Сердце Стаи

Пока вы верите людям в ящиках

Я вижу себя настоящего

LIZER — Молодым

POV Чонгук

      Когда я был ребёнком, мать меня не обнимала. Думаю, она вовсе не хотела иметь со мной дело. В годы моего детства ей приходилось брать меня за руку, чтобы, к примеру, перейти длинный пешеходный переход, отвести к стоматологу, к которому иначе меня было невозможно доставить, оттащить от других детей, к которым я всегда тянулся, словно к свету в кромешной тьме. Я не помню ни одного материнского прикосновения, наполненного чем-то кроме брезгливости, отвращения, злости. Отца я не помню и не знаю даже, держал ли он меня когда-нибудь вовсе.       Когда я вырос, я смог сам переходить длинный пешеходный переход и ходить к стоматологу. Но мать от этого не стала счастливее. Напротив, моя новообретённая самостоятельность будто раздражала её ещё сильнее, чем утраченная необходимость ходить за мной по пятам. Возможно, ей просто пришлось не по вкусу отныне не быть мне отчаянно нужной.       Помню, как на детской площадке какой-то парнишка парой лет старше и ещё парой десятков сантиметров выше толкнул меня, и я шлёпнулся лицом в песок. Я не смог сразу встать, то ли от шока, то ли от крупиц песка, не позволяющих мне дышать. Но мать не подбежала, обеспокоенно поднимая меня и хаотично отряхивая лицо и одежду от песка, как, я полагал, делают все остальные матери, когда их чада попадают в подобные происшествия. Я даже не знал, видела ли она, что со мной случилось, и, если нет, отреагировала ли на суматоху, начавшуюся на площадке из-за меня. Другие мамаши, правда, тоже не отличились милосердием, не вызываясь помочь. Слышался только их оживлённый шёпот, наказывающий драгоценным деткам держаться подальше от того мальчугана, а, на всякий случай, и от меня.       Смирившись со своим положением, в котором мне, к тому же, не посчастливилось оказаться совсем одному, я уже выныривал из песочницы, как почувствовал, что кто-то пытается помочь мне подняться. «Как тебя зовут?» — услышал я детский голос, дружелюбно обращающийся ко мне. Не успел я открыть рот, чтобы ответить, как мать, осыпая проклятьями, оттащила меня от того, кто, быть может, стал бы мне другом. От него я запомнил лишь то немногое, что успел разглядеть — чистые, словно стеклянные глаза, его сопереживающий и в то же время нахмуренный взгляд, судя по всему, обращённый мне и моей матери соответственно. Он в смятении наблюдал за тем, как последняя сначала за шиворот, а затем за руку оттаскивает меня подальше от сверстников, от потенциальных врагов и союзников, друга. Надежды. Иногда мне казалось, будто она забирает меня от самой жизни, сетуя на то, что толком не прожила свою.       Так прошло моё детство. Все мои дружеские связи пресекались матерью на самой начальной стадии. Даже тогда, когда я стал осознанно размышлять, проводить параллели, делать выводы, я продолжал хранить молчание. Кажется, уже тогда я понимал, что какие-то семьи просто устроены определённым образом, и, что бы ты ни делал, это не изменится, пока ты не дорастёшь до того, чтобы от этой семьи отделиться. Я осознавал несправедливость, в которой расту, осознавал произвол матери, но свыкся с этим и не возражал, постоянно тоскуя о друзьях, которых никогда не имел, и о душевном тепле, которого никогда не испытывал.       Я продолжил тянуться к людям, но они, наравне со мной перестав быть детьми, перестали тянуться в ответ. Хотя у меня, можно сказать, появились друзья, этих парней растили как воинов. Они не обнимут тебя, они сломают тебе нос. Или рёбра. Но оказалось, что больнее всего они разбивают то, что под рёбрами. Когда мне было пятнадцать, я почувствовал, как мой друг разбил мне сердце.       Ёнджун был одним из тех парней, под чьим так называемым попечительством я оказался. Несколькими годами ранее их вожак предельно ясно (читать как: со складным ножом у моего горла) объяснил мне, что либо я за них, либо они против меня. Будь его методы более любезными, я бы всё равно вряд ли отклонил приглашение. Мне было одиннадцать и я был обречён на одиночество в роли изгоя. Поэтому я робко кивнул. Тот дружелюбно постучал меня по плечу, и на следующий же день я был посвящён в стаю, придя домой с разбитым носом и россыпью синяков по всему телу.       