Дикая и колючая

— А хули от тебя так несло-то? — громкие овации, практически разговор двух старых приятелей. Как оказалось, одной общей детали в жизни, имя которой «Олег», было достаточно, чтобы поводы для разговоров находились бесконечно долго. И находились бы ещё и ещё, если бы не зазвонил телефон, грозясь чуть ли не кость раздробить своей вибрацией. На экране красовалось красноречивое «тётя Вера». У неё яблоки позавчера рассыпались, порвался пакет, а с ребёнком мелким и не пособираешь толком, и класть было некуда. Игорь и яблоки подобрать помог, и зажигалкой заплавил дырку в пакете, и даже с Матюшей познакомился, получив от него в ответ одобрительную беззубую улыбку. «Во, скажи, папку бы такого», — улыбнулась женщина. Внука она забрала на выходные у дочери, та воспитывала его одна и в кои-то веки выбралась отдохнуть. Вера сватала свою дочь Грому всю дорогу до лифта, пока тот не почесал смущённо затылок и не выдал: «Да я не один живу». Рассказал про Олега и номер дал на случай, если помощь понадобится, и даже до квартиры проводил, если пакет порвётся опять. Как оказалось, тётя Вера жила прямо под Волковым. Справа от него «доживала», по её собственным словам, Елена Петровна, а слева, по Лениным же, «портил жизнь всем» дед Максим. С обоими Игорь познакомился одновременно, когда те ссорились на площадке из-за разбросанных окурков. Олег тогда сильно температурил, а из-за шума в подъезде ещё и ворчал — пришлось им вынести банку литровую в качестве пепельницы. На том и порешали конфликт. За эти дни телефонная книга Грома пополнилась добрым десятком контактов вплоть до «хозяйки Барсика». И он искренне удивлялся тому, что сам Олег никого из своих соседей не знал — люди-то были замечательные. Игорь снимает трубку и внимательно вслушивается в слова женщины, вместе с тем жестами показывая что-то сначала будущему коллеге, а потом и Вадиму. Впрочем, всё, что последний понимает, так это то, что следует двигаться в сторону выхода. Видимо, на допрос вызовут уже потом в частном порядке. — Игорь, всё хорошо? Вы там поссорились? — женщина аж вздрагивает, слыша очередной глухой удар о собственный потолок. Она уже думала, что всё прекратилось, когда начала звонить. — Нет, теть Вер, а что такое? Я не дома, — обеспокоено начинает Игорь, вышагивая по ступенькам. — Да там… Плакали в начале, ну, громко так, потом билось что-то, то ли посуда, то ли, не знаю даже, родной. А сейчас, — она замолкает на секунду, видимо, подбирая слова, — твой этот-то, кажется, изменяет тебе. Моя бы дочка не стала, подумай ты, Игорёк. И Игорь думает, думает, что зря Волкова в таком состоянии надолго одного оставил. Сам же видел и простыни мокрые, и лоб горячий, и добрый десяток смс со списком лекарств, большей частью рецептурных, которые ни Игорю, ни самому Олегу всё равно не продали бы. Хотя, он думал, Олег так и пролежит день в кровати, как и всё предыдущие. А тут разбуянился, интересно, с чего? — Ну, что с ним? — поводов, чтобы врать, у Игоря слишком мало. — Течка. Таблетки нельзя из-за здоровья, — предупреждая следующий вопрос, отвечает Игорь. Думает долгих тридцать секунд, комкая нервно купюру в кармане, и выдаёт обречённое: — Поможешь? Вадим ожидает это услышать меньше всего, потому и теряется, хмурит брови, но кивает. Ему с лёгкостью верится, что, если Игорь просит, значит, других вариантов нет. А откуда им взяться-то, при наличии метки? В сторону дома они идут почему-то пешком. То ли пятидесяти грамм Игорю хватает, чтобы совесть не позволила сесть за руль, то ли просто нужно сбросить адреналин. Впрочем, нельзя назвать это впустую потраченным временем: Гром инструктирует Вада похлеще, чем космонавтов перед вылетом, а ещё обещает «дать в бубен» за любой проступок. А на лице мышцы так и дергаются, словно где-то поплавилась изоляция и теперь коротит. Его можно понять. Вадим даже собирается пошутить, что, если Гром, как и обещал, останется следить, у него может и не встать — секс, всё же действие интимного характера, но прогадывает с этой шуткой на пару метров-секунд, выдавая вместо этого протяжное «блядь». Без слов понятно, что они на месте: малиной пахнет даже во дворе, у самого подъезда. — Ты как это терпишь-то? — спрашивает с искренним восхищением. Запах яркий, сладкий, требующий, концентрированный до предела, Вадим бы сказал, что устоять перед таким физически невозможно. Игорь жмёт плечами, но по нему видно — никак. Когда лифт приезжает на нужный этаж, колом стоит уже у обоих, только и выходит переглядываться — хоть за ручки хватайся для взаимной поддержки. Игорь трёт переносицу, ищет ключи в кармане, выдыхая тихое: — Вчера он так не пах, — тут можно смело добавлять «Никогда не пах так». Вадим, со всем его многолетним бэкграундом в книжках, мог бы лекцию прочитать о том, что