Очень большая беда

Если Куроо Тецуро и Козуме Кенма таки герои самой дешёвой романтической комедии, то, по закону жанра, у этой комедии должна быть самая банальная развязка. Настолько банальная, что любой зритель предвидит её на десятой минуте фильма, просидит ещё столько же лишь затем, чтобы доесть попкорн, а потом, заскучав, плюнет на это дело и выйдет из зала, не жалея потраченных на билет денег. Развязка банальна, как злодей, нашедший своё искупление. Как главный герой с дивным даром натыкаться на все необходимые древние артефакты в самые удобные моменты, побеждающий врагов силой дружбы и любви. Как красавчик школы, напыщенный качок, влюбившийся в серую мышку-девственницу. Как обещание, что расстояние ничего не будет значить. И как общение, не прошедшее проверку двумя тысячами километрами. «Прости, проспал утром и не успел позвонить». А где «не успел», там и «не хотел тебя беспокоить». Новыми вагончиками цепляются неправдоподобные отговорки, в которые ни один из них сам не поверил бы. Награда за «самую убедительную» отходит:

«твою кошку стошнило, иду убирать и везу к ветеринару»

Исключительная правдоподобность её в том, что она и не отговорка вовсе. Куроо смотрит на это сообщение и сразу звонит Кенме. Третий раз за день. — Кенма! Чем ты её кормишь? — Тем, что ты оставил. — Неправда! — Правда. — Тогда что случилось? — Я откуда знаю? Когда приеду от ветеринара, позвоню. — Ладно. Буду ждать. Куроо слишком напористый, а Кенма слишком сильно влюблён, чтобы прогнуться под двумя тысячами километров. Где-то в сознании Козуме даже существует шкала того, насколько сильно. И рядом с последним штрихом отметка «меня не бесит, когда он звонит по несколько раз за день, и я даже отвечаю». Куроо звонит утром и перед сном, звонит, когда случается что-то, что его радует («Прикинь, меня поселили одного!») или расстраивает («Тут осенью холоднее, чем я думал»). И Кенма всегда находит время, чтобы ответить. Слушает о каждой мелочи. Проектирует в мыслях каждую деталь, рисует каждый штришок, чтобы потом добавить всё это к общему паззлу «Жизнь Куроо Тецуро в Пекине». Не отвечает только во время съёмок. Первое время Кенма снимает Бокуто, Акааши, Ойкаву и Льва, но потом они находят ещё одного парня, потому что: — Для построения в хореографии лучше иметь нечётное количество человек, — объясняет Акааши. Парень этот ему не нравится, и дело не только в том, что ему никогда никто не нравится поначалу. Он неплохо танцует, но на нём так или иначе висит клеймо «замена Куроо». И Кенма к нему цепляется даже больше, чем ко Льву (который наконец обретает некое подобие спокойствия). — Ты слишком выбиваешься. — Стань дальше. — Нет, теперь ближе. — Кто-нибудь, объясните ему. Непонятно: он действительно на уровень ниже, хуже и неказистее остальных, или просто бесит, когда Кенма вспоминает, почему он здесь. Потому что Куроо здесь нет.

«я поеду к родителям»

«Не забудь показать им мои фото и рассказать какой я классный»

«мечтай»

Это единственный раз, когда Козуме отказывается от видеозвонка не потому, что занят съёмками. И он не собирается к родителям, но на всякий случай не появляется онлайн ближайшие пару часов. На самом деле просто не хочет, чтобы Куроо видел его красные глаза, опухшие от слёз, потому что стыдно. Кенма не плакал с первого года в старшей школе, когда сломался его компьютер, унося с собой все пройденные уровни и наработки программ — он тогда ещё только учился. Кто-то сказал бы, что Кенма и так проводит всё время в интернете. А он послал бы их, потому это, блять, вообще не одно и то же. Он нигде не ставил подпись на отношения на расстоянии. Если только Куроо, как в ловкой мошеннической схеме, не использовал его сообщение с содержанием типа «ладно» или «да, хорошо», чтобы подтвердить его согласие в Органе записи актов о вступлении в отношения на расстоянии. Подстава. Если бы Кенма видел такой договор, то знал бы, что в отношениях на расстоянии никто не складывает твою одежду и не запускает за тебя стирку, потому что «Кенма, ну и свалку ты развёл!» В отношениях на расстоянии никто не приносит поесть три раза в день, потому что сам ты забываешь это делать. И нет, сообщения с текстом «Не забудь поесть» — это не то. Он каждый раз отвечает:

