мимо то и дело пролетали грустно кричащие чайки. Наполеон — на его счастье, — не продолжил парад острословия, а потому Илья подостыл, созерцая этот умиротворяющий пейзаж. Всё бы хорошо, вот только их балкон просматривался с такого количества ракурсов, что выходить на него было целесообразно исключительно ночью и при выключенном свете. — Я переоденусь, — заявила Габи и закрыла дверь в свою комнату. — И я, — вторил ей Соло и тоже закрылся. Илья сходил на кухню за пепельницей и, сев у подоконника, закурил. То, что они все сработались в Риме, было удачей. Но хватит ли им везения в Стамбуле? Ковбой был профессионалом, да, но стихийным, а потому неимоверно бесил; Габи не бесила, но ей не хватало опыта. При этом она всё равно была нужна, потому что иначе между Ильёй и Наполеоном не оставалось буфера, что могло пустить всё их предприятие под откос. Вдруг запел муэдзин — так неожиданно и так громко, что Илья едва не уронил сигарету. Сильный, оборвавшийся на одной ноте голос подхватил другой, дальше, затем третий, не такой далёкий, как второй, но и не такой близкий, как первый; через пару секунд Габи и Наполеон синхронно открыли двери — она в новом платье, надевающая одновременно туфли и серёжки, он — заправляя рубашку в брюки нового костюма. В тот же момент раздался телефонный звонок. Илья, как единственный не занятый сменой наряда и, к тому же, ближе всех сидевший к аппарату, снял трубку. Звонил, разумеется, Уэйверли.