Очень большая беда

Куроо сдаётся довольно быстро. Слишком быстро. Пять раз он пишет, пока Кенма не блокирует его. Четыре раза звонит, пока Кенма не делает то же самое. Три раза звонит, но уже в дверь. И столько же разворачивается и уходит, потому что никто не открывает. Два раза пишет через аккаунт Бокуто, но Кенма блокирует и его. На что они вообще надеялись? Один раз кидает Кенме денежный перевод с подписью «на энергетики». Ноль. Ноль взаимодействий с ним за последние две недели. Кенма как будто даже разочарован: ожидал от него большего, чем прийти под дверь. Поскрести лапкой и, потеряв интерес, развернуться и уйти. Кенма ожидает, что Куроо быстро вылетит из его головы. Как удалённый файл, который потом можно восстановить разве что кучей дорогущих программ либо опытным специалистом. Специалист, правда, присвистнет, но за работу возьмётся, и займёт это долгие-долгие часы. Потому что Куроо окажется забыт настолько, что проще будет «скачать новый файл», чем искать старый. Но на деле ничего из этого нет. Потому что сколько бы Кенма не долбился головой об стену (и не всегда — фигурально), блядский мерзотник и не думает покидать его мысли. И это всё выходит из-под контроля. Хотя, не то чтобы этот контроль когда-то и был, чтобы всё из-под него вышло. Но Козуме понимает, что голову, кажется, пора лечить, когда переписывается с клиентом насчёт дизайна логотипа, и вместо его «короче» читает «котя». На секунду воспалённый мозг даже допускает мысль о том, что Куроо мог выйти на него на сайте фриланса, где размещено резюме Кенмы. Да. Определённо, так и есть. Абсолютно в его стиле. Поэтому Кенма перед выходом поправляет волосы, пристально осматривает себя, надевает недавно купленные кроссовки (а не те, что уже почти разваливаются), и по пути на встречу повторяет, как мантру: «Веди себя естественно». Даже придумывает небольшой сценарий. 1. Он видит Куроо. Изображает максимальное недовольство и возмущение. 2. Долго молчит. Попыткой завязать диалог занимается Куроо. 3. Кенма проявляет жалость. Они уходят, опускается занавес, и всё становится как раньше. Но Кенме не суждено стать драматургом: сценарий отправляется в ту же корзину, в которую должен был отправиться Куроо Тецуро и все воспоминания о нём. Клиент оказывается не им. — Здравствуй, Козуме-кун. — Здравствуйте. В кофейне Кенма показывает варианты, которые сделал: листает изображения с разными шрифтами, пропорциями и оттенками, ждёт, пока клиент выберет понравившееся. — Оу, третий неплохой. И хоть воображаемый сценарий уже отправился развеваться обрывком черновика по ветру, от этого «оу» его передёргивает. «Передёргивает» — это даже слишком культурно. Высокопарно и литературно. Кенму переёбывает. Потому что Куроо постоянно говорил это ебучее «оу». Но надо гнать от себя эти мысли. Вымести их веником. Засы́пать известью, как труп, и закопать. Они с клиентом останавливаются на третьем варианте — на том, где шрифт потолще и покрупнее, — и Козуме при нём редактирует изображение, экспериментируя то с положением надписи, то с оттенками. — Да, без обводки и правда лучше. Оказывается, даже такие детали имеют большое значение. Попытки его клиента в светскую беседу мучительно жалкие. Как будто его вытащили с иллюстрации из пособия по этим самым светским беседам. Кенма обязательно уделил бы этой мысли побольше времени, если бы не уже, кажется, рефлекс, отозвавшийся на «ока» из слова «оказывается». Потому что он ожидал услышать «Акари». И дело не в нём. Абсолютно точно не в нём. Разве он виноват, что Куроо просто не затыкался о своей кошке? Кенма знает о ней каждую историю: как её выбирали в приюте, как она исцарапала новый диван, как чуть не выпала из окна и как ночью испугалась какого-то шума, прыгнула на лицо Куроо и оставила ему царапину на всё лицо. Эта история — его любимая. — О, у тебя американо, Козуме-кун? Никогда не понимал, как люди его пьют, — и улыбается вежливо и безлично, прямо как в тех самых пособиях, которые продаются со скидкой 80% на ночных книжных выставках. Разговоры про американо — это уже тяжёлая артиллерия. А знаете, кто ещё не упускал возможности вставить своё экспертное мнение по поводу предпочтений Кенмы? Куроо Т… Домой он возвращается раздражённый, и радует только тот факт, что