Дикая и колючая

Был конец лета. Олега ещё не выселили из детдома, ещё не поселили в общагу, и он болтался где-то в этом состоянии «между», пиная на площадке мяч. Оказалось, то, чего было нельзя в двенадцать, легко сходило с рук после шестнадцати. Например, привычка под вечер перелезать через забор и идти в соседний двор. — Три-три! — радостно резюмировал он, забив мяч в ворота. Они с Игорем поменялись местами. Перчаток не было ни у того, ни у другого, все руки в ссадинах, колени, трижды за неделю разбитые, в коростах и синяках. Это никого не беспокоило — детство, заживает как на собаке. Игорь пинает мяч, тот летит в штангу, Волков всё равно инстинктивно прыгает, силясь дотянуться до угла. Падает, растягивается на мелкой щебёнке, довольный тем, что не продул. — Игорь, идите ужинать! — кричит женский голос из окна. Мальчишки вскидывают головы инстинктивно, разом оба, как братья близнецы, ну почти. Из окна штору ярко-голубую выдул ветер, она колышется как флаг, идёт воланами. Олег в своём родном доме вспомнить таких не может, помнит только жёлтые и прокуренные. У Игоря дома вообще много всяких вещей, которых он до знакомства с ним толком и не видел. Телевизор, например, цветной, телефон без жуткого пружинистого провода, полный еды холодильник и семейные фотографии. Наверное, поэтому Олегу здесь нравится, а ещё потому, что кормят вкусно. За столом Олег чувствует себя уже почти так же комфортно, как на футбольной площадке. Ещё бы, за последние два месяца он чаще, чем здесь, бывал разве что в детдоме. Дядя Костя сидит за отчётами, Екатерина Дмитриевна поливает цветы. Волкову бы зависть чувствовать, но он только радуется, что с ним этим делятся, уминая котлету с пюре за обе щеки. — А ты документы уже подал, Олеж? — интересуется тётя Катя. — Ага, в строительный, — кивает он, едва прожевав. О том, что его друг решил пойти по стопам отца, Волков уже знает. А ещё знает, что если поступит, они будут жить в разных частях города, и это расстраивает. К хорошему привыкаешь быстро. У Игоря есть своя комната, этому Волков тоже почти завидует. По крайней мере, в такой степени, чтобы пихать развалившегося на полкровати Грома бедром. — Подвинься, не видно же, — шипит он, отвоевывая в шутку территорию. Игорь ухмыляется, щипает его за бок, и вся эта вакханалия переходит в потасовку прямо на диване. Гром падает первым, ударяется затылком о пол, рычит: — Больно ж, блядь, — из-за стены слышится стук, Игорь исправляется, — блин. Олег смеётся, не выдерживает и валится следом, случайно заряжая ему в рёбра локтем. Невольно утыкается носом между лопаток в очередной перепалке. Игорь пахнет хвойным смолистым лесом. Таким, который случается только в особенно жаркую погоду, когда надрубаешь сучок, и вязкая жидкость струится прямо из раны, запекается на солнце крупными каплями. Волков об этом старательно молчит, потому что знать ему не положено. У бет нет этого нюха, и у него быть не должно, если хочет нормально жить. А он хочет, правда хочет, поэтому сцепляет руки в захвате на чужой шее, тянет на себя и роняет их обоих на спину, чтобы сделать передышку, попялиться в белый потолок. Возвращается он к себе уже за полночь, заигравшись чуть дольше положенного. Перебирается через забор, крадётся до комнаты, проползает, едва приоткрыв скрипучую дверь. Олега ждёт своя личная кровать, небольшой комод и