1
11 ноября 2021 г., 22:44
Красный берет выделялся в полутьме ресторана. Крис сошёл со сцены под мягкие аплодисменты, подарил публике скромный поклон и сел за свободный стол, безусловно, совершенно случайно находившийся по соседству с местом обладателя красного берета. Тот задумчиво пил кофе (кажется, он заказал только его и чизкейк) и косился на исполнителя.
— Никогда раньше не видел вас тут, — голос юноши бархатный, сочетается с цветами интерьера. Приятный незнакомец садится рядом с Баном вместе со своим заказом. — Не потесню?
Тот лишь отрицательно мотает головой. Он был не из тех, кто шугается каждого человека. Некоторых, конечно, стоило шугаться, особенно в этом городе, но, в большинстве случаев, парни с так очаровательно щурившимися глазами редко способны на что-то большее чем развести новоиспечённого знакомого на чашку кофе или чего-то покрепче. Но «что-то покрепче» выманивалось обычно уже после наступления темноты, а чашка кофе стояла прямо перед молодым человеком, к слову, ещё наполовину полная.
— Я приехал сюда на пару недель. Так живу в Корее, — Чан провёл языком по губам и попросил чай и десерт на выбор у подошедшей официантки.
— Любите путешествовать? — протянул парень с улыбкой, отламывая кусочек чизкейка и запивая его кофе.
— Вроде того. А ты любишь… Даже не знаю, — Бан проходится взглядом от головы до коленок парня, обтянутых клетчатыми бежевыми брюками. — Кофе, чизкейки и красиво одеваться?
— Я люблю фотографировать. И джаз, — брюнет растягивает губы в довольно искренней улыбке, придвигаясь ближе. — А ещё заводить новые знакомства.
— Разделю любовь к последним двум пунктам и побуду наглым. Покажешь свои фотографии? — старший провёл пальцами по каштановым волосам, которые он кое-как зачесал перед выступлением гелем, чтобы они не вились. Кажется, несколько самых упрямых прядок всё же уже топорщились на затылке.
— Конечно. Но сейчас у меня с собой только телефон. Кстати, я Хёнджин, живу тут м… Лет с двенадцати? — он оторвался от поисков телефона в карманах пальто, на секунду закатив глаза и поджав губы. — Да, с двенадцати. Можем говорить на корейском? — гаджет уже был зажат между изящных пальцев. Хёнджин рылся в галерее, не смотря на Чана, который всё это время наблюдал за юношей с заинтересованной ухмылкой. Было в нём что-то приятно-ветреное, такое есть только у творческих людей. Иногда путают с ветреностью отпетых бездарей, но у тех не загораются огни на дне радужек. У Хёнджина горели.
— Хорошо, — старший довольно быстро переключается на корейский, улыбается и переводит взгляд на экран смартфона, где был запечатлён вагон метро изнутри. В позах людей читалась утренняя усталость, а цвета лишь слегка выходили за рамки чёрно-белого спектра. Большим пальцем Хёнджин смахнул в сторону, показывая какой-то парк в солнечный день, далее несколько фото аттракционов, потом пляж на закате и… Фотография собаки.
— Очаровательный зверёк, — Бан хмыкнул. — Твой?
— А? — Хёнджин ещё раз заглянул в экран. — Да, Кками. Могу познакомить, — глаза сузились от очередной улыбки.
— Ты даже со мной не знаком, но сочту за честь. Я свободен ближайшие шесть дней, исключая семь вечера в среду и десять вечера в пятницу. Бан Кристофер Чан, называй как хочешь, — он протянул перед собой ладонь, кожа на которой была немного шершавая, но всё же приятная на ощупь, Хёнджин это заметил, когда отвечал на рукопожатие.
— Буду называть тебя, — опять закатил глаза к потолку. «Какая замечательность» — отметил про себя Чан, — мистер Джаз. Пойдёт? — видно, что он еле сдерживает смех.