мастера-светских-бесед он больше не увидит, потому что они утвердили дизайн, и Кенме остаётся только доработать его дома и отправить заказчику. В принципе, без Куроо всё как обычно. Всё вернулось на свои места: открытый «Иллюстратор», плейлист с саундтреками из видеоигр, пицца, которую скоро привезут, растущая куча одежды (потому что больше её никто не раскладывает), а спать — в 4 утра, или не спать вообще. Но пока что-то на свои места вернулось, что-то, наоборот, ушло. Подушка, которую Кенме пришлось спрятать, чтобы не мозолила глаза. Автоматически сохранившийся адрес Тецуро на сайте пиццерии. Недавние поисковые запросы в инстаграме с роковым «@tetsurOUHHH» в верху списка. Всего лишь подушка, а в комнате как будто сделали полную перестановку. Всего лишь адрес доставки, а уже выработалась привычка проверять, на какую из автоматически сохранившихся форм ткнуть. Всего лишь на несколько телодвижений больше: набрать полное название аккаунта, зайти на профиль, разблокировать Куроо, проверить, что нового, и заблокировать опять. Ничего-ничего, тренируемся перед Китаем. Потому что лучше не станет. Потому что именитое «Дальше будет только хуже» — чистая правда. Дальше — тише. Дальше — ещё больше пустоты. Серотонин, синтезируйся, ну пожалуйста. Ты же как-то делал это до Куроо Тецуро. Нечасто, но делал же. Апогеем безумия становится то, что серотонина не прибавляется даже тогда, когда Кенма дрочит на Куроо. Это происходит позже в ту самую ночь, когда они пьют в баре, идут домой и заканчивают всё дракой. Потому что трезвый Кенма никогда бы такого не сделал. Но он адски пьян. Он был так пьян лишь два раза в жизни: когда поступил в университет и когда отчислился из него. А это значит — очень. Это неправильно, это отвратительно и грязно, но Куроо с экрана (на котором его последний кавер, снятый Кенмой) совсем его не стыдит — наоборот — даже как будто смотрит с вожделением. С губ срывается стон. И Кенма тоже срывается. Он утыкается носом в ту самую подушку, которая уже даже пахнет им, поднимает взгляд на экран и ускоряется. Рука немеет — он устал — но у Куроо ведь сильные руки, ему бы это не составило труда, правда? Он действительно думает, что от этого станет легче. Но когда заканчивает, ему липко на руках и липко внутри — вязко и противно. Удовольствие на минут 10, а потом — чувство ещё большей опустошённости. Хотя казалось бы. К собственному удивлению, тем утром он просыпается без головной боли и сушняка. Ему бы, наверное, позавидовали все завсегдатаи баров или просто любители выпить — такой талант пропадает. А Кенма имеет наглость быть недовольным — он-то надеялся заработать себе какой-нибудь провал в памяти за вчерашний день. Но, судя по всему, Куроо он забудет только когда в старости его ебанёт деменцией. Он зевает, промаргивается и, поворачиваясь на бок, поднимает с пола телефон, ни на секунду не сомневаясь в том, что сейчас увидит. «Кенма, открой» «Блять кенма, серьёзно, прости» «Можешь ударить меня ещё раз» «Я зайду завтра?» «У тебя будет похмелье а я приготовлю тебе самый вкусный завтрак и принесу его в постель» «Я кстати очень хорошо готовлю» «Котя?» «Спокойной ночи» Выкуси, Куроо Тецуро, у Кенмы нет похмелья. И не нужен ему твой завтрак в постель. Он смахивает сообщения с панели уведомлений и смотрит на оповещения о новых комментариях на их канале. И почти каждый новый комментарий — под новой хореографией Куроо. «*пожаловаться* *причина жалобы: содержание сексуального характера*» Интересно, если скрыть это видео, Куроо заметит? Да конечно, блять, заметит, он над этой хореографией два месяца пахал. «Он не пытается быть идеалом, это идеал пытается быть им» Можно ну хотя бы один хейтерский комментарий о нём? А то совсем зазнается. Что-то типа: «Ну чёт без души, хз не зашло», или: «Волосы собери, пидор». Но вместо этого его глаза цепляются за: «наступи на меня» Вы что там, вообще уже? Хотя… ладно. С этим Кенма в той или иной степени солидарен. Только потом до его не до конца протрезвевшего сознания доходит, что он не видит ни одного комментария о своём уходе. Неужели всем настолько похуй на операторов? Ну ладно операторы, но как же хвалёная «культура отмены»? По прогнозам Кенмы карьера Куроо должна быть уже похоронена. Он разбирается, в чём дело, только тогда, когда видит огромный и подозрительно знакомый поисковой запрос: «Всем привет Это КОзуме Кенма.