Орнамент печали и кровь на снегу

      Липкий страх осел на пищеводе, царапая чувствительные стенки. Тело впало в анабиоз, парализованное его хищным взглядом. Мне показалось, что Аякс ввел в меня смертельную дозу яда: все клеточки тела хаотично сжались, упорядоченность моей нервной системы спуталась в клубок ниток, лишая возможности здраво мыслить. Я снова оборачиваюсь назад, выцепив глазами рубиновые пятна на скрипучем матраце медпункта: на этих белоснежных субтильных простынях запеклась моя темная кровь. На прикроватной тумбе расположилась небольшая миска с водой, в которой заботливо смачивались окровавленные бинты. От предоставленной обстановки у меня невольно скрутило живот и заныли свежие раны. В горле пересохло, а вместо выдохов из меня сочились предсмертные хрипы оправданий.       Аякс смотрел на меня по-детски наивно, словно видел в моем силуэте любимую сладость. На секунду мне даже показалось, что он облизнулся. В его глазах загорелся животный интерес: он выслеживал мои неаккуратные движения, как хищник. Я была загнанным в угол крольчонком: вздрагивала от каждого взмаха ладоней и готовила предсмертную речь.       Он накрыл меня своим утепленным красным пуховиком: лисий мех неприятно щекотал кожу, но ощущение тепла хоть как-то успокоило душу. Аромат одеколона ударил в ноздри, заставляя сморщиться. Где-то под сердцем неумолимо набухало негодование, смещая страх на задний план. Ладонь Аякса легла на мои хрупкие плечи: в его блестящих зрачках я смогла уловить движение собственных рубиновых глаз. Он смотрел на меня, как на произведение искусства: для него, кожа на моем теле была самым хрупким фарфором. Неаккуратно обрезанные пшеничные локоны прилипали к лицу, но Тарталья даже в этом находил что-то привлекательное.       — Теперь тепло, Ода? — заботливо проговаривает он, пока ладонь поднимается по шее, втягивает в плен мое лицо; длинные иссохшие пальцы Тартальи зарываются в мои янтарные пряди. Он будто погружается в эйфорию, когда снова и снова позволяет себе прикоснуться к моему телу. Казалось, словно он впадал в лихорадку каждый раз, когда дотрагивался до моих неаккуратно обрезанных волос. Неужели, Ода была так важна ему? — Мы можем идти вперед?       Я лишь молча киваю в знак согласия. Звуки, вырываемые из моих уст, кажутся слишком знакомыми; из-за этого резонанса внутри меня все предательски сжимается. Миллиард вопросов пчелиным роем атакуют воспаленный разум, мне в одно мгновение хочется зарыться от реальности и спрятаться. Одна часть моего тела желает одернуть руку Тартальи и крикнуть, что я не Ода, рассказать все, что терзает душу, ведь его наивная улыбка располагает к себе и позволяет довериться. Однако, здравый разум приставляет револьвер к чувствительному виску, уверенно заявляя, что таким, как Тарталья, не стоит доверять.       Я тяжело вздрагиваю, наблюдая за тем, как Аякс отворяет дубовую дверь. Ветер проникает сквозь мелкие щели, заставляя заерзать на месте от предстоящих ощущений. Аяксу, видимо, такая погода только льстила: его лисий оскал, преследующий мое естество, сменился на наивную улыбку, приправленную детским хихиканьем. Он открыл дверь с невообразимой легкостью и с какой-то яркой надеждой протянул мне ладонь, заставляя пойти за ним.       Я ухватилась за нее, как за спасательный круг. Я доверилась ему даже в такой мелочи, и Тарталья не подвел.       Мои босые ноги соприкоснулись с белоснежным снегом, и кожу тут же защипало. Это не было чем-то чересчур болезненным или отвратным; мой организм будто утратил чувствительность, и холод не стал таким тяжелым событием. Даже вдыхая морозную стынь, я ощущала невообразимую свежесть, но никак не адскую боль.       Снег оседал на рыжих прядях Тартальи, но это ему приносило незабываемое удовольствие: он наивно стряхивал с себя снежинки и смеялся по-детски, будто до этого никогда не наблюдая за снегопадом. Даже без теплой куртки, которую он подарил мне, Аякс чувствовал себя просто превосходно. Он смотрел, как снег оседает на уснувшую листву, и ликующе присвистывал, спугивая лесных обитателей. Я будто оказалась в какой-то сказке: все было слишком нереалистичным и прекрасным, что у меня захватывало дух. Эмоции были настолько яркими, что мне причудилось, будто я испытываю их за кого-то другого.       На секунду мне показалось, что наши чувства с Тартальей как-то взаимосвязаны.       — Я знаю, ты тоже это чувствуешь, — воодушевленно пропел он и повел меня дальше, с усладой прислушиваясь к скрипу снега. Я наивно поплелась за ним, пытаясь не демонстрировать клокот необузданных эмоций, вырывающихся не из моего сердца. Аякс показывал мне, как наивно гибнут монстры, умирающие от мороза Снежной. Он рассказывал мне о различных природных явлениях, словно я была слепым котенком и не должна была знать обо всем происходящем.       