Будучи одним из младших я, не подозревая об истинной природе некоторых своих чувств, смотрел на новообретённых покровителей как на кумиров. Я быстро усвоил большинство правил, но сложнее всего было скрывать свою душевную мягкость, которая, как мне казалось, у остальных отсутствовала вовсе. Когда я увидел, как Ёнджун, который был старше меня на три года, целуется с какой-то девчонкой, я расплакался. Тот заметил это и, подумав, что я грущу, потому что сам остался без подружки, пообещал никому об увиденном не рассказывать. Его ладонь взъерошила мои волосы, и я уже начал лелеять смутную надежду, но через секунду он ушёл, бросив напоследок брезгливое «‎ну же, Чон, вытирай сопли. Ты что, педик?»‎. В тот момент я окончательно осознал, что никогда не смогу по-настоящему быть частью этой компании.       Я был бессилен в этой системе — системе врагов, системе охотников. Я поднимался на ноги и, вытерев кровь рукавом, смеялся вместе с окружавшими меня, словно добычу, юношами, походившими в такие моменты на диких зверей. Ты либо подчиняешься, либо становишься изгоем. Тогда мне, одинокому и запуганному казалось, что я просто не выдержу, если меня оставят и они.       Когда мне было семнадцать, один из них прижал меня к холодной бетонной стене и с кулаком у моего лица начал осыпать угрозами, которые к тому времени стали такими привычными, что я выслушивал их, ровно дыша. Одна мысль крутилась у меня в голове — я хотел его поцеловать. Но так не принято. Если ты парень, ты либо бьёшь, если тебе кто-то не нравится, либо бьёшь, чтобы защитить себя от того, кому не нравишься ты. Ну а если тебе кто-то нравится — ты бьёшь и за него, а он, если повезёт, будет бить за тебя. Схема, которая свела бы меня с ума, если бы я узнал её из чьих-то уст, а не на собственной шкуре.       Восемнадцать. Тогда-то я и встретил его — мальчишку, который не стремился меня ранить. Его звали Ким Тэхён, и он перешёл в нашу школу в выпускном классе. В первый день, когда стае полагалось его поприветствовать, он отказался поднимать кулак.       «Ну же, Ким, покажи хотя бы, что ты чего-то стоишь. Не можем же мы принять тебя просто так. Своё место среди нас надо заслужить».       «Мне не нужно место среди вас. Мне и одному нормально».       Он не знал, как всё работает. Иначе ответил бы по-другому. Никто не отвергает стаю. Если, конечно, хочет остаться в живых.       Тэхён развернулся и стал уходить, но ему, разумеется, не позволили. По традиции, испытать которую на практике ранее не приходилось (потому что никто ещё не смел отвергать стаю), все должны были выступить против него. Но я застыл на месте.       Он упал на асфальт. Один удар. Второй. Третий. Стольких мне хватило, чтобы перевернуть свою жизнь с ног на голову.       Я напряг все свои силы и, протолкнувшись сквозь толпу (которая, вероятно, подумала, что мне не терпится нанести следующий удар), закинул его руку себе на плечо и, отдалившись на некоторое расстояние и убедившись, что он может бежать, пустился изо всех ног. Если бы стая хоть на секунду предвидела, что такое может произойти, нас бы догнали. Но они, как один, теперь скорее как стадо, словно вросли в землю.       Несколько длинных минут мы бежали, не думая останавливаться. Но в какой-то момент я почувствовал, что он тянет меня за куртку, не находя достаточно кислорода, чтобы попросить остановиться вслух.       Я поддался (с той минуты я, кажется, был готов делать всё, как он скажет) и мы встали лицом друг к другу, жадно глотая воздух.       — Они не ожидали этого, не так ли?       — Нет, — ответил я, тяжело дыша. — Не ожидали.       Его глаза смотрели на меня сквозь промокшую чёлку. Он улыбнулся. Секунда — и я улыбнулся в ответ. Первый раз искренне, первый раз от веселья, а не от страха показаться слабым. Я уже любил его. Наверное, любил, ещё не встретив.       Нам предстояло стать другой стаей. Стаей, которая объединилась не для того, чтобы воевать, но для того, чтобы любить.