Вын аеврнео не привклаи врдеть от меня посты но знаетье как опреатра команды» Как, блять, можно было перепутать строку поиска и поле для заполнения? На канал он решает это всё же не публиковать. Несколько раз за две недели порывается это сделать, но каждый раз останавливается. Втайне надеется, что ему напишет Акааши или Ойкава. Или даже Лев. Или — предпочтительнее — с их аккаунтов напишет Куроо. Что-то незамысловатое, вроде: «Привет, ты нам очень-очень нужен, чтобы снять один ролик! Мы знаем, что ты в последнее время занят, но, может, найдётся время для нас?» Или куда проще и незамысловатее: «Привет, котя. Я тебе скинул как за две съёмки. Надеюсь, теперь у тебя появится чувство, что ты нам должен» И оно появится. Раздаётся звонок в дверь: почти 12 — время пиццы, чтобы перекусить хоть чем-то впервые за весь день и направить эту энергию в ночную работу. Кенма рассчитывается с курьером, бормочет «спасибо» и собирается закрыть дверь. А потом слышит шаги — кто-то сбегает по лестнице с верхнего этажа. Всё. С этого дня только бесконтактная доставка. Едва курьер отходит от двери, как за ним забегает Куроо, извиняясь за то, что задел. Куроо, который, блять, подкараулил конченого курьера и «выжидал» на пятом этаже. — Иди нахуй отсюда! — он быстро ставит пиццу на стул и пытается захлопнуть дверь, но Тецуро успевает пролезть в дверной проём и теперь не даёт Кенме сделать это. — Кенма, впусти! — Я говорю нахуй иди! — Нет! Козуме таки сдаётся. Даже несмотря на всю злость, которая всё ещё сидит в нём и ждёт, пока её освободят, нажав на спусковой крючок, ему не хочется повторения той драки на лестничной клетке. Перспектива двух лет в тюрьме за тяжкие телесные по неосторожности, на которые Куроо прям напрашивается, куда более реальная, чем кажется. Да и не то чтобы ему хватает сил держать эту дверь. А ещё стоит признать — это было умно, ведь Куроо знает, в какое время он заказывает пиццу. — Это вторжение в частную собственность, — цедит Кенма сквозь зубы. — Давай поговорим. — Не хочу. — Ну пожалуйста, — Куроо подходит чуть ближе, но Козуме же в свою очередь делает шаг назад. Пора бы обзавестись сигнализацией. Кажется, в нормальном мире это называется «запрет на приближение». Каковы шансы вытолкать его отсюда нахуй? Особенно без силы, магическим образом появляющейся после выпивки? — Кенма. — Ну давай. И что ты хочешь сказать? — Прости…? — несмело говорит он. И так же несмело выглядело его «котя…?» те две недели назад. Так несмело и осторожно, как будто стоит на зыбучих песках, в любой момент готовых поглотить его. А ведь за это время уже мог отрепетировать целую речь. В стихотворной форме и со всей этой литературной мишурой, в которой Кенма не разбирается, но которую обязательно бы оценил. — Это всё? — он складывает руки на груди. — Нет. Со стороны Козуме молчание, призывающее продолжать. — Я хотел сказать, что даже если я уеду, это не значит, что мои чувства к тебе изменятся. И я надеюсь, что твои тоже. — Кто мои? Чувства? Интересное соединение. Кенма химию не учил, не знает таких. — Ну, мой внутренний химик говорит мне, что между нами что-то происходит. — Хуёвый из тебя химик. — Эй, я вообще-то на диплом с отличием иду. И что между ними, блять, происходит? Весеннее обострение? Только вот весна у этого облезлого мартовского кота как-то затянулась, месяца так на два. — Я вернусь через 10 месяцев. И ещё приеду на Рождество. Да пусть уезжает уже в свою жёлтую пыль. Пусть хоть Катриной унесёт в неизвестном направлении. — В Токио выпадет снег и поедем с тобой куда-нибудь. Хочешь? — Нет. — Тогда посидим дома и посмотрим сериалы. Кенма пристально смотрит убийственным взглядом, надеясь, что образ Куроо просто выжжет ему сетчатку. Растворит его глазные яблоки, чтобы он его больше никогда не видел — ни его улыбку, ни его чёлку, ни его кошачий прищур. А на лице Тецуро на секунду, на долю секунды, появляется какая-то полуухмылка. «И что тут, блять, смешного и весёлого?» — интересно Кенме. Или у него всегда такое выражение лица? Он как будто смотрит на нового персонажа, доступ к которому ещё не открыт. Имя: ??? Возраст: ??? Способности: [данные удалены] И это