Ледяное пламя

«Есть такие вещи, не поддающиеся силе воли. Забыть или разлюбить, к примеру. Все, что рождается в сердце, навсегда в нем остается.» — Эльчин Сафарли

       Огромный материк стелется посреди безликого, спокойного океана и внушает проплывающим на кораблях людям страх, который словно густой чёрный туман обволакивает их души, как острые когти врезается в плоть, пытаясь достать до самого сердца, до самых глубоких частей мозга. Южная столица покрыта беспросветной тьмой, и лишь тусклое сияние звёзд освещает ночь. Отовсюду слышно крики, плач и визги людей. Где-то на окраине вспыхивает огонь, заливая площадь ярким светом. Тут же он разгорается с противоположной стороны, и люди в страхе вскрикивают, моля о помощи и пытаясь выбежать из закрытого города через главные ворота столицы. Но путь перекрыт огромным бесчисленным войском, которое вошло в город, принеся с собой запах соленой крови, гари, гниющей плоти и железа.       Одетых в стальные доспехи войска возглавляет восседающий на чёрном коне молодой альфа, где по правую руку от него, сидя на белоснежном жеребце и осматривая пространство, высится сбитый светловолосый мужчина, явно постарше своего предводителя. Руки обоих обтянуты чёрными перчатками из кротовых шкурок. Тонко выделанная куртка из блестящих кольчужных колец, нашитых на стеганые слои варёной кожи, плотно обвивает торс. В поясных ножнах торчат рукоятки мечей, намереваясь сегодня быть полностью искупанными в крови врагов.        Контарионы — длинные пики — направленные солдатами первого ряда пехотного подразделения, торчат из всех сторон, словно иголки ежа, что учуял опасность, и обороняют края и пробелы в строю от вражеской конницы, что уже наступает из середины площади столицы южного королевства на материке Арстанитис. Все звуки превращаются в сплошную какофонию из голосов, криков, плача, топота копыт и трения стали о сталь. Огромный наплыв войска с оглушительным рёвом наступает на пехотинцев, пытаясь расцепить окольцовывающих кругом солдат с щитами, чтобы пробраться внутрь и уничтожить войско изнутри, где оно должно быть слабее. Но мостовую заливает кровь, солдаты падают со своих коней один за другим, не в силах побороть ту несущую войском нападавших силу и мощь. Чон Чонгук всё рассчитал. Он знал на что идёт и для чего ему это нужно. Его план должен сработать чётко и отточено.        — Где остальные? — мельком обращая взгляд на Намджуна по правую сторону от себя, грубым голосом спрашивает Чонгук, наблюдая за отторжением войсками атак.        — Как крысы избегают открытого боя, прячась в своих крепостях, — усмехается Ким.        — Надеются, что конниц им хватит для защиты? — Чон уже чувствует вкус победы на языке и довольно усмехается, прищуриваясь и вглядываясь в высокие башни замка впереди.        — Скорее всего, они не ожидали настолько масштабной битвы, считая нас авангардным малочисленным отрядом.        — Подворотные крысы, считающие себя правителями, королями… ничтожество, — выплёвывает Чонгук, — флот выдвинулся из залива Менхера?        — Боевые корабли первого класса выдвинулись через протоку сегодня утром, они должны уже приближаться к Южному берегу.        — Отлично, — Чонгук поднимает левую руку в верх, правой удерживая поводья, и делает широкий взмах руки, отдавая команду: «В бой!».        Рядом с ним проносится орда пехотинцев, конниц и рыцарей с громким, до невозможности режущим ухо, криком, что сразу же заменяется скрежетом металла от бьющихся об щиты, кольчуги и доспехи, клинков и мечей. Чонгук ухватывается за серебреную рукоятку с выгравированной надписью «Моему первенцу» и рывком высовывает меч из ножен, поднимая вверх и пронзая им разукрашенный всевозможными запахами ночной воздух. Ким Намджун — главнокомандующий войска, огибая периметр, проскакивает внутрь сражения, сразу же отбиваясь от выпадов нападающих. Чонгук не медлит. Он несясь вперёд, на своём вороном коне, срезает головы рыцарей одна за другой, будто бы это не головы вовсе, а высокорослая трава, а в его руках не меч — серп.       Грязь смешивается с кровью, обмазывает копыта и шерсть скакунов, заставляя их погрязнуть. Чёрный рослый жеребец выскакивает на главную мостовую, неся на себе своего хозяина, и двигается вперёд, в сторону пронзающего шпилями небо замка. С Востока дует холодный противный ветер и бьёт прямо в лицо, обтекает листву на деревьях, срывая, и двигается куда-то на Запад. Но это не останавливает Чон Чонгука; он не остановится, что бы не преградило ему путь.

