Дикая и колючая

Комната на шесть человек превращается в комнату на двоих, узкую и длинную. Олег удачно занимает её дальнюю часть, баррикадируется тумбой и высоким цветком. Впрочем, отстаивать свою территорию не приходится — на неё и не посягают почти. Сосед Андрей в основном сидит у изголовья кровати и что-то чертит. Комкает листы и снова чертит. Максимум их диалогов — время, на которое ставить будильник, и просьба ластик одолжить. По крайней мере, в первые недели. Потом уже то ли Волков сам оттаивает, перестает щетиниться — случайно взглядами столкнулись, то ли Андрей привыкает к его сведённым на переносице бровям, но разговоры неожиданно клеятся лучше, почти хорошо. Андрей уезжает в Москву на выходные, раз или два в месяц. В один из таких случаев даже оставляет Олегу свой пропуск в общежитие, будучи уже наслышанным об Игоре. Собственно, в разговоре с ним Олег и произносит впервые «парень» вместо «друг», зачем-то отчитываясь, куда уходит. Этот самый пропуск он и вручает Игорю, когда стоит на пороге четырёхэтажного здания и выкидывает окурок в ближайшую урну. Курить Олег начал в конце сентября, сейчас уже шёл промозглый ноябрь. — Просто покажи коменданту и проходи, всматриваться никто не будет. — Игорь заметно нервничает, будто стоит перед выбором как в кинофильмах: красный провод или синий. — А просто гостем зайти нельзя? — весьма очевидный вопрос. — Можно, но тогда тебя запишут в журнал, и на ночь остаться не выйдет, — поясняет Олег, довольно ухмыляясь на уверенный кивок. — Но это всё равно 327-я, — бурчит Игорь уже на входе. То ли действительно так считает, то ли хочет выглядеть умным — не ясно, но под рёбрами у Олега как-то тепло становится от того, что ради совместного времени, пусть и так нелепо, но нарушают закон. Видимо, оно того стоит, думается ему. Уже минут через десять, распластав Игоря на собственной кровати, Олег вцепляется в его запястья, тянет вверх к металлическому изголовью и негромко, но уверенно произносит: — Вы, Игорь Константинович, арестованы за использование заведомо подложных документов и имеете право хранить молчание. Всё, что вы скажете, будет использовано против вас. Ему то ли кажется, то ли в желтоватом свете лампы и правда просвечивает лёгкий румянец. — Вину признаете? — дожимает он, упираясь твёрдым подбородком в грудину, почти ложась сверху. Смотрит тёмными глазами изучающе, с хитрецой. Ждёт кивка в ответ — а как тут не признать, с поличным застали же. — Тогда вы приговариваетесь к наказанию в виде… — на большее Олега не хватает, видимо, слишком мало передач про суды смотрел.  — Чёрт, просто не двигайся. — Он и сам бесится, сетуя на утерянную атмосферу. Лезет руками под футболку, гладит грудь и живот, а ещё смотрит-смотрит-смотрит. И, пожалуй, сильнее всего Игорь краснеет из-за последнего. Блуждает взглядом по комнате в поисках выключателя, но тот, как назло, прямо у входной двери в другом конце комнаты. — Сколько? — срывается сипло, почти скрипяще. Всегда так — пытки легче терпеть, если знаешь когда они кончатся, даже такие приятные. — Не знаю. Скажу, когда можно будет, — не ведётся Олег. Задирает футболку, придерживает руками, вцепившись в чужие плечи. А у Игоря мурашки по коже идут. Нет, они часто друг друга касались, но обычно шутливо и грубо. Обычно не так. В сущности, в их отношениях с лета мало что поменялось. Просто где-то в голове загорелась зелёным светом плашка «можно», остался только вопрос «А как?» Волков отвечал на него прямо сейчас — жался губами куда-то к низу живота, заставляя кровь кипеть, а сердце — гонять её раскаленную на космических скоростях по телу. У него словно где-то была спрятана инструкция с ответом на этот самый вопрос. Игорь бы возмутился, что с ним ей не поделились, точно возмутился бы, если бы Олег не пересел ему на бёдра и не перекрыл доступ к кислороду. Секунда, другая. Предынфарктное состояние мешается со сладостью на языке. Попытка отдышаться, отмереть, вжаться лбом в чужое плечо, словно свой срок уже отмотал. Игорь дышит слишком часто, чтобы заметить свои руки на чужой спине, крепко вцепившиеся в лопатки сквозь серую кофту, и запах, ещё лёгкий и невнятный, но идущий прямо от кожи. Носом в шею, точно возле артерии. Вдох, глубокий и пьянящий. И ему словно самому откуда-то все инструкции выдают — бери и делай — руки тянутся к пояснице. Игорь себя сознательно тормозит. Они в общежитии, вокруг полно людей, это пока он один слышит, но если не затормозить, у Олега секрета его, считай, как не бывало. — Ты пахнешь, — сухое и отстраненное. Олег понимает сразу, бросив преисполненный благодарности взгляд, и тут же срывается к тумбе. Треск фольги, таблетка, вода. — Спасибо, — самое настоящее, какое только можно услышать. Наверное, оно того стоит — убеждает себя Игорь. Определённо стоит — весь следующий он час слушает про ужасного препода по физике, обняв со спины и вжавшись носом куда-то между плечом и шеей. Чувствует, как запах, известный ему одному, исчезает с каждой минутой, так и оставшись тайной для всех остальных.