***

      Я лежал на кровати в его комнате, а он сидел рядом, скрестив ноги. Выражение его лица было задумчивым и, как мне показалось, слегка встревоженным. В этом, однако, не было ничего удивительного. Уже две недели мы в тайне от родителей пропускали школу. Точнее, в тайне от его родителей. Не знаю, догадывалась ли моя мать о том, что последнее время я совершенно не уделяю время учёбе, но, как бы то ни было, я был уверен в том, что это ей безразлично. Когда я приходил домой уже после полуночи или вовсе утром, не появляясь целые сутки, она бросала на меня одинаково равнодушный взгляд и возвращала его обратно к экрану телевизора или рабочего компьютера. Мы и так практически не разговаривали, а уж тем более о моей академической успеваемости. Думаю, она напротив с предвкушением ждала, когда я провалю экзамены или, учитывая нынешнее обстоятельство дел, не дотяну и до них, ведь тогда у неё появится официальная причина меня ненавидеть. К тому же, деньги на моё дальнейшее образование точно не понадобятся: я уже формально стану взрослым и мне придётся самостоятельно искать способы выживания. Держу пари, такой исход казался ей наилучшим сценарием.       А вот у Тэхёна были деньги. Это стало ясно, как только я впервые переступил порог его квартиры. Казалось, будто она и правда принадлежит ему одному. Когда бы мы сюда не наведывались — его родителей никогда не было дома.       Такую обстановку Тэхён никогда не комментировал, а я поначалу не осмеливался спросить. Но раз в третий или четвёртый, когда мы, слегка подвыпившие, завалились сюда посреди ночи, я не удержался и поинтересовался, почему его родителей никогда нет рядом. Он поморщился, но выложил мне всё. Не знаю, сделал бы он это в трезвом состоянии или ответил бы откровенно, но без подробностей, а может, и вовсе оставил меня томиться в догадках, однако в тот вечер мы откровенно обменялись причинами, почему наши семьи — дерьмовые.              Оказалось, его родители настоящие карьеристы. Отец — бизнесмен, чья работа включает в себя постоянные разъезды по стране и за её пределами. Название профессии его матери я так и не запомнил — настолько нелепо и непривычно оно для меня прозвучало, но своим призванием она, судя по всему, считает продвижение по карьерной лестнице. Ребёнок был желанным, но не по тем причинам, которые должны бы руководить родительскими сердцами. Им нужен был крепкий, послушный, амбициозный мальчик, который в будущем сможет унаследовать дело отца и гордо носить его имя. Но Тэхён рос полной противоположностью такого образца, и члены семьи Ким заметили бы это сразу, если бы не были уверены в том, что всё необходимое, включая слепую сыновью преданность, непременно взрастёт в первенце без каких-либо усилий с их стороны. Предпочтение они по-прежнему отдавали карьере, и их участие в жизни ребёнка ограничивалось машинальными поцелуями перед уходом на работу матери и эгоистичными воспитательными наставлениями отца. Таким образом, Тэхён рос беспризорником, при этом не нуждаясь ни в чём, кроме родительского внимания.       В тот первый раз я поразился достоинству этого жилища. Может, роскошной квартира и не была, но после привычного дешёвого ремонта, сделанного, кажется, ещё до моего рождения, я был впечатлён. Но потом я вошёл в комнату Тэхёна. В ней был беспорядок, но вовсе не это меня напрягло. По сравнению с остальными комнатами, которые я успел оглядеть, его отличалась настолько, что мне стало не по себе. Только потом я узнал, что такой она была по желанию самого Тэхёна. Он нарочно сопротивлялся замашкам родителей, отвергая их богатство, как они день за днём отвергали своего ребёнка, чтобы это богатство нажить.       — Что мы будем делать? — прозвучал вопрос после продолжительной тишины.       Я знал, о чём он. Нам придётся вернуться. Первые пару дней после побега мне казалось, что я, как и он, не смогу отныне ступить и шага в сторону школы. Но сейчас, когда все мои раны (и душевные, и физические, от которых давно уже нет ни следа, но воспоминания о которых обжигали кожу) будто затянулись за эти недели, я почувствовал смирение. Это чувство я сначала спутал с храбростью, но потом понял — я вернусь не как воин, готовый к бою, а как уже победивший, чей дух непоколебим.       — Мы вернёмся, — ответил я и тут же поймал на себе обеспокоенный взгляд. — Тебе когда-нибудь ставили синяки?       Он покачал головой.       — Ломал кости?       Ответ отрицательный. Я выдохнул и пообещал:       — Я сделаю всё возможное, чтобы сильно тебе не досталось.       — Принять за двоих? Ну уж нет, — нахмурился он.       — Я знал, на что иду, когда вырвал тебя из их пасти.       — Мне стоило дать тебе убежать, но остаться на месте.       Я вынул из-под головы подушку и швырнул её в него.       — И лишить меня статуса героя? Размечтался, — возмутился я, позволив себе улыбнуться только тогда, когда увидел, что улыбнулся он.       — Суть в том, что... — продолжил я, пытаясь собрать мысли в кучу, — они просто мальчишки. Иногда мне казалось, что они боятся меня сильнее, чем я их.       Явно не улавливая смысла моих слов, Тэхён уставился, ожидая пояснения.       — Я с ними с самого детства и... с тех пор пытался сблизиться с несколькими из них. Двое отреагировали резко, как им и полагается. В одном, мне казалось, я нашёл взаимность. До тех пор, пока не получил и от него.       — Сблизиться ты имеешь в виду...       — Я был в них влюблён.       Я ожидал бурной реакции. Не удара, конечно, даже не осуждения, но по крайней мере удивления с отголоском непонимания, однако ничего из этого не последовало. Задержав дыхание и взглянув на него, ожидая реакции, я получил лишь печальный кивок. Но не разочарования, а — я был в этом уверен — сочувствия.       С плеч будто свалился груз, который всегда там находился. Я почувствовал непривычную лёгкость, не веря тому, что после стольких лет скитаний получил то, что так отчаянно искал — принятие.