«хорошо»

И никогда не ест. В отношениях на расстоянии никто не сопит рядом, уснув под фильм, который сам и предложил посмотреть. Никто не обхватывает со спины, пока пишешь одно матерное сообщение за другим в чат с сокомандниками («Да они конченые все»). Никто не трахает тебя так, что на следующий день болят все мышцы. Так быстро к кому-то привязаться — жалкое зрелище. Такое убогое, что и смотреть не хочется. Лёгкого дежурного похлопывания по плечу достаточно, тут и говорить нечего. Хотя его мама сказала бы, что это всё от его закрытости и затворничества. Вот был бы у тебя не один друг, ты бы не выстроил всё своё свободное время вокруг первого встречного. Как носом в тапки. И поучающий голос гудит в голове, как будто Кенма не слышал это уже тысячи раз. «Мам, отстань, может, это вообще невротическая привязанность». Да и похуй, на самом деле, выписывайте уже свои феназепамы. Что хуже: конвейер из побочек (новая каждый день!) или Куроо Тецуро? Что хуже: забвение или верная смерть? Хуже Куро Тецуро и верной смерти (в персональном словаре Кенмы это уже синонимы — и даже не контекстуальные) могут быть только его друзья. — Ну, показывай. Кенма машет новой приставкой перед камерой. — Ты рад? — голос Тецуро и так искажается из-за качества связи, а когда он двигается, Кенма слышит каждый шорох из-за микрофона, который трётся об одежду. Козуме всматривается в некачественную картинку на экране. Если раньше Куроо казался ему галлюцинацией, то сейчас он думает, что какой-нибудь маньяк-извращенец из Китая спокойно мог наложить фотографию Тецуро на своё лицо. Будущее наступило — твой парень оказался не больше, чем синтезом изображения. — Учитывая, что они сломали мою старую… — Зато эта покруче. — Но домой я их больше не пущу, — жалуется Кенма. — Что там уже? — посмеивается Куроо. — Я тебе, блять, сейчас покажу, — он отодвигается от камеры и приподнимет ноутбук, чтобы парень мог оценить весь масштаб катастрофы. — Ну подумаешь, небольшой беспорядок, — говорит он, осматривая смятые подушки и пледы, посуду на столе и на полу и кучу упаковок от еды. — Ты же понимаешь, что я это ещё неделю убирать не буду? — Надо, Кенма, надо. А где Акари? Козуме уходит на кухню и возвращается с кошкой на руках. — Лев сегодня наступил ей на хвост, — сообщает он, почёсывая её за ухом. — Передай, что ему не жить. — Я ему так и сказал. Куроо наклоняется чуть ближе к камере. Как будто это может аннулировать расстояние между ними. Прорвать дыру в полотне реальности, деформировать пространственно-временной континуум и засосать в горизонт событий всё, кроме них самих. — Рад, что ты хорошо провёл свой день рождения. В дешёвых романтических комедиях на такое обычно отвечают: «Это всё благодаря тебе», но, если Кенма такое ответит, он боится, что даже последнее слово техники не выдержит такой сахарности: пиксели расплывутся, материнскую плату замкнёт и матрица покроется паутиной. — Тебе же передали мой подарок? — спрашивает Куроо и подпирает подбородок рукой. — Да. Спасибо. — Пожалуйста. — Но Бокуто я точно больше не пущу. В следующий раз пусть оставляет подарки в почте. Он чуть не разбил зеркало в коридоре. Я пущу только Акааши и Ойкаву, если он заткнётся хоть на пять минут. Мы сегодня полчаса слушали, как он пытался взять номер у нового тренера в зале, — его гневную тираду перебивает смех Куроо. — Вообще не смешно. У меня ощущение, что я уже знаком с этим тренером лично. Точнее, с его мышцами, потому что Ойкава не… — Кенма. — Что? — Я люблю тебя. Опять. Он всегда стреляет этим «я люблю тебя» на поражение, чтобы Кенма и осознать не успевал, что произошло. Секунда, хлопок, свист пули — и ты в крови, и мозг уже не способен выдать что-то язвительное: все силы только на поддержание жизнедеятельности. — Прости, что не смог быть с