***

Особый запах метро насмерть въедается в зимнюю куртку за долгих девять станций. Они уже сделали пересадку, запрыгнули в последний вагон отъезжающего поезда и даже заняли удобные места. Олег сидел на крайнем месте, плечом прислонившись к стенке. На полу рядом стоял мешковатый рюкзак, полупустой, но от того не менее увесистый. Игорь занимал ещё добрую половину ряда, устроив кучерявую голову на коленях у Волкова и вытянув ноги. Он увлечённо рассказывал, как последнюю неделю носился с горящей задницей, закрывая все долги, а после, в последний учебный день года, выпил со старшекурсниками коньяка прямо возле здания института. Они не виделись почти месяц: дел было много — что у одного, что у другого, только Гром со своими справлялся успешнее. Пожалуй, Олег бы с большим удовольствием списал свои долги на низкие социальные навыки, но, если быть честным, проебался он сам и не раз. А теперь в воздухе маячила перспектива отчисления, не давая вдохнуть полной грудью. Игорю он ещё не говорил, будто был повод всерьёз опасаться за его реакцию. Проблемы, как снежный ком, появились из малого. Несколько проспанных пар, несданная контрольная, мысль купить справку, чтобы пропуски посчитали уважительными, и необходимость заработать на эту самую справку, которая стала следствием куда большего количества пропусков. И вот он, Олег Волков, официально переболевший ангиной, а на самом деле научившийся делать красивые резные рукоятки для ножей. С четырьмя хвостами, но зато с небольшой стопкой сбережений в неряшливом рюкзаке. Игорь точно скажет ему, что он дурак. Игорь точно окажется прав, хоть вслух Олег это и не признает. — Волч, — выдергивает из бесконечного прокручивания вариантов развития событий, сверлит глазами серыми, будто мысли читает. — Выходим на следующей, — заканчивает. Пронесло. Олег кивает, чешет Грома за ухом, как огромного пса, и переставляет рюкзак поближе. Центр они проехали давно, с каждой станцией людей в вагоне всё меньше и меньше. Они выходят за одну до конечной, занимая две соседние ступени на эскалаторе. — Твои точно не против? — в десятый раз переспрашивает, ощущая себя менее уверенно с каждым шагом, приближающим к чужой квартире. — Я же сказал, это даже не моя идея. Мама попросила тебя позвать. — Игорь терпеливо повторяет одно и то же. — Ладно, — снова соглашается Волков и ускоряет шаг, чтобы пережить наконец это неловкое ощущение. Действует по правилу «перед смертью не надышишься», пока о плечо не разбивается комок снега. На улице ещё светло, но в окнах уже зажглись гирлянды. Их свет окрашивает снег во все цвета радуги, а в ушах, наравне со всякими Огоньками по телевидению из открытых форточек, звенит: «Расслабься, Олеж». Звучит обнадеживающие. Жаль, что позже, чем он замахивается и инстинктивно бросает снежок в ответ. — Ах ты! — наигранно обижается Игорь, пока между ними, в ста метрах от сталинки, разгорается война. Олег лежит за земле, мокрый и холодный снег сыплется за шиворот — тает и стекает куда-то по спине, почти щекотно. Олег лежит, придавленный чужим весом, прижатый лопатками, и впервые не чувствует себя проигравшим. Потому что у Грома глаза блестят, он дышит так, что пар изо рта клубами. Потому что на улице достаточно темно, чтобы сквозь пар и расстояние никто в морозном румянце не распознал смущение. Они должны были прийти к восьми, но в итоге переступают порог квартиры в пол-одиннадцатого, мокрые с ног до головы, с ледышками в волосах. — Так, в душ по очереди и к столу, — командует отец строго, но с улыбкой. Олег идёт до ванной