— Тогда ты будешь Мальчик Нью-Йорк, — Крис приподнял уголок губ, замечая, как вспыхивают кончики ушей у любителя джаза и фотографии.
— Чан-хён, — останавливается на этом имени.
— Хёнджин, — лаконичное подтверждение.
Как они оказались на пустынной улице почти в полночь оставалось под большим вопросом. Хёнджин шёл, практически не касаясь земли, указывал на какие-то переулки и бормотал о том, что там красивое здание или чудесный магазинчик, который уже закрыт, но вывеска у него уже стоит чтобы пройти лишнюю сотню метров. Чан молча следовал за юношей, сунув руки в карманы. Красный берет перед глазами выделялся на фоне города, утонувшего в ночи после тяжёлого… Кажется, понедельника.
— Ого, как поздно, — Хван остановился у часов на столбе, хмурясь. Сделал пару шагов назад, выуживая из кармана телефон и охнул, врезаясь спиной в грудь Бана. Тот уложил ему на плечи ладони и улыбнулся.
— Аккуратнее, — тихий шёпот на ухо вызывает мурашки.
— Шагни ещё немного назад, — Хёнджин рылся в настройках, а после направил смартфон на часы, фотографируя их на фоне едва освещённого здания, в котором живые окна можно было пересчитать по пальцам. Любитель кофе быстро переключил камеру на фронтальную. — Улыбнись.
Красный берет был единственным пятном цвета на селфи.
— Я… Не очень люблю фотографироваться, — Чан тихо вздохнул, убирая ладони с чужих плеч.
— Очень зря, — загадочная улыбка, Хёнджин проводит большим пальцем по чужому лицу на фото и ставит гаджет на блокировку, убирая в карман. — Наверное, пора расходиться?
Кристофер сглотнул. Не хотелось. Да и он привык не разделять время суток на «поздно» и «рано», довольствуясь категориями «сплю» и «бодрствую». Сейчас всё в нём однозначно склонялось ко второй категории, но веки упорно слипались.
— Встретимся завтра? — узловатые пальцы касаются края пальто. После эти же пальцы вбивают в телефон номер, подписывая «Хёнджин». Он провожает взглядом красный берет, скрывшийся за поворотом. Хёнджин ушёл быстро, сразу после того как узнал, в каком отеле живёт Чан (а жил он, к слову, не в отеле, а в съёмной квартирке в районе с множеством кафе и пенсионеров).
«Стоп… А зачем ему это знать?»
***
Чан не любил свои кудрявые волосы. Особенно по утрам. Особенно когда они отвратительно топорщились, пока Бан пытался разъединить веки чтобы увидеть пахнущего уличной утренней прохладой Хвана. — Я купил тебе вкусный ягодный чай. И круассаны с шоколадом, — кажется, Хёнджина совсем не волновало то, что он с утра пораньше так настойчиво звонил в дверь своего нового знакомого. Он совершенно не изменился с вчерашней ночи, Чан заметил это, когда после скомканного «спасибо» пропустил юношу внутрь. Тот же красный берет и чёрное пальто, только под ним уже чёрные брюки и белый свитер. — Посиди на кухне, — Крис не чувствует злости, просто хочет поскорее проснуться. Хёнджин немного неловко приземляется на скромный табурет, ставя на столик два стакана и бумажный пакет с выпечкой. Чан заходит в ванную, из неё вылезает минут через десять, в одних шортах, рассеянно бредёт в единственную, кроме кухни, комнату, оттуда возвращается в чёрной толстовке, прямых чёрных джинсах и белых носках, потряхивая каштановую шевелюру пальцами. Он не похож на того парня, который вечерами поёт под джазовый аккомпанемент, теперь он просто… — Чан? — Хёнджин пододвигает к нему стакан с красноватым напитком, который успел немного остыть. — Да? — тот жмурится от пряно-кислого вкуса, который приятно растекается на языке. — У тебя очаровательные волосы, — прохладная ладонь легла на взъерошенную шевелюру, отчего Крис смутился. В который раз за время их общения? Он