тобой в этот день, — добавляет, даже правильнее сказать «добивает» он. Отстреливается до последней пули. Поэтому остаётся только: — И я тебя. А Куроо Тецуро, кстати, любит и многие другие вещи. Любит кошек (особенно свою) и летом ходить на пляж. Энергетик со вкусом манго и чёрный цвет. Любит химию и выпендриваться тем, что знает полное название ДГК. Любит, лишь изредка, когда Бокуто настаивает, покурить лёгкие сигареты, от которых год назад отвык сквозь кровь, пот и слёзы. Любит танцевать посреди Токио и чувство достижения, когда удаётся выцепить прохожих из текущей толпы и заставить их остановиться, чтобы они заворожённо смотрели, гадая, какой клип тут снимают и почему они раньше не видели этих парней на Ютубе или на светодиодных экранах фасадов зданий. Любит поиграть в приставку или видеоигру, когда устаёт и приходит домой под полночь, или понакидывать волейбольный мяч, когда день выдаётся незагруженным. Любит фальшиво петь в душе во весь голос, пока наносит очередной кондиционер на свои раздражающе непослушные волосы — кондиционеры Куроо не любит: ни один ему не помогает. Ещё он не очень любит, когда его сосед сверху — долговязый блондин в очках — выкручивает у себя ледяную воду на полную, оставляя Куроо чуть ли не вариться в кипятке за его завывания, но это его больше смешит. Любит Козуме Кенму и побыть слишком самоуверенным. И эти два пункта оказались не совсем совместимы. Потому что каким самонадеянным нахалом нужно было быть, чтобы решить, что Козуме Кенма будет готов уехать с ним в Китай, который ему, будем честны, нахуй не упал? Для Тецуро сорваться в другую страну это как проехаться с одного конца города в другой — долговато, запарно, но наушники в уши, кофе на дорогу и «едем». Он оформил академический отпуск в университете на год, потому что — ещё не забыли? — Куроо любит химию и всё же собирается стать фармацевтом. Он оббегал все бюро переводов и все этажи в посольстве, чтобы перевести документы и сделать визу. Счёт машин, которые он починил, чтобы накопить денег, пошёл на сотни. Каким самонадеянным нахалом нужно было быть, чтобы решить, что Козуме Кенма захочет разделить с ним его мечту? На самом деле надо просто быть Куроо Тецуро. Человеком, который ловит какой-то нездоровый кайф от забитого до последней минуты расписания. Пять, шесть, семь, восемь — мастер-класс. Пять, шесть, семь, восемь — работа над растяжкой. Акааши всегда говорил, что она важна. А его никто не слушал. Пять, шесть, семь, восемь — вечерние курсы китайского. Пять — репетиция выступления. Шесть — рассинхрон и заново. Семь — купить новую тетрадь для прописи иероглифов. Восемь — вернуться в общежитие и написать Кенме. И так день за днём. В самые худшие из них — такие, когда идёшь в бар напиваться со случайным собутыльником и представляешь, что твоя карта безлимитная, а печень неуязвимая, — Куроо готов признать: хочется домой. Хочется на четыре лекции и лабораторную, в зал с заляпанными зеркалами и музыкой на полную громкость, даже хочется опять открыть капот и в непонимании пялиться на двигатель и провода. Ему хочется приехать и убедиться, что ничего не изменилось — как будто перед отъездом он засунул всю свою жизнь во временную капсулу и оставил её в земле. Но он никогда не жалуется. Это его самый страшный секрет: такое рассказывают только друзьям-однодневкам под что угодно крепче пива. И на вопросы типа «Ну как там в Китае?» от отца (который отнёсся на удивление спокойно) всегда отвечает: — Отлично. Отец учил не жаловаться и не ныть. Куроо не жалуется и не ноет. Разве что очень редко и только Бокуто. Присыпая это всё шутками, самоиронией, которая встаёт поперёк горла после пятичасового мероприятия, чтобы самому не утонуть в этой пучине отчаяния. Сегодня Котаро пишет первым. «хэй, ты в общаге????»