***

*10 лет назад* Материк Арстанитис. Восточное Королевство «Змеиный камень»

       Командующий главным флотом адмирал Ильгиз восседал на мягком кресле в капитанской каюте среди разложенных на круглом дубовом столе карт, фигурок, обозначающих королевства и династии, и красных флажков, воткнутых в области южного берега. Вокруг стола безмолвно стояли люди, слушая и наблюдая за перемещением фигурок кораблей на карте.        — Выдвигаемся завтра в четыре утра, — заключил адмирал Ильгиз и обратил свой взгляд на стоящего напротив стола седовласого мужчину, — Капитан Митчел, ваша флотилия выдвигается в первом ряду и примет на себя больший удар, надеюсь, корабли хорошо укреплены за время построения стратегии нападения?        — Мятежник, — скалясь, прошипел тот. — Повстанец, — выплюнул под ноги. — Решил, что флот восточного королевства принадлежит тебе? Что раз ты, Ильгиз, главнокомандующий капитан, адмирал, то можешь использовать корабли для своих поганых целей? Да ты ничтожен!        Ильгиз лишь усмехнулся, поднимаясь на ноги и не отнимая взгляда от старца, и облокотился руками на стол:        — Это мой флот. Южное Королевство будет принадлежать мне, Династия Чон будет уничтожена, с корнем вырвана и никто мне не помешает, даже ты, — указывал пальцем, скалясь, — Капитан Митчел. Мне ничего не стоит убрать твои корабли из сражения и повесить тебя на брасы, чтобы голодные стервятники заживо исклевали твоё тело.        — Мне не страшны твои пустые слова. — Смотрел прямо в глаза капитан Митчел, — это всё, что ты можешь сделать? Убить того, кто не подчинился тебе, кто пошёл против твоей воли, твоего собственного желания? Это низко.        — О, думаешь я сжалюсь над тобой? — ухмыльнулся Ильгиз, поведя бровью, — думаешь твои слова хоть как-то повлияют на то, что я тебе преподнесу?        — Если ты убьёшь меня, я в ином мире буду знать, что не стал предателем, не стал мятежником, не пошёл на поводу у соблазна, — его голос, как натянутая струна, не дрогнул, а глаза всё также уверенно смотрели.        — Хорошо, — улыбнулся Ильгиз, — стража, — воскликнул он, и двое молодых парней вошли в каюту, — стальными крючками подцепить его за ребра на брасы, а когда дух испустит снимите и на форштевень усадите, вместо змеи, на первый корабль, как знамение. — Ильгиз опустился на кресло, провожая взглядом стражу и капитана до деревянных дверей, пока они не скрылись за ними. — Я думаю это послужит для всех вас уроком. — Оглянул каждого присутствующего в каюте он и усмехнулся, подмечая их испуганные лица.        К Южному берегу флот добрался спустя две недели. Мятеж разгорелся посреди ночи, когда незамеченные корабли близко подобрались к столице Южного Королевства — Лонгренд и совершили нападение. Ильгиз штурмовал с конницей главные ворота в столицу, что удерживались сотнями воинами королевства, пытаясь, как можно скорее добраться до замка. Столица была взята спустя два часа; ворота были разбиты, воины истекали кровью, окрашивая мостовую, а люди в страхе разбегались кто куда.        Четырнадцатилетний Чонгук проснулся от громкого шума и топота слуг за дубовыми дверьми; он в страхе оглянулся и натянул одеяло на лицо, надеясь, что так он останется незамеченным, если случилось чего плохого. «А что может случиться?» — задумался он и попытался вслушаться в тихий шепот охраняющей его стражи за дверью.        — Кто-то напал на столицу, — шептал грубый голос, — говорят флот восточного королевства.        — Змеиный камень? — тихо удивился тот.        — Да, на носу корабля змея.        — Ну и ну, они же всегда были союзниками.        — Придворные говорили, что видели на форштевне первого корабля сгнившее тело…       Говор резко прекратился. По ту сторону двери послышался знакомый голос; он что-то вскрикнул и приблизился к покоям Чонгука. Двери распахнулись и ударились о ближнюю стену, заставляя бедного мальчишку вздрогнуть и ещё больше сжаться в постели. Его бок накрыла чья-то тёплая рука и осторожно оттянула меховое покрывало вниз, открывая детское испуганное лицо. Над его кроватью высился Хосок — старший брат Чонгука; был одет в тяжёлые доспехи, что наспех он не успел завязать на одном боку, в поясных ножнах был подаренный отцом меч с блестящей рукояткой, а чёрные взъерошенные волосы торчали во все стороны.        — Что случилось, Хосок? — дрожащими голоском спросил младший Чон.        — Вражеское нападение, — тихо прошептал тот и успокаивающе погладил Чонгука по тёмной макушке. — Всё будет в порядке, обещаю. Отец уже выдвинул строй и вступил в сражение. Всё закончится.        Младший кивнул и понуро посмотрел на брата. Хосок был старше Чонгука на пять лет; он был первенцем, главным наследником на южный престол и продолжателем рода Династии Чон. Девятнадцатилетний альфа был довольно высок и подтянут, отлично владел мечом и другими видами оружия, был превосходным всадником и охотником. Отец всегда считал его гордостью. И Чонгука это часто расстраивало, ведь сам мальчишка был неумёхой; с трудом поднимал тяжёлый меч, не мог отбивать удары, а с коня вечно падал, отбивая себе копчик и бока, пару раз хорошенько приложился головой о землю и мостовую из-за чего папа ругал его, зовя лекаря, и запрещая подниматься с кровати. С тех пор он завидовал старшему, но зависть никогда не превышала любовь. Несмотря на то, что Хосока явно любили и опекали больше, чем его, он любил старшего брата всем своим маленьким сердцем. Чон Хосок относился к нему всегда с добротой и лаской, многому учил, объяснял, как правильно держать коня за узду. Да, если бы не брат, жеребец бы уже давно двинул его копытом в живот от того, что слишком сильно держал и натягивал поводья.        Сейчас Чонгук Хосока видел редко; он пропадал на тренировках, часто отправлялся в походы и на охоту, куда младшего не брали в силу возраста, и как самому Чонгуку казалось от его бестолковости. Отец, Король всегда убеждал младшего, что это не так, что ему просто нужно ещё подрасти и научиться управлять мечом в совершенстве, ведь вдруг на отряд кто-то нападёт, а он даже в руках клинок удержать не сможет.        «— Это в целях безопасности, сынок, — постоянная фраза Чон Хёнджона. — Я не могу потерять сразу двоих наследников случись чего.»        Чонгук из всех сил старался доказать, что он такой же, как и Хосок, что у него всё получается, но каждый раз получал отмашки и краткое: молодец. И вот даже сейчас, лёжа в тёплой кровати, он трясся от страха, пока старший брат успокаивал его. Чонгук не хотел казаться трусом, но ему правда было страшно. Он слышал доносящиеся из улицы крики, скрежет железа и топот копыт, и страх ещё больше завладевал его разумом. «Я не ребенок!» — мысленно ругал себя он, пытаясь образумится и перестать трястись.        — Чонгук, поднимайся нам нужно идти, — хрипло прошептал старший и поднялся с корточек.        — Куда? — испуганно взглянув на него, спросил Чон.       — Мне необходимо спрятать тебя, — он протянул ему руку, — пойдём, я отведу тебя в подвал, там есть секретные ходы и, если вдруг Королевство не выдержит и падёт, ты должен убежать.        — Хосок, — всхлипнул Чонгук, — а как же ты?        — Я должен сражаться за свои владения.        — Где папа? Почему он не пришёл ко мне? — Чонгук сел в кровати, выжидающе смотря на старшего брата; тот опустил взгляд в пол и тихо вздохнул.        — Чонгук, у нас нет времени, пойдём, — Хосок положил руки на плечи младшего и помог ему подняться с кровати; длинная ночная сорочка Чонгука была заправлена в широкие штанины, а рукава спадали вниз, закрывая худенькие ручки полностью.        — Ты ведь вернёшься за мной, — поднял покрасневшие глазки на Хосока Чонгук. — Когда всё закончится?        — Обязательно, — выдавил улыбку, а после поджал губы он.        Рука крепко ухватилась за ладонь старшего, чувствуя, как она огрубела за время его походов и, частых тренировок с мечом и луком. Хосок был сдержан, на лице не было никаких эмоций — пустой лист — он подвел младшего к дверям и вслушался в гудящую тишину коридора. Удивительно, но стража куда-то пропала, будто её и вовсе здесь не было, будто никто покои Чонгука и не охранял. О их пребывании около дверей может свидетельствовать только стертый и потертый каменный пол в форме сапог. Левая рука Хосока покоилась на рукоятке, в ожидании опасности.        Чонгук поёжился от холодного дуновения ветра, пройдя за братом в коридор и направляясь к пролётам ступеней. Пустой коридор навевал Чонгуку глубоко сидящие воспоминания; ему шесть лет, отец созвал совет, предварительно убрав всех людей из дальней части замка, и приказал никого туда не пускать, пока обсуждение не закончиться, только стража у входа в эту часть замка маячила перед дверьми. Чонгук, как самый хитрый лис, сумел прошмыгнуть сквозь них и оказаться в пустом коридоре. Голые каменные стены гулко эхом проносили шаги входящих сюда, но Чон младший был бесшумен и тих, словно дым, чёрный дым. Он прошёл в глубь длинного помрачневшего коридора и остановился у небольшого окна, выглядывая в буйно расцветший сад, где Хосок — совсем худощавый для своего возраста — бился на деревянных мечах с каким-то чумазым мальчишкой. «Наверняка, сын конюха.» — подумал Чонгук и обернулся к огромной дубовой двери с широким железным засовом. Он знал, что сейчас там его отец с каким-то очень важными гостями обсуждает какие-то очень важные и непонятные для маленького Чонгука вещи. Запрыгнув на подоконье, он стал вслушиваться в звуки. Вдруг за дверьми прозвучал громкий голос отца, и Чон вздрогнул, обращая туда взгляд.        — Это же немыслимо! — вскрикнул Хёнджон, и маленький Гук вновь поёжился; он ещё не слышал, чтобы отец говорил подобным тоном. — Мои сыновья ещё слишком малы! Вы хоть думаете своей головой? Думаете, о чём говорите?        Хосок похлопал застывшего на месте Чонгука по плечу, выводя его из своих мыслей:        — Всё в порядке? — нахмурившись, спросил он. — Не останавливайся. Нам нужно идти. — И он вновь обхватил его руку своей.        Чонгук никогда не был здесь; он впервые видел этот лестничный пролёт и не понимал, как же раньше — во время его изысканий тихих мест в замке — не заметил его. Хосок, словно ветер, пробежал один за другим пролёты, таща за собой младшего и не давая ему даже отдышаться. Чонгук не понимал к чему такая спешка. «Неужели, без него воины не справятся?». Спустившись в самый низ, в тёмный холодный подвал, Хосок, наконец, отпустил руку брата и поджёг висящую на стене короткую палку с просмоленной паклей на одном конце — факел. Помещение осветилось ярким жёлтым светом, обрамляя тёмную фигуру человека в проёме, откуда только что вышли братья. В его руках Чонгук заметил длинный клинок, на плечах железная кольчуга; он был весь в крови и грязи, словно вылез из самого центра битвы и приполз сюда. Где-то в глубине души Чон младший почувствовал исходящую от этого человека опасность; он понимал, что он пришёл их убивать, совсем не защищать, это не кто-то из своих воинов.       