бесит. Бесит, потому что он, оказывается, Куроо совсем не знает. Нет никаких прошлых жизней, нет никаких параллельных миров, где они лучшие друзья с детства с волейболом и их общим подобранным котом, где они могут предугадать каждое следующее движение. Где знают каждый шрам, помнят каждый изгиб тела, где они идут нога в ногу по пути в школу и дышат в унисон, засыпая, прислонившись друг к другу. Он знает только то, что Куроо отличный танцор и будущий фармацевт. Ещё он непозволительно сексуальный. То есть мерзотный. Ещё он знает, какие на вкус его губы. О-о-о, это дорогого стоит. — Я знаю, что это не самое удачное время для отъезда, но… Куроо, до этого стоящий в пороге, проходит в глубь комнаты и садится на кровать. — Не садись туда. — Почему? — Это моя кровать. — А может, наша? И раскидывается на ней, чтобы побесить Кенму. Весь вытягивается, намеренно касаясь своими длиннющими ногами ног Козуме, стоящего рядом с кроватью. Нарочно задирая руки и распрямляясь, чтобы футболка обнажила его торс. — Я смотрю, тебе близки идеи коммунизма. Ещё чуть-чуть, и кровать пропахнет им, как будто существует порошок с ароматом «Куроо Тецуро». Ещё чуть-чуть, и он будет находить на простыне его чёрные волосы, как кошачью шерсть. Ещё чуть-чуть, и подушки собьются от того, как он их сминает. — Тогда тебе точно понравится в Китае, — продолжает Козуме, вкладывая в свои слова столько едкости и желчи, сколько может. Вместо ответа парень смотрит на него с выражением лица ну-хватит-уже-это-вспоминать и приподнимается, но только для того чтобы обхватить и утянуть за собой на кровать. — Не вырывайся, — говорит он брыкающемуся Кенме. — Мне хватило того раза. — Ты написал, что я могу ударить тебя ещё раз, — бормочет он куда-то в ключицы Куроо. — Какие у тебя ещё кинки? — Завали ебало. — Ладно, если тебе станет легче, можешь ударить. — Серьёзно? — Да. Тяжкие телесные, да ещё и не по неосторожности, а умышленные. А ему за это ничего и не будет. Спровоцировали, довели, подстрекнули — называйте, как угодно. Может, это вообще самооборона. Кенма бьёт по его животу и чувствует, как Куроо напрягает мышцы. Тот сдерживает смешок. — Больно? — Безумно, — заверяет он и утыкается носом в макушку. — Ты сильно расстроился? — а сам лыбится, Кенма же чувствует. Что ты хочешь услышать? «Да, расстроился»? Это так потешит твоё необъятное эго? Поэтому Козуме не отвечает: не хочет, чтобы Тецуро слышал это, если и так знает правду. — Больше не будешь злиться? — Не буду. — Подождёшь меня? — в его взгляде столько паточной нежности, что хочется скривиться и спрятаться. — Как будто мне есть ещё чем тут заняться. И Кенма разрывает зрительный контакт: больше он не выдержит ни секунды. Куроо хмыкает и чмокает его в лоб. — Я соскучился. — Ага. — Акари тоже соскучилась. — Неправда. — Я тебе говорю. — Она уже забыла, кто я. Вот бы Кенма мог так забыть Куроо. — Придётся вспомнить. И ему тоже придётся. Потому что «забыть Куроо» — несуществующее понятие. Это грамматически верное предложение, но абсолютно лишённое смысла. «Забыть» — переходный глагол, «Куроо» — имя собственное, прямое дополнение. А что за этим стоит? Кажется, «забыть» — это перестать помнить. Козуме перестаёт помнить лишь то, что хотел перестать помнить Тецуро, когда тот целует его с осторожностью их первого поцелуя, аккуратно заправляя прядь ему за ухо. Однажды убедив себя в том, что это — не галлюцинация, «перестать помнить» уже невозможно. Кенма проводит руками по его чёлке и откидывает её, потому что она лезет ему в глаза и щекочет, а Куроо пользуется тем, что парень разорвал поцелуй, и припадает губами к его шее. — Это что, секс на прощание? — спрашивает Козуме, едва губы Куроо касаются его кожи. — Ты сказал, что больше не будешь злиться. — Я соврал. Куроо смеётся, как будто это шутка. А в каждой шутке всё же есть доля правды. Как и в каждом «прощаю» есть доля затаённой обиды. Кенма пообещал себе не злиться, но не получается. — Называй, как хочешь. Если вообще хочешь. Да, он, блять, хочет. А всё это из-за его бёдер, крепких рук и придурковатой улыбки. Ну и где теперь твоя хвалёная гордость, Козуме Кенма? Без понятия, но руки его сейчас у Куроо под футболкой. Ноги переплетаются с его ногами. Губы целуют его — мягкие и распухшие. План «Куроо