мне сказали, что я болен

в прямоугольниках окон постепенно гаснут фонарики, чернеет и миллиардами глаз глядит грунтованное полотно неба. я сижу на доща́том полу и катаю хлебные шарики из мягкого, по́ристого, белее моих зубов хлеба. такая громадина синяя недавно упала на мои плечи, с облаками. они кажутся легче воздуха, пока сверху не свалятся. я мечтаю время убить, да ведь если оно сердца разбитые лечит, то со своей смертельной раной уж точно справится. я в своем пододеяльном потаенном мирке, прячусь в яичной скорлупе и носа из нее не показываю. в моем государстве все говорят на честном матерном языке, даже пишут стихи, повести и рассказы. я не буду ходить за продуктами в магазин, пусть даже умру, как какая-то собака безродная, потому что на завтрак, обед и ужин я всегда один, а есть одному хоть спокойно, но не очень-то здорово. — с умным человеком приятно поговорить всегда, — говорит мне мое отражение, весело скалясь. после такого общения обычно снится какая-то ерунда и постоянно одолевает усталость. в моих снах ума и воли лишенные сами лезут на крест, приговорив себя к распятию. несправедливо осу́жденные, невинно убие́нные ползают и стонут возле моей кровати. а гадкие, зловонные, лицемерные паяцы лезут из каждой дыры, шепчут в уши, душу пытаются вытрясти. ничего в этом мире они так отчаянно не боятся, как моего отказа вместе с ними страдать во христе. и когда мир вокруг сливается в адскую какофонию, жадно пьёт мою кровь, скандируя: «еще, еще!», в песок я голову прячу, лишенный последней воли, и умираю, чтобы родиться в мире, где снова все хорошо.