вздыхает. — Мне больше нравится, когда они выпрямлены… — парень садится чуть ближе, всё же позволяя фотографу разделять вившиеся прядки с мягкой улыбкой. — Ты не любишь фотографироваться, свои настоящие волосы… От кого ты бежишь? — голос Хёнджина бархатный, но перед глазами Чана лишь красный огонь его берета вчерашним вечером. Кажется, этот ветреный паренёк его раскусил. — Я не бегу, но избегаю. Это всё… Оно не позволяет полностью раскрываться, когда выступаю, — Крис охнул, когда его потянули на себя, чтобы он сел ещё ближе. Хёнджин бесстыдно скользнул кончиками пальцев по его вискам, немного массируя их, ниже по скулам к носу, ощутимо мазнул по синякам под глазами и хмыкнул себе под нос, когда большим пальцем прошёлся по губам, немного их приоткрывая. Чан не противостоял этому молчаливому ритуалу, который над ним проводил мальчик из Нью-Йорка. Города, где стоило шугаться каждого второго, потому что мало ли что. — Не избегай при мне. Мне нравится настоящий Чан-хён. Мы не говорим на языке, который знает большинство там, — он кивнул в сторону окна. — Нас никто не понимает. Будь настоящим, хорошо? Мне наплевать на тебя на сцене, у нас впереди пять дней, у меня в планах развести тебя на небольшую фотосессию, — честность в нём поражала. Бан даже приоткрыл рот в немом вопросе. — А ещё, — Хёнджин кинематографично передёрнул плечами и подался вперёд, чтобы поцеловать. — У них очень красивая форма. — Я сплю? — вопрос весьма логичный в этой ситуации, когда своя рука во всё ещё прохладных ладонях точно не поддаётся законам логики. Загадочная улыбка. Хёнджин предельно честный и предельно загадочный. — Может, все мы спим, — он снова тонет пальцами в кудрях. Крис ловит себя на мысли, что у Хвана тоже очень красивая форма губ.***
Действительно, наверное, сон. Четыре дня как в тумане. Неизвестно, почему все эти четыре дня и три ночи они прожили вдвоём в однокомнатной квартире. Неизвестно, почему в фотоплёнке на камере и телефоне Хёнджина теперь больше сотни фото Чана с разных ракурсов. И дома, и в парке, и в семь вечера в среду в одном из ресторанов, и посреди ночной улицы, и со спины на кухне. А ещё там есть пара фото Хёнджина, сделанных Баном, когда тот вынудил юношу час объяснять ему каждую мелочь в устройстве фотоаппарата. Фото Хёнджина из оранжереи, которые они потом распечатали вместе с несколькими другими в ближайшей типографии. На копии для Бана размашистым почерком выведено «Boy from New-York». На память. О ягодном чае по утрам, разговорах о вечном и беспечном, переставшем пугать отражении, в конце концов, о Хёнджине, который без предупреждения присвоил себе добрую часть чужого гардероба, потому что при краткосрочном переезде к Крису взял с собой только Кками с его кормом и прочими прибамбасами, который удивительно спокойно отреагировал на смену обстановки. Он, похоже, сошёлся с хозяином в осознании, что липнуть к Бану двадцать пять часов в сутки намного лучше, чем беспокоиться о чём-то ещё. Десять вечера, пятница. Волосы привычно зализаны гелем, в петличку пиджака Хван сунул красный платочек, который сочетался с красным беретом на голове Хёнджина. Он вооружился камерой за одним из столиков ресторана. Музыка лилась со сцены, не поддаваясь законам Земли, голос Чана был подобен песне укротителя змей, он смотрел, не отрываясь на парня в красном берете, который чувствовал, что если взглянет Бану в глаза не через объектив, то точно станет статуей. — Твоя музыка, — мечтательно тянет Хёнджин, сбрасывая с себя пальто в прихожей. Рубашка немного велика ему в плечах, на ногах брюки, которые чудесным образом были захвачены вместе с Кками при