Тецуро должен быть забыт к завтрашнему утру» позорно провален. Никакой пятилетки за четыре года. Репрессировать. Кенме, в общем-то, уже без разницы. Гордость, репутация и все их подобия покидают его окончательно, когда звякает пряжка ремня и когда через болезненно долгие минуты то невесомых прикосновений, то грубых хватаний и укусов, они остаются без одежды — в последнюю очередь Куроо снимает с него футболку. — Мне холодно, — канючит Кенма, потому что кондиционер работает на полную мощность в июльские +30. — А я тебе для чего? Куроо притягивает его ещё ближе, касаясь ладонями его лопаток, и тогда Кенма понимает, какие у него горячие руки. Или это он сам такой холодный? Но это чувство быстро проходит, когда Тецуро садится на него сверху. «Тяжёлый», — думает Кенма. Смотрит на него снизу вверх. Отвечает сам себе на свой давний вопрос: «Сколько силы в этих руках? Хватит, чтобы задушить? А свернуть шею?» Да, хватит. И чтобы задушить, и шею свернуть, да хоть сломать пополам. Куроо смакует каждый момент, каждую секунду, оглаживая бока, спускаясь к бёдрам и беспорядочно целуя его грудь. А Козуме извивается от его прикосновений, потому что ему уже не терпится: он слишком долго ждал. Может, с «Ночью есть занятия поинтереснее». Или «У тебя пучок развязался». А то и с, положа руку на сердце, «Есть только один способ заткнуть меня» и «Привет, котя». Окончательно о холоде Кенма забывает тогда, когда Куроо смазывает пальцы и начинает его растягивать: он тяжело дышит и покрывается потом, а щёки горят. — Расслабься. — Вот поменяемся, тогда и расслаблюсь. — Оу. Ну, может, попозже, — и двигает пальцами уже чуть быстрее под негромкие стоны. «Попозже» звучит не очень. Что для них теперь «попозже»? Это через недельку, ещё до того, как Куроо улетит, или через год, когда он уже вернётся? Если вернётся вообще. И тогда у них не будет никакого «попозже». У них и так нет ни прошлого с наивной подростковой влюбленностью - той, которой посвящают песни и неумелые стихи с хромающей рифмой. Нет ни того самого попозже — будущего с привкусом самого дорогого шампанского, пока они целуют друг друга на их неприлично богатой свадьбе — и Куроо в сшитом на заказ чёрном костюме, и его сопливая клятва, и Бокуто свидетель, и приторно сладкий кремовый торт, и «счастья молодым, горько!» Горько. Да, это уж точно. Такое ни один воздушный крем не перебьёт. Куроо определённо знает, что делает, когда переворачивает его на живот и медленно входит. Постоянно спрашивает: «Ты в порядке?», «Не больно?», «Скажешь, когда можно, хорошо?» И Кенма не хочет об этом думать, но не получается, и в голове против его воли возникает вопрос: скольких ты до этого трахал? Сможешь составить список от лучших к худшим и где в нём буду я? И через несколько «давай уже» от Кенмы и столько же «точно?» от Куроо они стонут в унисон — как дышали бы, если бы заснули, прислонившись друг к другу. Только у Тецуро голос глубокий и басистый, а у Кенмы тихий, переходящий на вскрики и всхлипывания. Куроо берёт его за запястья, и Козуме обхватывает пальцами его, но потом понимает, что это бесполезно — он всё равно держит его крепко, властно, так, что руки немеют и начинает покалывать. Он подаётся навстречу, потому что мало. Потому что нужно компенсировать две недели полнейшего одиночества. Он просит быстрее, и Тецуро вбивается в него отрывисто и грубо, но это всё равно недостаточно быстро. А ему надо как с выпивкой: пока не потемнеет в глазах и не заложит уши. Член выскальзывает, и Кенма издаёт недовольный полустон-полувсхлип от неожиданной (и очень нежеланной) потери контакта. А Тецуро даже не заморачивается с тем, чтобы отпускать его: всё так же держа за запястья, одним пальцем направляет член и входит на всю длину. Снова выходит. Делает так ещё несколько раз — резко и быстро, поняв, наконец, что Кенма не из неженок, потому что кричит тот явно не от боли. Ему нравится, но есть одна проблема: он сам уже на пределе, но не может коснуться себя. — Куро, — просит он. — М? — но тот не отвечает. Тецуро, однако, кажется, понимает, к чему это было — отпускает парня, выходит из него, переворачивает на спину и продолжает, на этот раз обхватив рукой его член. Кенма поджимает пальцы на ногах и дрожит. Куроо приподнимает его бёдра и снова