блистер с таблетками на нём как святой Грааль и спасение от всех бед. Они глушат всё полностью, и запах, и течки, нужно только вовремя пить — утром и вечером, каждый день. И можно жить как все. Можно жить как хочешь. Олегу Игорь нравится. Было бы странно, если бы не, всё же природой заложено. Обычно Волков с ней спорит, потому что он не слабый и уж точно не девчонка, но не в этом случае. Гром правда хороший, просто, как человек. Честный, простой и безо всяких злых умыслов. Он говорит прямо и в лицо даже то, о чём любой другой давно бы соврал. Признается, что потерял комикс Волкова, а не сваливает это на маму или собаку с кошкой. Говорит, что к ним приехали гости, и поэтому Олегу сегодня нельзя, и вообще никогда не врёт. — Жаль, что реже будем видеться, — вслух, вместо обещания встречаться каждые выходные. Игорь — реалист и трудоголик, последнее — куда больше, чем сам Олег. — Может, подольше сегодня? — скрепя сердце предлагает он сам, понимая, что утром сядет на автобус с чемоданами. Когда всю жизнь живешь запертый как в вольере, десять километров кажутся огромным расстоянием. Уговаривать почти не приходится. И вот уже стемнело, они который час лежат на футбольном поле, упачканные сверху донизу. «Такая себе романтика», — сказал бы Олег, если бы не безоблачное небо. Жили они в большом городе, так что звезд не разглядеть, зато луна красовалась практически полным кругом. — Выть будешь? — смеётся Игорь. Олег думает, что ему бы не выть, а к себе идти. Таблетки пить, спать и вот это всё, но время ещё есть в запасе, полчаса так точно, если не больше. — Когда полная будет, — не то обещает, не то отнекивается, перекатываясь на живот. У Игоря глаза, в сравнении с темнотой вокруг, кажутся почти прозрачными. И дна не видно, кажется. — Так нечестно! Полнолуние в среду, у нас тогда уже пары начнутся, некогда будет, — аргумент вроде шуточный, но звучит крайне здраво. И правда, когда они ещё встретятся. — Я ж громко, услышишь, — смеётся Олег, совершенно не ожидая услышать в ответ: «Обещаешь?» И следующие секунды как в замедленной съёмке. Вот Игорь на локти опирается, отрывая корпус от щебня. Камушки перекатываются, хрустят и наверняка больно впиваются в руки. Вот шею длинную тянет. Вот губами сухими нервно, почти мимолётно, касается щеки и тут же падает обратно, руки заложив за голову. Падает уже быстро, дальше время тормозить отказывается. — Прости, — Олег винит в том, что слышит это, привычно сползшиеся у переносицы брови. Он их не контролирует, они сами, честное слово. — Знаю, что нам нельзя. Волков хмыкает, валится обратно на землю, пялится на луну и небо это безоблачное. Под спиной щебень, а по ощущениям в собственном носу должен быть слегка влажный после дождя мох — несправедливо почти. Всё вдруг становится логично и просто: если дело не в том, как он пахнет, и не в первобытных инстинктах, то ничего ведь такого страшного нет в том, чтобы с альфой дела иметь? А дело не в них, ведь Игорь не знал. — Можно, — вслух резюмирует. Смотрит на Грома почти с издёвкой, будто спрятал в кармане какое-то страшное заклинание, которое знает только он сам и господин президент. — Полчаса подожди, — поясняет лениво, вдохнув полной грудью. Он знает про Игоря всё: начиная от заброшенных шахмат и заканчивая причиной последней ссоры с родителями. Возможно, и ему теперь пора избавиться от всех секретов.