покидании дома, — это что-то. Он присел перед выбежавшим навстречу питомцем и поднял его на руки, чтобы отнести на кухню и накормить. — Я раньше не пел последнюю песню, — Чан идёт следом и ставит греться электрический чайник. — Она чудесная. Как и ты, — ладони, одна теплее другой: та, которую Крис сжимал в своей всю дорогу домой. Губы напротив кажутся ярче судьбоносного красного берета. Своя рубашка на теле Хвана сидит отменно, но всё же видно, что снята с чужого плеча. — Я люблю джаз, — голос у лица возвращает из терпкого полусна. Чан моргает и улыбается, всё же скользя ладонями по пояснице Хёнджина: его руки уже обвились вокруг шеи Бана. — Но в тебе люблю не только его… Чан целует первый, чуть задрав подбородок. Целует, упираясь коленом в кухонный гарнитур, сжимая узловатыми пальцами белоснежную рубашку. Чайник рядом кипит и щёлкает слишком громко для вечера, стремительно приближающегося к ночи. У них остался один день. Отчаянность висела в воздухе вместе с запахом кофе и ягодного чая. Хван вложил всю эту безнадёжность в укус за нижнюю губу и тихий стон. Дверь в единственную комнату пришлось запереть, оставив Кками наедине с игрушками, хотя его такой исход событий вполне устраивал. Пиджак упал на пол глухо, следом зашелестели тканью рубашки. Хёнджин устроился на бёдрах Чана, изучая его тело на ощупь, прерывать поцелуи было бы настоящим преступлением. Чан чувствует, как растворяется в парне. В очередной раз. Особенно когда тот так томно смотрит исподлобья и заводит свои руки за спину, подставляясь под касания шершавых ладоней. — Ты настоящий, — голос тихий, Чан уже расплылся как восковая свеча. Хёнджин утверждает. Спорить нельзя. И не хочется, если честно. Хёнджин улыбается своей маленькой победе и отдаётся. Он нажимает на крепкие плечи как на клавиши фортепиано, Чан нависает сверху, кажется, впервые не задавая лишних вопросов. Они начали чувствовать друг друга без слов. Только джаз, фотография и поцелуи. И красный берет, который сейчас был оставлен в коридоре. На поиски всего необходимого в недрах комнаты ушла пара минут, Хван кивнул коротко на вопросительный взгляд и развёл колени шире, позволяя. Немного больно и непривычно, на шее Криса пара красных следов от губ и пальцев. — Продолжай, — изящные пальцы в каштановых волосах, Кристофер наклоняется ещё ниже. Кожа на кожу, тихий рык рядом с ухом Хёнджина, миллиарды мурашек. Ночь пятницы плавно перетекала в субботу.***
— Улыбнёшься ещё раз? — шепчет, проводя подушечкой большого пальца по нижней губе юноши. Хёнджин улыбается очаровательно не потому, что его попросили, а потому что он очарован Чаном так же, как Нью-Йорком. Как закатами, джазом и фотографией. Хочется знать только об этом, игнорируя, что они стоят посреди аэропорта. Игнорируя слёзы в уголках глаз обоих. Они расставались, кажется, навечно, проведя так мало в беспечном. Кками вернулся в квартирку Хвана, этим утром был выпит последний ягодный чай, а посадка на самолёт начиналась через полчаса. Последний поцелуй, растворяющийся в красном берете, который Хёнджин снимает с собственной головы, нахлобучивая на затылок Чана немного набекрень, приминая каштановые кудри. — Аккуратнее, — Хван кусает губы, пряча взгляд. — Хорошо. Спасибо, — Чан перехватил лямку рюкзака покрепче. — Звони. — Обязательно.***
Месяц в Корее был непозволительно долгим в сравнении с неделей в США. Кажется, на другом конце Земли время так же бесстыдно замедлилось, потому что в трубке зазвучал голос, бархатный, сочетающийся с интерьером мест, где вечерами звучит джаз: — Чан? Извини, ты не мог бы забрать меня из Сеульского аэропорта?.. Нас. Кками тоже.