толкается, а он стонет, и ещё раз, и ещё — в надежде, что от этого ком в горле уйдёт. Правда, наверное, это случится тогда же, когда уйдёт и Куроо: пройдёт месяц, другой, и Козуме уже не вспомнит его имени (о, парень со странной причёской, где-то я такую видел!) Да и Куроо его забудет: найдёт себе милую китаянку, возможно, даже с похожей причёской (все совпадения с реальными Козуме Кенмами случайны). Только ей он не красил волосы в час ночи после нервного срыва, такой чести удостоился только Кенма. Ах да. Не удостоился. Чёртова прошлая жизнь, которой у них никогда не было. Тогда нет, о, нет, так не пойдёт. Кенма прогибается в пояснице, и Куроо придерживает, влажно целуя его шею. — Если ты там... в Китае… кого-то найдёшь, — боже, Кенма, дыши, погибаешь же, — я тебе почтой отправлю сибирскую язву. Тецуро хохочет, но не останавливается — продолжает придерживать Кенму, потому что ему, кажется, поза очень понравилась — и для Козуме это одновременно самый отвратительный и прекрасный звук на планете. Отвратительный, ведь 1) ничего смешного тут нет; 2) кто вообще смеётся во время секса? Но прекрасный — в своей искренности и неприкрытости, как будто Кенма тут анекдоты рассказывает. Наконец-то отправится на стендап: «А у вас когда-нибудь было такое, что вы влюблялись в Куроо Тецуро? Нет? А у меня было, сейчас расскажу». Стендап будет очень нежизненным, потому что если вы не влюблялись в Куроо Тецуро, то вам не понять. Он целует Кенму мягко и томно, долго, растягивая каждое движение, мучительно медленно проводя языком по губам. Целует так, как будто делится с Кенмой своим собственным дыханием. Делится своей ухмылкой, словно мечтает увидеть от него такую же. — Что смешного? — пытается процедить Козуме, но выходит только вяленький шёпот, потому что Куроо, блять, ещё и трахается хорошо, и сил хватает только на это. — Я не смеюсь, я улыбаюсь. — Я же вижу. — Видишь что? — Это не улыбка, а ухмылка. — Тебе показалось. Куроо утыкается ему в шею, оставляя затем несколько засосов, и Кенма бесится: как будто он кому-то тут нужен в этом ебучем Токио. Как будто это он красавчик-танцор, уезжающий на целый год — настолько всеми желанный, что партнёру приходится «метить территорию». Невзначай предлагать парные татуировки, дарить кольца, подшучивая, что скоро это будут обручальные, и ставить на заставку телефона совместную фотографию. Да такую, чтобы никому в голову не приходило задаться вопросом: «А кто это? Твой друг, да?» — Кенма, — Тецуро касается губами его ушной раковины, и Козуме пробирает дрожь: чувствительные уши. — Чего? — Я люблю тебя. После этого Кенма понимает: свистать всю адекватность на борт и срочно решить, что с этим делать. Есть два варианта: 1. Перевести тему, попросив поцеловать его. 2. Сказать правду. Ни одна из перспектив его не прельщает, но есть только одна попытка — это тебе не визуальная новелла, которую можно перезапустить и выйти на другую концовку с персонажем. — Поцелуй меня. И Куроо целует: запускает язык в его рот и накрывает своей ладонью ладонь Кенмы, что на его члене, и тот тут же убирает свою, потому что то, что чувствует сейчас, в разы лучше того, что было две недели назад на этой же кровати и с открытым на телефоне видео. — Я люблю тебя, — повторяет Куроо, едва разрывая поцелуй — отстраняясь на пару миллиметров, так, что Козуме мог бы прошептать это синхронно с ним. Но он не шепчет. — Я понял, — и снова тянется к его губам. Никакого «я тоже люблю тебя» в ответ. Просто если Кенма скажет это, это будет его окончательный проигрыш Куроо Тецуро. А проигрывать он не любит. Куроо такой ответ либо устраивает, либо он слишком занят приближающимся оргазмом. Он кончает, тяжело дыша, а Кенма водит левой рукой по его идеальному прессу, которого так долго хотелось коснуться. Думает о том, как глупо, наверное, выглядит на его фоне со своими растрёпанными волосами и впалым животом. — Куро. Он тянется за его правой рукой. — У меня рука устала. — Ты очаровательный, — говорит Тецуро, выходя из него. И с охотой помогает ему. «У Куроо ведь сильные руки, ему бы это не составило труда, правда?» Когда он нарочито долго водит большим пальцем по головке, Кенма закидывает голову и стонет. Осознаёт-таки, насколько больше ладонь Куроо. Насколько крепче