***

— Понравился тебе кто-нибудь? — вопрос встаёт ребром, когда Игорь возвращается с пар на третьей неделе обучения. Не то чтобы родители торопились жутко его сосватать, но жизнью интересовались исправно, как положено любым хорошим родителям. Он головой кивает: — Не в институте только. Две пары любопытных глаз. Он готов поспорить, если прямо сейчас расколется, случится допрос в лучших полицейских традициях. Где требовать адвоката? — Олег Волков, — чистосердечное вроде как смягчающее обстоятельство. У отца брови вверх ползут, у матери челюсть падает. Им, как и Игорю пару недель назад, требуется пояснение. Неудивительно: глядя на Волкова, и не подумаешь, что он пахнет свежемороженой дикой малиной. Холодной, колючей, кислой, но ягодой. — Он омега. «Сынок, ты не надумал ли?» — кричащим вопросом во взгляде. Вынужденный пересказ недавнего вечера, только по фактам и без подробностей. — Ну, в гости зови, — будто бы в первый раз, смешно почти. — Ну позову. Только давайте вот без этого всего, ну как обычно. Игорь и правда «ну позовёт». Отлежав всё бока каким-то чудом за один час. Удобного положения так и не находится, пока он не звонит по знакомому уже номеру в университетское общежитие. — Я родителям рассказал, — предупреждён — значит вооружён, и многозначительное молчание в трубку, кончающееся только на двенадцатый счёт. — Зачем? — почти недовольное. Олег состыковывает в голове это неприятное для него событие с самим Игорем. Тот никогда не врал, это просто не стало исключением. — Ладно, — следующей фразой в трубку, всепрощающе, — только больше никому, понял? Игорь понимает. Себя на чужое место ставит, кивает головой и после уже, осознав, что в динамике этого жеста не различить никогда и никак, вслух соглашается. Когда Волков приезжает на выходных, от него снова не пахнет ничем и никак. Ощущается это почти грустно, хоть Игорь и относится с пониманием. На улице похолодало, поэтому футбол заменяется шашками и домино. Всё как всегда, даже родители не дергают, только мама к чаю зовёт, уже одетая в длинное вечернее платье: — А вы куда? — интересуется Игорь, обнаружив и отца в костюме. — В театр, — сообщает она, застёгивая на запястье браслет тонкий серебряный. — Приедем часам к двенадцати, ужин в холодильнике, разогреете сами. Пьют чай они вприкуску с бытовыми рутинными разговорами. Кончающимися фразой: — Ты, если хочешь, с ночёвкой оставайся, Олеж. Но чтобы к двенадцати оба по кроватям. Игорь тебе застелет. Волков, видимо, слов в ответ на это предложение не находит. Только и делает, что кивает болванчиком. Таблетки с собой. Угрозы для жизни нет. Зато есть возможность почувствовать себя частью семьи, почти уникальная. Пара фильмов, которые в десятый раз смотрят по телику. Худо-бедно разогретый на сковородке ужин без потерь человеческих и кухонно-утварных и Игорь, который с какой-то почти обидой смотрит на небольшую бело-синюю капсулу в ладони. Олег всё равно глотает и всё равно запивает её водой. — Что? — уже потом спрашивает. Будто бы действительно не знает, в чем проблема и в чем вопрос. — Я думал, мы… — «что мы», «кто мы», — внятного продолжения не случается. Олег вынужден додумывать сам. — Игорь, всё что хочешь, но не потому, что я как-то пахну. «А потому, что просто я», — стоило бы сказать, но раз уж они оба решили предложения не заканчивать, Волков просто откусывает яблоко, ведь с набитым ртом не говорят. И, видимо, не надо. Гром понимает весьма буквально. Кивает в сторону двери: — Я расстелю. Спустя пятнадцать минут Олег искренне удивляется тому, что они ещё ни разу не упали с узкого гостевого диванчика, хотя и подушка, и одеяло, и простыня давно на полу. Они будто снова дерутся, так же шутливо, как и всегда, руки заламывают, борются. Только помимо грубых захватов, скрученной до боли кожи и ударов, в этот раз есть колкие кусачие поцелуи. — Так нечестно! — почти воет Игорь, когда Олег впивается зубами в мясистый бок, а в носу запах сена, хрустящего и поджарого. Олег правда сам, по собственной воле, играет грязно. Носом вжимается в загорелую, будто медную, кожу, дышит туда горячо и уже, словно не в пылу боя, словно самостоятельно сдавшись, совсем по-другому прикусывает, не до ярко-красных следов, а только чтобы на себя потянуть, проверяя не эластичность. — Волче, — пыхтит Игорь, словно горячая печка, друг, семья почти — всё в одном лице. — Вот. «Волче» — мне положено, — чуть сильнее смыкает зубы, даже слегка прожёвывает, чувствуя, как пальцы вплетаются в волосы, чешут как пса. Он не против и как послушный пёс размыкает зубы. Голову лбом роняет на чужой живот. Где-то в коридоре слышится хлопок дверей. — Мам, а к чаю привезли чего? — кричит, так и не подорвавшись с места, Игорь.