***

      Спустя ещё неделю мы вернулись в школу. За это время произошло то, что ещё больше усложнило это возвращение. Усложнило, однако, в самом лучшем смысле этого слова. Через пару дней после нашего разговора в его комнате Тэхён меня поцеловал.       В тот вечер мы как обычно слонялись по каким-то заброшкам, так тщательно осматривая руины, словно среди них нас поджидал клад. Уже стемнело, и эта тьма, тишина и уединённость подталкивали нас к тому, чему, казалось, было суждено случиться. Я хотел этого, я этого ждал, но этот шаг всё равно сбил меня с толку. Никогда не забуду, как отшатнулся в ту же секунду, чуть не оттолкнув Тэхёна от себя, как испугался, что вот-вот что-то пойдёт не так, что я снова останусь один, лишённый надежды и понимания. Но, заметив, что тот тоже напуган и, должно быть, те же мысли тревожат и его, я уже сам уверенно притянул его к себе, посылая к чёрту все детские травмы и установки этой никчёмной жизни, которыми нас пичкали с самого рождения. В тот момент я был счастлив. Задыхаясь от его долгих поцелуев, я наконец-то смог дышать.       Снова оказаться среди стаи голодных зверей было непросто. Когда мы подходили к школе, мой взгляд был прикован к металлическому ограждению проволочного забора. Настоящая клетка. Теперь, когда мне довелось повидать другие, новые краски, краски настоящей влюблённости и того, что, на мой взгляд, наиболее близко походило на истинное счастье, здание школы и всё, что её окружало казалось ещё более тёмным и жутким. Мы приближались робко и неуверенно, словно до последнего давая друг другу шанс передумать. Тогда я стиснул ладонь идущего рядом Тэхёна, посмотрел ему в глаза и сказал:       — С нами всё будет в порядке.       И я как никогда отчётливо в это верил. Казалось, уже ничто и никогда не сможет сломать нас, теперь, когда мы есть друг у друга.       Тэхён грустно кивнул. Я знал, что омрачён он не собственной трусостью. Он боялся за меня.       В тот день мы оба вернулись целыми, ограничившись пристально следившими за нами хищными взглядами, и я было подумал, что нам больше не угрожает опасность. Наивно было полагать, что моё фактическое предательство спустят с рук. Хуже всего то, что за него досталось Тэхёну, а не мне.