«Да, а что?»

«да хотел поговорить. не занят?»

«Не. Я сегодня всё, а Кенма вчера уехал куда-то к родственникам. Сказал, там связь не очень»

«ааа, да-да, он говорил»

«Вы с ним говорили?»

«да» «он звонил, мы там ролик обсуждали»

«Звонил?»

«Что вы там с ним сделали?»

«да ничего!!!!!!!!» «бро, какая у тебя комната???»

«302С. А зачем тебе?»

«да так. Акааши увлёкся нумерологией»

«Серьёзно? И что значит моё 302С?»

«я потом спрошу, он сейчас занят»

«Ладно»

Акааши Кейджи лучше не знать, что его грязно оклеветали. Впутали в паутину коварного замысла. Величайшего заговора Бокуто Котаро и... Того, кто стучит в дверь. Куроо никогда не против компании, но сегодняшний день — исключение. Этот декабрьский вторник желательно поджечь, как ту самую сигарету, которая всегда лежит «на всякий случай», чтобы он дотлел, пока Тецуро размокает в горячей ванне, пытаясь унять боль в мышцах. Может, это снова его сосед сверху. Куроо любит попререкаться с ним от нечего делать: он забавно реагирует. Может, за дверью парень из его танцевального класса. Опять потерял что-то и решил одолжить у Куроо. Если это комендант общежития, то он сегодня первый претендент на выговор: за последние дни у него не было ни времени, ни сил убраться. Повезёт — и ему дадут один выговор, а не два, потому что за пепельницу, по-хорошему, можно и выселение отхватить. Он открывает дверь, смирившись с участью. Как там? «Не по силам испытаний не дают»? Куроо уже спешит проверить, что ему уготовили сегодня. — Нихао. Тот, кто придумал это высказывание, видимо, с испытаниями не сталкивался. Не с бытовыми неурядицами, а с самыми настоящими проверками на стойкость. Тецуро застывает от шока — три, два, один — где-то уже нажали на таймер и внесли в турнирную таблицу ноли в каждый столбец. Его к такому не готовили. К тому, что за дверью будет… — Кенма? — Нет. Но ведь не «нет» же. — Кенма, — уже утвердительно. — Ого, узнал. Всё. Прореха в реальности. Даже свету не вырваться из этого гравитационного поля. Пространство и время меняются местами. Куроо обнимает Кенму. То ли смеётся, то ли вот-вот начнёт всхлипывать. — Ну ты ещё поплачь тут, — укалывает Козуме. Бьёт, как статическим электричеством. Но, сбросив с себя лишнее напряжение, отпускает ручку чемодана и обнимает в ответ. Жмётся всем телом. Тецуро утыкается носом в его макушку и прижимает изо всей силы. Ждёт, когда парень пискнет и начнёт бурчать. Но он терпит. — Бокуто…? — не заканчивает вопрос он, но всё равно получает в ответ: — Ага. Горячее дыхание Кенмы контрастирует с его холодным носом, который он пытается согреть, уткнувшись в ключицы, и Куроо гладит его по волосам. Бережно, словно успокаивая: никакой холод тебя теперь не достанет. Не в мою смену. — Не дотерпел полгода? — дразнит он, когда больше не чувствует холода на своей шее — согрелся. Фраза эта балансирует на грани забавной колкости и «сейчас огребу за это». Только Бокуто знал, что Куроо не сможет прилететь в Японию на зимние каникулы, как обещал. А он-то распинался Кенме весь август о том, куда они пойдут и чем займутся — эту программу можно было печатать на экскурсионных буклетах и выдавать всем туристам по прибытии в Токио. Когда оказалось, что даже на каникулы в их учебный план вписаны мероприятия, Куроо