комнаты и замечает боковым зрением в гостиной настоящую ёлку, с золотыми шишками и огоньками. Он ещё не знает, что под ней лежит подарок и для него. Фейерверки громкие, особенно когда сам поджигаешь фитиль и бежишь как можно дальше. Особенно, когда взрываются за спиной, когда видишь яркие искры только в отражении чужих глаз. Счастливых глаз — отмечает Олег про себя. Потом уже соседские огни взрываются перед глазами, выпрыгивая из-за крыши здания. Темные зрачки и в их сторону мечутся, словно в попытке максимум красок урвать. Горит и полыхает везде. В небе следы дыма. — С Новым годом! — друзья семьи встречаются у ёлки. Когда мальчишки кубарем вместе с горки катятся, как дети, самые настоящие дети. — Ты по отцовским стопам пошёл, Игорёк? — Покатился, — громкое, с басовитым смехом. На часах половина первого. Игорь встаёт со льда вторым после вытянувшегося по струнке Волкова. Трясёт головой, вспоминая, что это для него наличие рядом человека — что-то само собой разумеющееся, а вот Фёдору Михаиловичу стоило бы пояснить. — Это Олег, мой… — так и остаётся обрывком фразы, потому что просто его, просто Олег. Остальное излишне. Мужчина, словно только этого и ждавший, тянет Волкову ладонь для рукопожатия. — Я родителей украду, давно мы не виделись, не теряйте. Игорь кивает за неимением других вариантов. Только когда четыре фигуры начинают удаляться, прикладывает ладонь ко рту, кричит: — Мы домой пойдём, мам, па! А дома оливье недоеденный и гирлянды горят яркими нитками на каждом окне в каждой из комнат. Тишина, крики едва слышатся из-за окна. Игорь уминает за обе щеки, успев проголодаться за последний час долгих подъемов и скользких спусков. Волков только смотрит на него, а по лбу так и ползут волнистые морщины, выдавая работу мысли. — Через сколько они вернутся? — спрашивает, роясь в своём рюкзаке. Таблетки ищет — уже час как пора. — Не знаю, у дяди Феди хоть до утра просидеть могут, — пожимает плечами Игорь. На стол падает упаковка таблеток и небольшой ножик — не складной, охотничий, в прошитой вручную кобуре. — С новым годом, — бормочет Олег так, что сиди они за разными концами стола, Игорь бы не услышал. — Мне нужно выбрать ножик или тебя? — отшучивается Игорь, понимая что медикаменты Олег достал только для того, чтобы проглотить. — Можно обоих, — слышит в ответ неожиданно. Таблетка, выдавленная из блистера, падает на ладонь.  — Отдашь, когда пахнуть не только от кожи начнёт. — Высшее проявление доверия. Игра на грани, только чтобы его самого, Игоря мать его Грома, порадовать. До кровати они идут слишком официально, не хватает только марша на фоне. Олег садится, быстро стягивает водолазку, хватается пальцами за пряжку ремня. У Игоря в горле пересыхает от этих спокойных и уверенных движений. Так и подрывает спросить — «Что, так сразу?» Но мозгом-то понимает, где тот жил, с кем и в каких условиях. Ему ли, привыкшему, теперь наготы стесняться? Он повторяет из чистого упрямства, раздеваясь до трусов и забираясь на кровать под плед. Они лежат лицом к лицу, абсолютно на равных, переглядываются, пока Волков не цепляет чужое запястье и не заставляет положить ладонь себе на грудь. Игорь почти уверен, что чувствует удары его сердца. Почти — потому что, может, и своего. Это странно — не драться с Олегом и не соперничать, не смеяться, не тыкать в бок. Странно — пальцами водить по коже, наблюдая, как на скуластом лице растягивается улыбка, и как вздрагивают иногда ресницы. Страннее только ощущать как чужие руки замком смыкаются за спиной, слышать глубокие вдохи возле