хватка ощущается на члене, чем его собственная. А тот уже либо понял, какая у Козуме эрогенная зона, либо как раз занимается проверкой своей догадки, потому что продолжает водить рукой вверх-вниз и шепчет что-то ему на ухо. Он даже не может разобрать, что именно, но наверняка это какая-нибудь сентиментальная дурь. Что-то вроде «ты такой красивый сейчас» или «мне нравится, что я делаю с тобой». Кенма кончает: кончил бы, даже если бы Куроо пересказывал ему свой конспект по квантовой химии, потому что его томный шёпот важнее чуши, что он несёт. Он даже готов пожертвовать своими губами — «нате, вам на растерзание». На ещё десяток поцелуев, которые Тецуро сейчас и оставляет, между одним из них спрашивая, где салфетки, и протягивая за ними руку. — Там пицца стынет, — сообщает Куроо. Да какая, нахуй, пицца? — Да дай ты в себя прийти. — Я был настолько хорош? — Ты был настолько плох, и теперь мне понадобится реабилитация. Тецуро нависает над ним и ухмыляется: — Если бы я был плох, то не сидел бы тут над тобой с салфетками. «Туше». — Принести воды? — спрашивает он, надевая футболку и пропуская пряди между пальцами. Постригите его уже, это невыносимо. Кенма утвердительно кивает и тянется за своей одеждой, потому что резко становится холодно, когда Куроо уходит. За, блять, водичкой. Ну идеальный парень, да? Уже можно называть себя счастливчиком за такой «подарок судьбы» и хвастаться им в инстаграме? Он, абсолютно обессиленный, лежит на кровати и наблюдает за Тецуро, который как будто забрал всю энергию Кенмы себе: он ставит стакан с водой на прикроватную тумбу, туда же — две тарелки, очевидно, для пиццы, поднимает с пола их штаны и аккуратно складывает, просит Козуме приподняться, чтобы поправить скомкавшуюся простынь, на что получает: — Похуй, потом. — Не похуй, — и с лёгкостью приподнимает его. — Кенма, сколько ты весишь?! — Не знаю… — Что значит не знаю? Ты вообще ешь? — Ну да. Вон, пиццу заказал. — Значит, мы её сейчас едим, — Куроо приносит коробку и ставит прямо на кровать. Наверняка потом самолично вытряхнет каждую крошку. Пройдётся ручным пылесосом или даже постирает. — Я не хочу. — Ничего не знаю. Кенма смотрит исподлобья: «щенячьи глазки» — явно не про него, но на Тецуро, кажется, работает и злобный прищур. — Хотя бы чуть-чуть. Какой-никакой компромисс: он соглашается на два кусочка. Это уже хотя бы начало. Если бы не Куроо, он не съел бы ни одного: энергия на ночь ему теперь не нужна, он всё равно не собирается работать над заказом сегодня. Кажется, теперь он собирается заснуть под бубнёж Куроо: сначала что-то возмущённым голосом про курсовую и триазолы («Это самая сложная тема! Там про них только один сайт, и тот на испанском! Пришлось просить Ойкаву помочь перевести»), потом — про то, что в августе всё-таки нужно будет снять ещё одно видео для канала перед отъездом («Ну ты же нам поможешь?» — «Мои расценки вы знаете»). И необязательно ему знать про то, что Кенма чуть не опубликовал на их канале. Когда они доедают пиццу (ну как «они», в большинстве — Куроо), Козуме спрашивает про ту школу в Китае, и тот воодушевлённо рассказывает ему о том, как сложно туда попасть и как он ещё в прошлом году начал подучивать китайский ради этого. Кенма уже на стадии принятия — слушает приглушённый голос, пока Тецуро обнимает его со спины и рассказывает, что в китайском и японском одни и те же иероглифы почему-то означают «жареную лепёшку» в первом и «ревность» во втором. Принятие так принятие. Китай так Китай. Кенма слушает вполуха. Сосредотачивается на том, что нужно культивировать в себе чувство радости за Куроо. Взрастить его перегноем отрепетированных улыбок и подкормить неискренними поздравлениями. Пропитать фальшью и законсервировать, чтобы достать в любой момент, когда ему понадобится изобразить счастье. — Кенма? — М? — Я говорю, тебе правда так не нравится Китай? — Куроо опирается на локоть и слегка перегибается через Кенму, чтобы заглянуть ему в глаза. — Да нет, — честно отвечает он — до этого ему на Китай было абсолютно плевать. — А что такое? — Подай рюкзак. Он протягивает его, и Куроо достаёт оттуда конверт. — Что это? — Слезливое письмо, которое ты сможешь почитать, когда очень соскучишься, — говорит он. — Ага, конечно. Лучше бы чек за моральный