запах усиливается в геометрической прогрессии, пока на горизонте не появится альфа. Потому что, ну, раз сразу не приходит, значит, слишком далеко и не учуял, и значит, нужно сильнее и ярче пахнуть. Вопрос только в том, почему Волков ещё на полрайона не пах с его третьим днём, по словам Игоря. Тут либо магия, либо температура, либо любовь, а может, всё и сразу. Желание копаться в этом иссякает тут же, едва получается различить из-за двери громкое дыхание и скрип кровати. — Если он не захочет? — тупой вопрос Игоря, требующий устного подтверждения, что и все остальные условия не вылетели из головы. — То я не буду этого делать, — отвечает Вадим. Он не уверен, Игорь себя этим больше мучает или действительно помогает Олегу, но надлом в голосе слишком очевидный. Альф учат кусать и говорить «моё», а не делиться. И, будь здесь журналисты, пресса, да хотя бы видеорегистратор, этот случай явно вошёл бы в историю и послужил бы поводом для целой статьи. Дверь открывается по щелчку. Как назло, сразу с видом на широкую кровать. В комнате слишком светло, кажется, потому что на подобные действия подобные смотреть в полумраке. У Олега спина красивая, с ярким рельефом мышц и почти неприлично ровным позвоночником. И рука вдоль неё тянется, пальцами исчезая где-то между ягодиц. У Грома на лице бегущая строка «Я передумал, моё " и складка между бровей весомым таким дополнением. Впрочем, они оба не двигаются, будто пары секунд размышлений хватит, чтобы унять бушующую ревность. Волков жмурится от вновь накатившего головокружения, глубоко вдыхает — видно, как поднимается грудь, — и резко оборачивается, почти испугано, уловив в воздухе алкогольные нотки — такое, к сожалению или к счастью, не забывается. Щеки, залитые краской, зрачки, чернющие и огромные, и немой вопрос «Как?» во взгляде. Вадим, видимо, первым оттаивает или просто плывёт окончательно — хрен поймёшь. Разувается и почти крадучись идёт к кровати, пока Олег всё сильнее начинает походить на затаившегося зверя, который готовится к атаке. Вадим поднимает руки, впервые сдаваясь сознательно, они ведь только и делали, что воевали день ото дня, даже той ночью на кухне. И эта победа принесла куда больше горечи, чем счастья. — Мне жаль, — слова, которые нужно было сказать ещё давно. У Вадима вообще много чего накопилось за эти годы, но всё остальное он откладывает на потом, цепляясь пальцами за колючий подбородок. Гладит вдоль скулы, удивлённо глядя на красноватые следы, которые сходят почти сразу, стоит убрать руки. Такого быть не должно. Вадиму должно быть можно, причем, ему одному. — Горячо? — вопрос почти риторический, правильнее было бы спрашивать — насколько. В ответ он получает только полувменяемый кивок головой. Даёт на себя навалиться и ведет ладонью по спине до поясницы. — Ничего, полегчает сейчас. — Вадим сам в своих словах не уверен. Олег горячий как печка, и красный след внизу спины сходит куда дольше, чем предыдущие. Вад действует медленно, изучающе, короткими касаниями по спине, шее и плечам, пока под ладонью не чувствует грубый бугор коросты. Олег даже дёргается, стоит прикоснуться к нему. — Игорь, сюда иди. Или хочешь, чтобы он совсем поплавился? — о таком Вадим в книжках не читал, да и вывод поспешно сделал, силясь думать через малиновую дымку в голове. Садится Гром всё равно на почтительном расстоянии, руки не тянет, только дышит жадно, так что аж ноздри раздуваются. — Мне нельзя, — отвечает раздражённо на попытку Вадима повалить Волчика на него. Даже поднимает руки вверх, чтобы тот улёгся головой на бёдра, обтянутые костюмной тканью, не соприкоснувшись с ладонями. — Кусать можно, а трогать — нельзя? Интересный ты, — и снова та же колючая ревность во взгляде. Вадим вертит головой из стороны в сторону, мол: «Не надо так», а сам, схватив чужие запястья, резко ставит их на Олеговы плечи. Секунда, две — ни крика, ни одергиваний. Вопрос контрольный: — Горячо? — Тепло очень, — великолепный, считай, результат, особенно вкупе с голодным взглядом и пятном смазки на простыни. Вадиму бы докторскую на эту тему писать, но он пользуется возможностью и, отпустив Громовы запястья, гладит по едва заметным рёбрам и ниже — бёдра, колени, икры. — Че глядишь? Я один теперь не могу. Начнешь ревновать, ему больно станет. — Игорь берёт паузу на подумать, смотрит из-под полуприкрытых век, раздвигая пальцы так, будто не Олега гладит, а воюет за территорию на его коже, силясь больше отобрать и пометить. Убирает одну руку одну, глядя, как розоватый отпечаток исчезает на глазах и, видимо, состыковав в голове всю информацию, кивает головой. Сгибается чуть ли не пополам, оставляя на взмокшем лбу поцелуй, и зачесывает чёлку назад: — Сейчас полегчает, — абсолютно сознательно повторяет за Вадимом уже сказанные раньше слова.