горячей кожи. Игорь и сам такой же — жмётся к макушке, за ухом, целует и дышит везде, докуда дотягивается, помнит, что это не навсегда. Даже про таблетку вспоминает, когда в лёгких буквально жечь начинает от кислого ягодного запаха. Попытка надышаться на грани, пока не отобрали, не отняли. Пока не одергивают, а гладят в ответ по спине. Олег ведёт себя не совсем честно, рискует даже после — долго держит капсулу за щекой прежде чем проглотить. Слишком приятно это внимание, слишком страшно без него оставаться. Игорь не подводит, как не подводил никогда, скребет пальцами по спине, ниже и ниже, пока дыхание не перехватывает от чувств. Волков жмётся ближе, вплавляется старательно, трётся слегка колючей щекой о грудь. Всё ещё мало. Слишком. Они в этой возне на полуторке больше похожи на двух рыбёшек, выброшенных на берег, чем на людей, решивших заняться сексом. Целуются, кусаются, сталкиваются зубами, морщатся от боли, но оторваться всё равно не могут. А густой и яркий аромат лета в разгар сезона стоит и в комнате, и во всей квартире, и даже на лестничной клетке. Олег чувствует, как намокает между бёдер, надеется искренне, что это временно, пока препарат снова не начал действовать. Надеется, что не перегнул, и что ему с понятием «течка» так до гроба и не придётся столкнуться. Но сейчас это, кажется, на руку. Потому что зажимая ладонью чужой член, Олег с трудом прикидывает, как должен это в себя просунуть, и в кои-то веки надеется на помощь физиологии. Пихает Игоря в грудь, роняя кучерявой башкой на подушку, и заверяет гордо: — Не дергайся, я сам. Олегово «я сам» кончается плотно сжатыми зубами и ногтями, впившимися в загорелые плечи. Ощущение странное. С первого взгляда сложно даже приятным назвать. И он бы, пожалуй, бросил всё в моменте, если бы тёплые чужие ладони не гладили бёдра нежно и медленно, до мурашек, а серые глаза не смотрели с почти пёсьей благодарностью. — Гром, нахуй! — Олег ругается, смущаясь зрительного контакта и, чтобы скрыть свое выражение лица, ложится сверху почти плашмя. В комнате тихо. За окном уже тоже. Только два сбитых дыхания и запах леса, в котором медленно, но неуклонно выедают все ягоды животные. Не смотреть друг на друга оказывается проще. Вжаться носом в тёмную макушку, двинуть бёдрами, раствориться в моменте, растаять, исчезнуть. Целовать мелкие родинки на плечах, стараться дышать ровно, не издавать лишнего шума и все равно невольно срываться на странный скулёж. Быть голодной собакой. Голодной до прикосновений, до ласки, чтобы ладонью по хребту и выгнуло от удовольствия. Быть жадным, прикусывая фаланги пальцев, щеку, но честным, не оставляя следы зубов там, где хочется больше всего. Быть исследователем, мореплавателем, да хоть Христофором Колумбом с вечной жаждой солёной воды — то ли от чужого пота на языке, то ли от дурной головы. Быть вместе, как бы ни звучало до жути пафосно и как бы ни крутило от чувства единения в животе. На улице уже светает, когда Игорь ведёт носом по чужой руке. Его куст малины весь выели — на коже ничего, пустота. Это в комнате, за закрытыми окнами, то ли компот, то ли кисель, то ли варенье из малины с шишками. Олег засыпать и не думает — кусает за щеку, за нос любопытный: — Ну хватит, Гром, всё же кончилось, — вроде ворчит, а сам улыбается, да так, что морщинки лучиками от глаз идут. Гром соглашается, завираясь, голову на грудь кладет, а Волков так и чувствует, как тот тянет воздух носом — отчаянно и абсолютно бессмысленно. — Может, хоть оденемся? — У Игоря в любой момент могут вернуться родители.