ущерб. Если бы Кенма захотел написать ему что-то на прощание, это было бы хокку: «Опала листва. Весь мир одноцветен. Лишь ветер гудит, а Куроо идёт нахуй со своими приколами». Хотя хокку — прерогатива японцев. А в Китае есть такие стихи? В любом случае, там Куроо тоже шёл бы нахуй. Кенма берёт конверт. Смотрит на свет. — Тонковато для слезливого письма. — Краткость — сестра таланта. Кенма приходит к выводу, что там с высокой долей вероятности что-то вроде открытки с блёстками или их совместной фотографии (у них она только одна — смазанное от трясущихся рук селфи, которую Козуме проиграл, когда поспорил, что Бокуто не будет курить весь день: он недооценил, насколько эти идиоты готовы сотрудничать ради друг друга и своих грязных делишек). Так или иначе, это что-то смущающее, и с очень негативной коннотацией этого слова, поэтому он кладёт конверт на тумбу. — Открой. — Я не буду читать это сейчас. — Открой, говорю, — не отстаёт Куроо. Он и не отстанет — это Кенма знает точно. «Не отставать» было предречено ему в свидетельстве о рождении. «Вот, подержите ребёночка и знайте: он вырастет самой настоящей занозой в заднице, ну всё, мы понесли взвешивать», — наверняка сказали его матери в первые секунды его жизни. Козуме — ему ничего не остаётся, кроме этого — открывает конверт. Для пущей церемонности можно было ещё и красной ленточкой перевязать. Правда, в конверте не фотография и не открытка. Даже не торжественно вручённая денежная компенсация. Там билет в Китай. Два билета в Китай. И до того, как Кенма успевает что-то сказать, Куроо сам начинает: — Я подумал, что ты захочешь поехать со мной. Ты тогда так разозлился в баре… И я понимаю, как это выглядело. Как будто я повстречался с тобой, потому что мне было нечего делать, а сейчас свалю на целый год. — Именно так это и выглядело, — упрекает Козуме. — Я знаю, — отвечает он, садясь на кровати, чтобы смотреть на парня в упор. — Я не отношусь к тебе несерьёзно. Правда. Он опускает взгляд и крутит в руках билет. Куроо потратил свои сбережения? Занял у кого-то? Продал что-то? Как Кенма стыдит себя за то, что не может искреннее порадоваться за него, так стыдит себя и за то, что эти мысли льстят ему. — Я звонил спросить насчёт жилья. У меня будет стипендия, и она покрывает общежитие. Так что сказали, что с этим проблем не будет. Просто за твою комнату надо будет доплатить. «29 августа» — написано на билете. Чуть больше месяца. Кенма молчит. Пялится на билет, как будто где-то рядом с местами, датой и временем будет написан ответ на вопрос: «За что, блять?» — Сдай его. Куроо вздрагивает от неожиданно нарушенной тишины. — Почему? — наконец, спрашивает. — Я не поеду. — Почему? Козуме натягивает одеяло повыше, пытаясь спрятаться от его взгляда. Это всё ещё неравный бой — всегда им был — и понадобится всего пара «пожалуйста», чтобы нейтрализовать Кенму. Одно прикосновение — и Кенма будет молить о пощаде. — Мне там нечего делать. Я буду только отвлекать. И я не знаю китайского. — Там это не проблема. — Куро. Тецуро замолкает. А Кенма осознаёт: ещё две недели глухой завесы между ними он не выдержит. Не тогда, когда Куроо уедет через пять. — Я не говорю, что ты мне не нужен. Но я не могу поехать с тобой. И на этот раз «сдаётся» Куроо. С тяжёлым вздохом, но сдаётся. Может, Кенма всё-таки не так плох в военном деле. — Значит, — говорит Тецуро, нависая над ним, — ты должен пообещать, что теперь точно не будешь злиться. — Не буду. Не будет — у него теперь нет на это права. Ощущается как подписание своего собственного смертного приговора или сделки с дьяволом. — Точно? «Дорогой дьявол, Мефистофель, да хоть сам Сатана, я буду злиться совсем чуть-чуть, сделай так, чтобы Куроо Тецуро об этом никогда не узнал.

Твой Козуме Кенма»

— Точно. — Тогда у нас впереди целый август, — улыбается Куроо и чмокает его в губы. Звучит это как фраза из дешёвого фильма про летний роман. Куроо Тецуро вообще часто так звучит. Так же звучит его шёпот с «я люблю тебя», когда они идут спать. Так же звучит его колотящееся сердце, когда Кенма утыкается в его грудь, проваливаясь в сон, — как запись «стук сердца» из библиотеки звуков. И так же будет с «напишу, как приземлимся». Так же по-киношному прозвучит его елейное «увидимся» 29 августа.