Скалясь и приближаясь, он замахнулся в сторону Хосока; тот молниеносно вытащил меч из ножен и закрыл Чонгука свободной рукой, приказывая ему бежать отсюда, но младший застыл, словно вкопанный в землю. Чон старший сделал выпад вперёд, замахиваясь длинным серебряным мечом, и попал тому по кольчуге в грудь, никак не влияя на равновесие мужчины.       — Какое счастье убить сразу двоих Чонов, — улыбался тот, вновь замахиваясь.        Хосок отбил удар и нанёс ответный в левую сторону, поддевая кольчугу и прорезая плотную ткань на его теле. Тот лишь животно скалился.        — Чонгук, беги! — вскрикнул Хосок и черканул мечом, оставляя на коже мужчины-альфы длинный кровоточащий шрам; казалось, ему действительно было плевать на боль, и главной его целью было — убить братьев.        Маленький альфа был не в силах сдвинуться с места; его будто в бетон залили. Ноги не слушались его, не хотели идти, бежать, они игнорировали сигналы мозга о том, что он умрёт, не сдвинувшись. Но разве он мог оставить Хосока — любящего всем сердцем — здесь, одного, на растерзание зверю? Возможно, ему было не чем помочь; он плохо владел клинком, не умел защищаться или делать разные выпады и махинации с тяжёлым мечом… Впрочем, да, ему действительно не было чем помочь Хосоку в этой ситуации. Даже если и на их стороне была численность, то это никак не помогало, маленький альфа был бесполезен. «Бесполезен. " — всплыло в мозгу. И эта мысль, как огромный раскалённый клинок, пронзала его сердце и рвала на мелкие кусочки, заставляя тело окоченеть и ослабнуть. «Нет. Это не так.» — убеждал себя младший, но, правда, в глубине души понимал, что он был бескорыстен, слаб и слишком наивен для своего возраста, ведь Хосок в четырнадцать уже давно владел мечом и получил свой первый в подарок от отца с красивой позолоченной надпись на боку «Моему первенцу».        Чонгук не заметил, когда Хосок переместился и когда оказался настолько близко, почти вплотную, к нападавшему на них мужчине. Он видел, насколько сильно напряжено было тело брата, насколько крепко он держался за рукоятку меча и насколько его взгляд стал жёстче и сосредоточеннее. Тяжёлые доспехи давали малую подвижность и Хосоку было трудно отбивать удары быстро и ловко, как он умел это делать, а может дело вовсе и не в доспехах было. Впервые Хосоку действительно было страшно. И страшно не за свою жизнь, нет, за жизнь брата, брата, которого он так хотел, которого так любил всем сердцем и в котором души не чаял. Ему нравилось учить его, давать наставления, делать сильным и в тоже время чутким. Он знал, насколько маленький альфа сердечный и чувствительный ко всему, что с ним происходило, поэтому старался ограждать его от всевозможных переживаний, даря свою любовь и поддержку. И разве ему должно сейчас быть стыдно за свой страх?        Хосок уворачивался от очередного взмаха меча, нанёс ответный и сделал поворот с размашистым замахов. Острие клинка пронеслось в миллиметре от шеи противника, и альфа вдруг почувствовал режущую боль. С левой стороны, где доспехи были не закреплены и где было незащищённое место, был воткнут меч. Хосок поднял взгляд на улыбающегося мужчину, а после обратил его на застывшего в паре метров Чонгука, чьи руки дрожали, словно осенний лист на ветру. Меч протолкнулся внутрь, задел жизненно важные органы и пронзил сердце Хосока, заставляя кровь залить его горло. Он давился, раскрыв рот, и, схватившись за бок свободной рукой, отбросил свой меч в сторону младшего. Вскрикнув, Чонгук поднял клинок брата за рукоятку и встал в заученную позу, пока по его пунцовым щекам стекали серебристые слёзы.       — Беги, Чонгук, — хрипел Хосок, давясь кровью, — ты должен спастись, — и он упал на колени.        — Хосок, — скулил Чон, кривясь от сдерживаемых в горле слёз, — я буду защищать тебя, — срываясь на плачь, проговорил он и крепче обхватил небольшой ладонью рукоятку.        Ухмыляющийся мужчина, словно стервятник, кружащий над своей добычей, склонился над Хосоком и рывком выдернул меч из левого бока альфы, заставляя рану выхлестнуть новый поток крови. Она заливала каменный пол, окрашивала его в свой цвет и расползалась по граням, словно паук, плетущий паутину. Плач Чонгука эхом проносился по длинному коридору и заставлял его самого умолкнуть. Ему больно было слышать свой плачь, больно слышать плач по самому родному человеку в этом мире. Он не верил; он словно попал в другой мир, где есть только боль и страдание, где нет никого, кто бы мог ему помочь; этот мрачный мир, наконец, показал Чонгуку, что существует не только белое, а и чёрное. И это чёрное сегодня было темнее, чем обычно. «Хосок не умер, он дышит.» — убеждал себя маленький альфа, мимолётно кинув взгляд на уже лежащего на земле брата.        Мужчина, потирая короткую бороду, перешагнул тело и приблизился к Чонгуку, прокрутив клинок в воздухе:        — Сын Хёнджона храбрый? Не верю, — усмехнулся, — или это отчаяние на тебя так действует?        Чонгук был непоколебим, молчал, следя за каждым движением приближающегося к нему альфы; тот опустил меч, касаясь кончиком пола, и дразня заглянул в его большие глазки. В них, словно возродившийся феникс, вспыхнул огонь ярости, разгорался, снеся всё на своём пути. Мужчина видел, как сам в нём горел алым огнём, как языки пламени лизали его кожу, сжигали его дотла и всё что от него осталось — это горстка пепла, что со временем унесётся ветром и укроет весь дворец. По его остаткам слуги ходить будут, ноги о него вытирать, он с землёй сравнится. Как потом по этому пеплу мальчик сам ходить будет и втаптывать в землю его. Он в страхе попятился назад и неосознанно отпустил меч, что с громким стуком упал на землю и отпрыгнул куда-то в сторону. Чонгук наступал.        Ярость, что только-только зародилась в его юношеском сердце, захватывала всё тело и душу, заставляла двигаться вперёд, не останавливаться. Он чувствовал сейчас столько боли, сколько не получал при переломах. Она ломала ему сразу все кости, заливала ядом вены, заставляя их качать жгучую жидкость, убивающую на своём пути всё живое. Так больно никогда не было и больше не будет. Чонгук больше не позволит, не позволит ядовитым змеям обвить его сердце и возродить в нём боль. Пусть он порежется, пусть наткнётся на клинок — это никогда не сравниться с болью утраты, что сейчас, словно отрава, убивала его изнутри. Даже если Хосок умер здесь, он всегда будет жить в его сердце.        Горячие слёзы обжигали лицо, перекрывали пеленой глаза, не давая обозреть, но Чонгук уверенно надвигался, направив острие меча вперёд, на того, кто осмелился замахнуться на его жизнь, на жизнь его брата. Мужчина пятился назад, оглядываясь в поисках своего меча, что остался лежать в стороне далеко от него, и выставил руки вперёд, будто они ему чем-то помогут, будто они остановят мальчишку в чьем сердце родилась месть и чьим разумом она сейчас управляла. Альфа спиной наткнулся на стену, дрожал, удивляя Чонгука и давая тому, наконец, коснуться острым лезвием шеи.        — Ну, давай, — потакал воин, — убей меня. Ты же не сможешь, ты же трус, — и в этот момент Чонгуку показалось, что альфа дразнил его, пытался надавить на больные точки, но, правда, Чон уже ничего не чувствовал.        — Трус сейчас передо мной. — Уверено слагал он.        Рука не дрожала, она твердо удерживала меч и резко, молниеносно, одним движением разрезала горло, заставляя выбиться из него фонтан горячей крови. Для Чонгука это выглядело красивее всего на свете; он с неприкрытым наслаждение смотрел на то, как струйки стекали по его шее, как на лице мужчины спустя секунды понимания выразилась гримаса боли и шока, и застыла, омертвляя в таком положении. Тело, словно мешок, упало на пол, растирая кровь по светлой каменной стене.        Чонгук вздохнул и опустил руку, что только сейчас почувствовала всю тяжесть оружия. Он повернулся к телу брата, с ужасом наблюдая, как под его телом растекалась кровь, оформляя огромную кровавую лужу на полу. Его грудь не поднималась, он был обездвижен. Это окончательно добило маленького альфу; он упал на колени и склонился над телом брата, хватая того за воротник. Он плакал, не сдерживаясь, плакал. Так больно, почему так больно?        — Боги за что вы прокляли меня…? Разве… я заслужил вашей кары? — рыдал он, почти крича, — заберите меня, я не достоин жить. Хосок должен жить, верните мне его! — он ударил брата по груди, будто бы это заставит Высшие силы, Богов услышать его, услышать его рыдания. — Хосок… — скулил младший, вглядываясь тому в лицо, — открой глаза…прошу… — всхлипнул, — не оставляй меня… — он поднёс руки к его лицу, грязня чистую кожу кровью, и огладил контуры скул. Он не мог себе позволить умереть, не отомстив за родного брата. — я люблю тебя… И ради тебя я буду жить, обещаю… — вспотевший лоб опустился на холодную, ещё совсем недавно излучающую тепло и вздымающуюся при каждом вдохе, грудь брата. И только сейчас Чонгук начал понимать, как ему этого будет не хватать; он будет нуждаться в нём.        Откуда-то сверху начали доноситься громкие голоса альф, и младший Чон затих, задерживая дыхание. Он слышал, что, находящиеся возле ступеней люди, начали перешёптываться и спускаться вниз, в подвал. Маленький альфа утёр длинным рукавом нос и поднялся с дрожащих колен, хватая, лежащий подле себя, меч Хосока. Теперь это был его меч. На цыпочках, словно порыв ветра, он бесшумно пробирался по стенке коридора куда-то вглубь него. Он не знал, куда ему нужно идти и что делать, но он был обязан не останавливаться, обязан, ведь пообещал Хосоку и клятва эта была сильнее всех в мире взятых.        Альфа вышел на развилку; три арки ведущие в неизвестность. Куда идти, в какую из них, не знал, но время поджимало, люди наверняка плелись за ним. Он выбирал первую справа и вошёл в темноту. Тишина, словно густой мёд, начала забиваться в уши и ужасно давить на голову, будто его пару раз ударили молотом по голове. Идя по стенке, он наткнулся на угол и спустился на пол, опираясь спиной о холодный камень. Всё тело до безумия ломило и тянуло, как будто несло на себе невероятный груз, что с каждой новой секундой тяжелел и тяжелел. Дышать было трудно; спёртый пахнущий плесенью и сыростью воздух не наполнял лёгкие кислородом, а, кажись, наоборот забивал их. Что теперь ему делать, он не знал, но маленький