впервые всерьёз подумал: нахуй это. Натанцевался уже. Навыступался. Научился уже этих черт и тонов. А Бокуто отговаривал: «бро, всё будет нормально» «не психуй» «и не наделай там того о чём будешь жалеть» «я если что поговорю с Кенмой» Поговорил. И вот Козуме перед ним — даже не перед ним, а всё ещё в его объятиях, щекочет макушкой его подбородок, и отвечает: — Считай, что я в командировке. — Ну, тогда… заходи, — Тецуро выпускает его из объятий. — Нет. Собирайся. — Зачем? — Собирайся, говорю. Куроо берёт куртку. Не очень улавливает суть происходящего, но слушается. — Нет. Собирайся так, как будто не вернёшься сюда. — Это похищение? — шутит, но всё ещё надеется узнать, в чём дело. — У меня есть слово? — Не сегодня. И идёт собираться. Что бы там ни было, его уже, кажется, окончательно втянули в этот заговор. Кенме не составило бы труда запрограммировать его на полное подчинение сегодня, и тогда сопротивление бесполезно: каждое его действие уже в коде. По дороге куда-то Куроо пытается выведать хоть что-то, но Козуме сегодня особенно несговорчивый. Волоча за собой свой единственный чемодан, куда поместилась вся его жизнь в Пекине, идёт следом за Кенмой. Тот то и дело поглядывает на онлайн-карты. Скорее всего, под благородным предлогом выведал всё у Котаро, а теперь ищет, на каком кладбище бы закопать Куроо. — А ты знаешь, что в Китае не говорят «нихао»? Ну, говорят, но редко. — Скажи спасибо, что я выучил хотя бы триста иероглифов, — бубнит Козуме, не отрывая взгляда от экрана. — Зачем тебе столько? Он ничего не отвечает — только выдыхает облако пара в морозный декабрьский воздух. — Как там команда? — меняет тему Куроо. Ну хоть что-то ему расскажут? — Нормально. Ямамото всё ещё ужасен. — Неправда, я видел последние каверы. Он хорошо танцует. Кенма морщится, и Куроо не может сдержать смешок. Кто-то говорит, что его сложно прочитать, а Тецуро никогда этого не понимает: его выражения лиц можно использовать для иллюстрирования магистерского анализа базовых эмоций. См. рис. 1 («раздражение»). — И куда мы пришли? — Куроо надеется получить ответ хотя бы сейчас, когда они уже дошли до здания многоэтажки. И ничего в ней примечательного: серенькая, с балконами, «сидящими» один на одном, и наружными блоками кондиционеров чуть ли не на каждом. — Поднимемся — увидишь, — отвечает Кенма. Они поднимаются, но Куроо видит перед собой обычную квартиру: в Китае таких ещё миллионы — скромно обставленных однушек с телевизором на стене и стеклянной дверью на балкон, за которым неизменный смог. — Теперь мы живём здесь, — объявляет ему Козуме, по-хозяйски садясь, даже плюхаясь, на диван. — Мы? — Мне уехать? — Нет, — Тецуро тащит за собой чемодан, осматривая квартиру и задавая себе команду привыкать к ней. Ведь Кенма звучит очень серьёзно. — Просто… — Я не буду полгода жить в общаге. — Полгода? Куроо выучил свой конченый учебный план наизусть — эта таблица стоит у него перед глазами даже по ночам — и он уверен: каникулы не длятся полгода. Колись уже, Козуме Кенма, что ты тут затеял. Колись под пристальным кошачьим прищуром, которому ты никогда не мог сопротивляться. Его широкую улыбку — самодовольную, говорящую «Ну оцени уже, что я сделал» — Куроо принимает за подтверждение своей самой безумной догадки. — Ты