***

      Дело было в тот вечер, когда мы разошлись часов в семь, раньше обычного. Я лично проводил Тэхёна до дома, дождавшись, пока в его окне не зажжётся свет и он не одарит меня из окна улыбкой напоследок. Помахав и улыбнувшись в ответ, я пошёл туда, что называется домом, в место, которое ненавидел теперь пуще прежнего. Было сносно приходить туда ночевать, но целый вечер под одной крышей с матерью, в четырёх стенах, давивших на меня всю сознательную жизнь, казался пыткой. Из-за гнетущих воспоминаний я не мог заснуть, и именно поэтому незамедлительно ответил на звонок, показавшийся оглушительным в тишине, свойственной часу ночи в и без того мертвенно тихом районе.       Голос Тэхёна не выражал ничего катастрофичного, но было ясно, что он обеспокоен. Он тяжело дышал и чуть ли не шептал в трубку, спрашивая, не могу ли я сейчас же прийти. Глупый мальчишка не знал, что я к тому времени уже вышел из дома, поймав на себе презрительный взгляд разбуженной матери.       Мне было сказано не беспокоиться, но я всё равно летел по улицам, а затем, дождавшись пищания домофона, по лестнице, ведущей в его квартиру. Я живо постучал, и дверь приоткрылась. Но на пороге передо мной стоял не Тэхён, а, судя по всему, его мать. Она нехотя позволила мне войти, одарив взглядом, очень похожим на тот, что проводил меня несколькими минутами ранее.       В квартире Тэхёна я к тому времени чувствовал себя как дома. Это был первый раз, когда я застал в ней кого-то из родителей. Отчётливо чувствуя, что что-то случилось, я не стал церемониться и любезно знакомиться с матерью. Мне и без того казалось, что я знаю о ней всё, что нужно. Поэтому я так же стремительно пронёсся в его комнату, а не обнаружив его там, устремил растерянный взгляд на родительницу.       — Где он? — только и спросил я.       Скрестив руки на груди, она флегматично сообщила:       — В ванной. Закрылся, грозясь не впускать никого, кроме тебя.       Она окинула меня брезгливым изучающим взглядом и добавила:       — Полагаю, дорогу тебе показывать не нужно?       Но я уже развернулся и направился к нужной комнате. Подойдя, я постучал и подал голос. Ручка тут же щёлкнула, и я оказался внутри, а передо мной — Тэхён с кучей окровавленных салфеток на полу.       — Какого чёрта, — выругался я, пытаясь осмыслить увиденное.       — Всё нормально, ладно? Кажется, только нос сломан.       Я засуетился в поисках бинта и перекиси, всё ещё недоумевая.       — Я же привёл тебя домой. Как это произошло?       — Я вышел после.       — Тэ, мы это обсуждали... — недовольно начал я, но тот перебил.       — Отец был дома.       Теперь я уже не злился. Точнее, злился уже не на Тэхёна.       — Это он?..       Тэхён упоминал лишь, что они с отцом не ладили. Но кто знает, на что способны богатые отцы, когда дело касается разочаровавших их несостоявшихся преемников.       — Нет, нет. Мы покричали и я... Мне нужно было подышать. Я прошёл всего пару улиц, и там были те... из шайки. Как будто именно меня и поджидали.       Я вздохнул.       — Всё может быть.       А потом вернулся к поиску перекиси. Отыскав её и кучу ваты, я опустился перед ним на колени.       — Не закидывай голову назад, — пригрозил я. — Такой невинный. Конечно, откуда тебе знать, что делать, когда тебе расквасили физиономию.       Тэхён фыркнул.       — Я знал, что делать. Ну, может, не часть про закидывание головы, — он послушно последовал моим указаниям, а затем добавил: — Просто хотел, чтобы обо мне позаботился мой парень.       Я шутливо закатил глаза и принялся запихивать смоченную вату ему в ноздри, а затем пальцами слегка пощупал повреждённые места, стараясь делать это как можно нежнее.       — Без смещения. Легко отделался.       Он недовольно насупился.       — Скажешь мне это, когда я завтра стану наполовину фиолетовым из-за синяков.       Я уже снова хотел его поддразнить, но чувство волнения и обеспокоенности победили.       — А мог сейчас лежать в подворотне с переломами или, что хуже, в отключке, — я взял его ладони в свои, смотря снизу вверх. — Тэ, я всё понимаю. Мы не можем жить в заточении. И не должны. Но они от нас просто так не отстанут. Было глупо на это надеяться, — добавил я скорее для себя.       Его жалобный взгляд снова сбил меня с мысли. Я убрал его чёлку со лба. Та, и без того длинная, теперь закрывала больше половины лица.       — Но, прошу тебя, будь осторожней. И если захочешь проветриться в час ночи, звони своему гангстеру-парню, кому не впервой принимать удары, впечатываясь в асфальт.       Он был явно впечатлён таким наставлением, однако заметил:              — Я согласен на то, чтобы мне ломали нос каждый день, если это означает, что ты каждый раз будешь так заботливо его перебинтовывать.       Я усмехнулся и ответил, что он дурак.       Когда-нибудь мы убежим. Ветер будет во все стороны трепать нашу шерсть, дуть прямо в лицо, но впереди раскинется рассвет, а бок о бок — следовать будущее, ради которого стоит бороться. А пока я зализываю его раны, благодаря судьбу, что свела нас вместе, и наблюдаю за тем, как он морщится, не в силах сдержать улыбки.