***

У Олега мир начал плыть предательски уже очень давно. Вначале мозги вскипали, да так, что даже ледяная ванна не помогала, а потом температура пропала по щелчку, будто бы её никогда и не было. Зато внизу живота скрутило предательски, а по бердам смазка потекла — хоть ведро подставляй. Он едва выбрался из постели, чтобы найти что-нибудь подходящее, чтобы заткнуть это грёбаную дыру внутри, как жар ударил с новой силой. И американские горки всё с большей амплитудой скакали час от часа, да так, что к приходу Игоря он был готов буквально на всё ради избавления — хоть пулю в висок пускай. Пули не случилось. Зато случился Вадим, не понятно как и откуда. Словно Гром его несколько лет в шкафу прятал ради такого вот случая. И вместе с ним случилось долгожданное избавление — Олег, видимо, окончательно сошёл с ума, потому что ощущал все четыре руки. Обычные, тёплые, горячие, почти раскалённые — всегда по-разному и в абсолютно хаотичном порядке. На груди и на бёдрах, поперёк живота и головой прижимая к плечу, внутри и на члене. Где чьи, он не понимал, и сквозь поволоку в глазах даже лица удавалось различить с трудом. Он хватался за плечи, целовал, обвивал спину ногами чисто механически, исходя из инстинктов или ещё чего-то: ничто из этого нельзя было назвать непосредственным сигналом от мозга к телу. Громкие стоны, вздохи, поцелуи покрывают лицо. Они, как полуденное солнце, сжигают постепенно, с каждым новым касанием опаляя кожу чуть глубже прежнего. Запах алкоголя и леса смешивается в воздухе и на теле так, что, только ткнувшись носом прямо в кожу, получается различить, кого обнимаешь и целуешь. Олег ищет Игоря слишком долго, теряясь между стонами, ритмичными толчками и складками одеяла. По запаху, ощущениям, звукам, по вкусу, лизнув размашисто шею и вымучив, сложив буквы в слова и в «Прости, я тебе опять»… Они вечно играют в недоговорки, обрывая фразу на середине, не говоря самого важного, умалчивая. Только теперь так случается, что ключевое вслух звучит: — По любви — это, Волчик, и не измена совсем. — Игорь кивает, соглашается, видимо, и сразу становится так спокойно и так хорошо.

***

Время за полночь, когда, вызвав такси, Олег возвращается от Разумовского. День был тяжёлым — Серый полвечера барагозил, грозясь придушить Титова собственными руками, тот кричал примерно то же самое в ответ, и так три часа кряду, пока они, пьянющие, вместо рукопожатия не засосались на сцене. Серёжа проблевался, сказал, что платит Волкову, чтобы он таких ситуаций не допускал, и Олег даже клятвенно пообещал всех мужиков от него отгонять, получил в ответ раздосадованное: «Совсем всех не надо». По какому принципу нужно было делать выборку, Олег так и не понял, зато до дома доставил в целости, хоть и с испачканной рвотой рубашкой. И теперь вот ехал к своим, поинтересоваться хотел, из-за чего они в шесть вечера так повздорили, что у него температура скакнула до сорока. Впрочем, вместо двух любящих мужчин его встретила пустая и сломанная сковородка, на которой с утра было девять котлет. Расследование их исчезновения Олег продолжил в спальне: там обнаружилось аж два подозреваемых. На них также можно было завести дело за разбросанные носки и невыключенный свет: — Что случилось в шесть вечера? — две пары глаз секундно встречаются, будто сверяют показания. — А нельзя было оставить чётное количество котлет? Как мы их делить должны были? — своё мнение высказывает, видимо, наиболее уязвленная сторона. Олегу даже фантазия не нужна, чтобы представить, как Вадик забирает последнюю котлету со сковороды, говоря, что, чей вклад в семейный бюджет больше, тому и котлет больше. Тут, конечно, самолюбие лейтенанта не выдержало, так драка и началась. — А вы не подумали, что девять подозрительно хорошо делится на три?! Где мои котлеты?! И кто сковородку сломал?! — нет, Волков не злится всерьёз, но выглядит очень правдоподобно. По крайней мере, до тех пор, пока Вадим не обнимает чуть выше коленей и не обещает клятвенно: — Ну всё, на выходных за новой съездим, Волч. — Олег теряет запал почти сразу. И так всегда. Только целует в макушку, ерошит светлые волосы и спрашивает: — Ладно, а котлеты мне как компенсируете?