не… — Я да. Он подходит к дивану и нависает над Кенмой. — Ну нет, — говорит Тецуро ему прямо в губы, с которых так и не сходит эта масленая улыбка. — Ну да, — и Козуме обхватывает его лицо руками, тянет на себя и целует. Куроо углубляет поцелуй и его бесит, что когда-то он тратил время на то, что колебался написать Кенме, что чуть не бросил идею поцеловать его там, в студии, в самый первый раз, что чуть не решил оставить Кенму в покое, когда тот заблокировал его везде и забаррикадировался у себя дома. Может, если бы он не терял времени, разлука в четыре месяца не ощущалась бы так болезненно. С другой стороны, тогда и этот поцелуй сейчас бы не ощущался таким желанным и необходимым. Шея не горела бы от каждого его прикосновения. Дыхания хватало бы на многоминутные тирады о любви, а не попытки выжить между поцелуями. Хотя Кенма всё равно не захотел бы их слушать. Сказал бы, что это пошлая и мерзкая гадость (а Куроо вообще-то со всей душой!) Зато Кенма не против долгих поцелуев, языка во рту и укусов, на которые ни один из них не скупится. И с жадных рваных поцелуев они переходят на размеренные — Куроо растягивает каждую секунду этого ощущения. Если завтра будет землетрясение, конец света, да хоть восстание искусственного интеллекта или высадка инопланетян — он умрёт счастливым человеком, потому что перед смертью у него были долгие минуты поцелуев с Кенмой. И к этому они обязательно ещё вернутся. А сейчас Куроо лежит рядом с ним и прижимает к себе, водя рукой по его спине. — А где Акари? — спрашивает Тецуро. — Я оставил её Акааши. Надеюсь, ты не против. Хотел оставить Бокуто, но… — У него аллергия, — заканчивает он за Козуме. — Извини, что не спросил. — Всё в порядке. — И… извини, что тогда отказался. Я был… не готов. А потом решил подкопить денег, чтобы снять квартиру. И выучить хоть что-то на китайском. Если что, смогу работать хоть где-нибудь, а не фрилансить. В полумраке Кенма этого не видит, но во взгляде Куроо сейчас читается «спасибо». Ведь если он сделал всё это, значит, начал думать об этом не тогда, когда узнал от Бокуто, что Куроо не сможет приехать на зимние каникулы. А думал об этом с самого начала. Если зациклится на этой мысли, Козуме опять скажет ему, что он тут сопли развёл. — Ты правда выучил триста иероглифов? — говорит Тецуро вместо этого. — Угу, — сонно отзывается Кенма. — Я думал, будет интереснее. — Да меня самого уже тошнит. — Я сюда больше не поеду. Куроо смеётся. Ненависть Кенмы к Китаю можно перерабатывать в электричество и снабжать жилые дома. — А если отдыхать? — Нет. — На недельку. — Нет. — На денёк. Получает пальцами куда-то в рёбра — и больно, и щекотно одновременно. — Понял, понял. Это хорошо, что он понял. Кенма вот за последние полгода мало что понял. Более того, даже не приблизился к понимаю того, как стал оператором кавердэнс команды и влюбился в этого мерзотника, растянувшегося на весь диван. Как из-за него вляпался в отношения на расстоянии, а потом, чтобы выбраться из них же, начал учить китайский и снял квартиру в Пекине. Подселил его к себе и теперь позволяет всё, что раньше гордо красовалось в списке под грозным заголовком «НЕПОЗВОЛИТЕЛЬНОЕ». Понял Кенма немногое. Только то, что Куроо Тецуро — действительно очень большая беда.