Мой взгляд бегал по все еще не укрывшейся снегом растительности. Даже под натиском отвратительных морозов, при которых гибли животные с подшерстком, некоторые растения все-таки продолжали цвести. Что неудивительно, большинство из них мне не были знакомы; в Снежной не оказалось цветов, что окучивались в Ли Юэ и других частях Тейвата.       Но один цветок, произрастающий возле величественного валуна, привлек мое внимание. Он будто бы прятался от вездесущих взоров, но его окрас, похожий на предсмертный крик, никогда не разрешал ему так просто скрываться. Его листья слегка опустились вниз, словно оплакивая собственную судьбу. И под ним неумолимо плавился снег, опасаясь гнева столь ядовитого растения.       — Белладонна, — шепотом вырывается из моих уст. Она еще не расцвела, но уже привлекала к себе неистовое внимание. — Ведьмин цветок.       Аякс приостановился и вопросительно вскинул брови.       — Ах, ты о сонной одури.       Сонная одурь — давно устаревшее название, что по сей день используется и здесь. Аякс смотрел на цветок беззаботно, словно даже и не думал о яде. Меня тут же обдало кипятком и одернуло, поэтому, схватившись покрепче за руку Аякса, я ускорилась, не задавая лишних вопросов.       — Ты всегда любила цветы, это так женственно.       Я сморщилась.       —Удивительно, что ты вспомнила свои старые привычки. Может, вскоре ты и вспомнишь себя?       Речь Тартальи пугала меня. Сердце отчаянно сжалось: он казался мне необычайно далеким и близким одновременно. Его рыжие неаккуратные пряди, спрятанные под слоем выпавшего снега, играли с моими эмоциями, как со струнами сямисэна. А взор, сощуренный, но живой — не игрушечный, — теплил во мне надежду на благоразумие. Аякс выдохнул пар воздуха, и я вдруг осознала.       Чайльду Тарталье зима была к лицу.       Не потому, что он казался эталоном мужской красоты: его широкие плечи будили во мне маленького влюбленного ребенка, а отсеченные под мрамор черты лица будоражили в организме затухшую страсть. Но все потому, что он безумно любил родину. Его родное место, покрытое слоями снега, запускало внутрь фейерверк ностальгических эмоций. Он чувствовал, как под диафрагмой что-то приятно взрывалось, рикошетило и попадало прямо в покрытое льдом сердце.       Я привыкла, что агенты Фатуи были противниками главному герою, поэтому не сразу среагировала на яркое приветствие и низкий поклон со стороны людей в масках. Их резкое появление и дань уважения настигли меня врасплох, заставили неаккуратно потянуть ладонь Тартальи на себя и спрятаться за предвестником Фатуи, как за величественной статуей Архонта.       Вокруг нас — каменные дома в несколько этажей, из которых выбегают довольные дети. Вокруг ходили радостные родители, окутанные в шарфы и шапки. Казалось, все здесь привыкли к холоду. Даже деревья, ветви которых иссохли и покрылись многолетним слоем льда. Из каждого дома виднелся камин с хлыщущим наружу дымом. Я соизволила взглядом направиться в одно из окон и заприметить яркий огонь. На кончике языка неосознанно появился вкус горячего какао: атмосфера Снежной напоминала мне подготовку к Рождеству. Вот-вот — и везде загорятся гирлянды, а улица наполнится магией и детским весельем.       Но не сейчас, когда за руку меня держит предвестник, а я — самая подозрительная фигура на шахматной доске.       — Господин Аякс, Синьора попросила Вас поторапливаться.       Со стороны Аякса слышится недовольное цыканье. Он несколько секунд смотрит на меня отчужденно, будто не замечает детский восторг, а после немного расслабляется, позволяя себе избежать ответственности.       — Передай Синьоре, что у Оды возникли проблемы, так что нам придется немного задержаться, — довольно протягивает он, позволяя себе солгать. Агент лишь послушно кивает головой и скрывается за следующим поворотом. Аякс довольно выдыхает, избавляясь от груза ответственности, и, схватив мою ладонь покрепче, направляется дальше. — Синьора сегодня не в духе. Думаю, она действительно беспокоится за тебя.       Я ничего не понимаю. Если бы я оказалась важной персоной среди Фатуи, то была упомянута хотя бы однажды. Однако, ничто и никогда не намекало о моем существовании. Может, в игре меня звали как-то по-другому? Или дело во внешности?       И точно. Я ведь так ни разу и не увидела себя.       У меня были тонкие пальцы и маленькие ладони, покрытые незажившими мозолями. Мое тело больше похоже на детское, однако голос, напоминающий что-то, был достаточно женским. Может, посмотрев на себя, я найду хоть какую-то зацепку?       — Ты сегодня задумчива, Ода. Неужели, волнуешься насчет задания? — голос Тартальи все еще спокойный и мелодичный. Кажется, словно он действительно беспокоится обо мне.       — Задание? — спрашиваю я, выдавив из себя всю меланхоличность. Ноги неосознанно продвигаются вперед, ступая на протоптанную дорожку. Глаза мечутся в поисках чего-либо необычного, но под ногами валяются только принесенные детьми шишки и камни, которые жители раскопали под слоями снега.       — Ты и это успела забыть? — с усмешкой проговаривает Аякс, послушно направляясь за мной. Впереди я вижу величественное здание, видимо, принадлежащее Фатуи. Здравый смысл истощенно молит не идти туда, но ноги неосознанно продвигаются вперед, отрекаясь от зова испуганного сердца. — Возможно, Синьора будет не против повторить еще раз.       Все это кажется ему какой-то шуткой; в доказательство моим мыслям, Чайльд начинает смеяться и, словно играясь, пробегает куда-то вперед, утаскивая меня за собой. Онемевшие от холода ноги отказываются так быстро передвигаться, но страх все же заставляет нейроны передвигаться быстрее.       Поэтому спустя уже несколько минут мы оказываемся в величественном здании. Там наконец-то становится теплее, что позволяет моим ногам двигаться уже куда более активно. Кожа на ступнях, естественно, покраснела до отвратительного бордового оттенка. Но взгляд Аякса находил в этом что-то очень привлекательное.       Обстановка в этом месте казалась очень тяжелой: стоило зайти в покои Фатуи, как глупые смешки и фразы Аякса тут же прекратились, а на смену детскому выражению лица пришла какая-то озлобленность и взрослая серьезность. Возможно, все дело было в звуке каблуков, усиливающихся с каждой секундой. Может быть, виноват был субтильный мальчишка в столь непропорционально большой шляпе. Или, все дело во мне — подрагивающей то ли от холода, то ли от накатившего страха.       А может, были виноваты все и сразу.       — Аякс... — женский голос, что прервал эту тишину, вызвал во мне табун необузданных мурашек. Этот холодный, режущий даже сталь тембр принадлежал только одному человеку — Синьоре, чье платье шлейфом догоняло ее идеальный образ. — Неужели, ты снова позволил себе повредить Оду?       Аякс, будто нехотя, присаживается на одно колено, но руки предательски сжимаются в кулаке, демонстрируя все свое негодование. Он молчит, игнорируя все вопросы предвестницы, — видимо, так он мстит этой ведьме, ибо с каждым проигнорированным вопросом ее выражение лица становилось все более озлобленным. Я никогда не любила Синьору: уколом стал ее жестокий поступок с Венти.       — Ода, твоя одежда и меч готовы. Ты ведь помнишь свое задание?       Ничего не помню, — эта фраза так и желает вырваться из моих уст, но я проглатываю ее вместе с накопившимся страхом. Я в окружении врагов, львов, готовых перегрызть мне глотку. Один неверный шаг — и я уже труп.       Отрицательно качаю головой.       — Не помню.       Сказать правду в этом случае легче, чем солгать. Есть шанс, что мне ответят на все вопросы прямо сейчас, — это ведь лучше, чем потом только ошибаться?       Синьора кажется не удивленной. Она лишь заглушает глупые смешки Скарамуччи и мягко приобнимает меня за плечи, проталкивая к какой-то ширме. Аромат ее парфюма застревает в моей носоглотке, раздражая горло. Ее чересчур мягкое обращение со мной настораживает: все Фатуи будто бы боятся сломать меня неаккуратным словом или действием, приводящим к точке невозврата.       Впереди виднеется зеркало. Рядом с ним — длинный аккуратный меч и белоснежная вещь, сложенная на табуретке. Интерес овладевает мной, вскоре шаги ускоряются, и я самостоятельно отдаляюсь от Синьоры, поглощенная приятной ностальгией от ощущения, что узор на ткани оказывается мне знаком.       — Ты должна притвориться кое-кем, — твердит холодный голос Синьоры, застающий меня врасплох. — Вспомнить все, что происходило не с тобой.       Сердце болезненно сжалось, заставляя хрип вырваться наружу. Агент Фатуи приподнимает столь знакомую ткань и демонстрирует белоснежное платье с лазурным узором. Паника царапает горло, заставляя проглотить разбитую веру. Что-то внутри меня трескается и разбивается, лишая возможности дышать.       Я смотрю в зеркало и вижу в нем знакомый силуэт. С неаккуратно обрезанными пшеничными локонами, детскими чертами лица. Только глаза, вместо привычного янтарного цвета, залились рубиновой кровью. Я была ею. Не этой чертовой неизвестной Одой, за которой бегали Фатуи, как за ребенком Царицы. Не одной из Предвестников с фальшивым глазом порчи.       Я являлась той, кто должен был спасти этот мир.       Я была Люмин. Только не с наивным геройским взором, а с кроваво-красной радужкой — дефектом, выдающим меня с потрохами.       Голос Синьоры продолжает разбивать мои надежды:       — И убить своего названного брата.