огонёк надежды в его сердце не гаснул, ждал, что всё закончиться и, родители обязательно найдут его и заберут отсюда. С места, что он запомнит на всё свою жизнь, с места, что видело смерть его брата и чуть ли не его собственную. Эти стены видели, как Чонгук впервые убил человека, как он не побоялся и вонзил меч, разрезал кожу. Чонгук всегда размышлял о том, страшно ли на самом деле убивать или это всего лишь, как обычное рутинное дело, ничего особенного. И сейчас, впервые отобрав чью-то жизнь, он понимал, что ни первый, ни второй вариант никогда не были верными. Это не страшно, если на кону стоит твоя жизнь, это не ничего особенного, если человек посягнул на жизнь твоего брата. Хосок… И вновь слёзы закрыли больше карие глаза…

***

      Чонгук не знал, сколько просидел здесь, на одном месте, никуда не сдвигаясь, но точно не меньше трёх часов. За всё это время он не слышал ни звука, не видел и проблеска света. Он завалился на пол и вытирал скатывающиеся слёзы, бежащие сами по себе, ибо сил на них просто не оставалось. Холод пробрался в самое нутро, превращая чрево альфы в лёд, и заставил его тело окоченеть, застынуть в одном положении. Ещё чуть-чуть и конечности покроются синим цветом, омертвляя живые клетки тела. Чонгук уже не дрожал; уже попросту не мог. Пальцы не двигались, застыли в одном положении, но рука всё ещё пыталась сдвинуться, утирая слёзы, ведь Чонгуку казалось, если он оставит их на щеках, они холодом пронзят его кожу и оставят белые ледяные шрамы, напоминающие о том, что с ним случилось, напоминая о дне, когда его сердце остановилось вместе с сердцем брата и вновь забилось обещанием ему. Он обещал… но сейчас не может сдвинуться с места. Чонгук ухватился за грань каменного пола ногтями и попытался приподняться, как услышал звучащий где-то вдалеке гул шагов. Это помощь или смерть за ним пришла? Ему хотелось крикнуть, что он здесь, даже если это враги, плевать, но губы не шевелились, а связки больше не воспроизводили звуки, всё, что у него получилось выдавить из себя это хриплый стон, и маленький альфа вновь повалился на землю, теряя сознание.

***

       Чонгук раскрыл тяжелые веки и сразу зажмурился от заливающего тёмное холодное помещение яркого света. Над ним, склонившись, стоял высокий, держащий в руках факел, мужчина. Его голову и не густую бороду пробивала седина, окрашивая густые медно-коричневые прядки серым, почти белым цветом. На его плечах были железные доспехи с небольшими драгоценными камнями на наплечниках, в правой руке длинный, только выкованный меч. За спиной мужчины-альфы стоял невысокого роста мальчик; светловолосый — Чонгуку даже показалось, что его волосы отливали золотом в свете факела — был ещё совсем молод и худощав. Он держал в руках небольшой клинок, опустив его острием в пол.        — Очнулся? — спросил мужчина и опустился перед маленьким альфой на корточки, гремя своими доспехами и кольчугой, — сильно замёрз… — оглянул того с ног до головы. — Намджун, возьми ту тряпку, что лежит у входа, хоть чем-то да согреем.        Чонгук подтянулся, но вновь опал на пол:        — Лежи, сейчас я возьму тебя.        — Они забрали жизнь одного, взамен, я заберу тысячи, — шептал сухими дрожащими губами Чонгук, проваливаясь куда-то в темноту.        Тело альфы опять ослабло и осело на пол. Мужчина поторопил своего пасынка и укрыл покрывшегося редким инеем Чонгука. Он поднял его на руки, прижимая к своей груди и понес на выход, следом за ним шёл десяток воинов, и, собственно, сам Ким Намджун — воспитанник мужчины-альфы.