Двенадцать месяцев любви

Май ласково раскрыл лепестки яблонь, вишен. Он тёплым ветерком оглаживает щёки, нежно касается прядей волос, путает их между собой. Чимин влюблённо улыбается, рассматривая Юнги среди цветущих деревьев. И чтобы не говорил мистер «яэтобрутальность» розовый ему поразительно идёт. Впрочем, красивому лицу всё к лицу (неважно, что оригинал звучит иначе). Последние звонки отгремели. Чимин вспоминает, как танцевал с одноклассницей вальс. Ему, как танцору, было больно смотреть на тот ужас, что творился. Его напарница выполняла всё точно, но без плавности в движениях. Чимина это злило, но он ничего не говорил. Было бы нечестно требовать от нетанцующего человека красивых движений. Да и львиная доля недовольства была обусловлена тем, что танцевать ему хотелось с одним вредным хулиганом, который прогуливал все репетиции, ведь он тоже не хотел танцевать с одноклассницей. Он хотел танцевать с Чимином. Но нельзя. Им приходилось скрывать от людей чувства под замком дружбы. Хотя ревность Чимина сложно было не заметить. — О чём задумался? — Юнги улыбается уголками губ. — Помнишь наш школьный вальс? Я хотел танцевать его с тобой. — Ага, поэтому ревновал меня на всех репетициях. — Ты держал её за талию! — Ну да, мне стоило её кинуть. Тоже так считаю. — Какой же ты, — шипит раздражённо Чимин. — Какой? — Вредный. Юнги лишь смеётся в ответ. Он пожимает легко плечами. А Чимину хочется схватить его за талию и вальсировать, и вальсировать, и вальсировать среди опадающих розовых лепестков вишен. Он не отказывает себе в наивном желании. Прижимает за талию Юнги к себе, берёт бережно тонкую ладонь. Смущение тут же показывает себя нежными розовыми пятнами на скулах. Чимин наклоняется к уху, шепчет тихо-тихо: «Ритм вальса знаешь?». Юнги кивает, сглатывая. Он рассматривает Чимина. Заворожённо глядит в карие глаза, расслабляясь к бережных руках. Юнги укладывает ладонь на плечо Чимина, прижимается ближе. — Раз. Юнги отступает назад, позволяя Чимину вести в танце. Медленный, тягучий, словно патока, вальс кружит голову. Юнги не замечает даже, как именно они танцуют. Без музыки, с влюблёнными улыбками на лицах, заворожённо рассматривая нежность в глазах друг друга. Чимин шёпотом считает ритм. Он кружит Юнги бережно и аккуратно, без стремительной страсти, присущей парным танцам. Чимин видит перед собой выпускника Юнги. С фингалом под глазом, разбитой и искусанной губой, хитрым блеском лисьих глаз. Он тогда блондином был, и острые скулы со светлыми волосами делали его похожим на снежного принца. Обманчивая хрупкость губила многих, всех, кто не верил, что потасовки организовывает худой, щуплый блондин. А Юнги, посмеиваясь, разбивал кулаки в кровь о чужие лица. Чимин злился безумно на него, обрабатывал раны, боялся, что покалечат в один день. Юнги дрался всегда по одной и той же причине: Чимин. Кто-то рассказал, что Чимин — гей. Пошли слухи, грязь полилась со всех щелей на хрупкую душу подростка. Юнги тогда уже был по уши влюблен, но не говорил никому. Защищал скрыто, сплёвывал кровь после драк, покачиваясь шёл домой, где обязательно ссорился с родителями. Он мечтал, что однажды Чимин заметит его, подойдёт, заговорит, не из благодарности за защиту, а просто так. Просто потому что он — Юнги — интересен ему. И Чимин подошёл, когда после одной из драк Юнги упал. Он почти встал сам, облокачиваясь о стену, но его подхватили за талию, чтобы стало немного легче. Чимин долго тогда говорил о том, что насилие — не выход. Отчитывал, как ребёнка, пока Юнги наслаждался мелодичным голосом, заботой, которую так редко ему оказывали, впитывал каждую минуту в себя, чтобы потом перед сном вспоминать тепло пухлых ладошек, взволнованный блеск карих глаз. Он представлял, будто его любят, будто это один из тысячи моментов заботы. Иногда после драк и ссор, даже фантазии не помогали, тогда плакал тихо, после удивляясь тому, что ещё может это делать. Чимин же после того раза стал постоянно рядом крутиться, говорить чаще с Юнги, жадно впитывающим каждое слово. Он не заметил, как медленно погряз в хитрых лисьих глазах, замораживающих душу дерзостью и отогревавших её же нежностью. Сейчас Юнги другой. Он спокоен, уверен в себе. В нём нет той жадности, что была. Чимин не скучает по тому Юнги из школы. В его руках Юнги, который не боится потерять, который не прогоняет, потому что «недостоин». В его руках Юнги, который не придёт после первой ссоры в слезах с отчаянием умолять простить и не прогонять. В его руках Юнги расслабленный, без синяков на бледной коже. Но всё также любящий трепетно, всей, возможно, грубой душой. Юнги же видит перед собой запуганного отличника, забывавшего поесть и поспать. С огромными синяками под глазами, тоской на дне красивых омутов. Чимин тогда стремился загладить вину перед родными за то, что он гей. Он думал, что, став лучшим учеником, получит любовь. Мечтал о том, чтобы, как в детстве, мама перебирала пряди его волос, напевая песенку. Чимин гас от каждого грубого слова в свой адрес, взгляд хулигана класса пугал жадностью и отчаянием. Чимину казалось, будто это он всех подговаривает унижать его. Но, когда увидел, как Юнги дерётся с обидчиками, а потом падает обессиленно, забыл про страх. Ему хотелось спасти и защитить. Обрабатывал раны с мыслями о том, что не отдаст никому щуплого рыцаря. Привяжет к себе крепко. Сейчас Чимин стал другим. В нём нет страха, умиротворение и нежность вытеснили его. Он больше не падает в обмороки после бессонных ночей и голодных дней. Чимин больше не отталкивает, потому что «неправильно» любить друг друга. Юнги не скучает по тому Чимину. Ему нравится Чимин, который улыбается искренне, не натянуто. Чимин, который не пытается быть идеальным, потому что увидел свою красоту в глазах Юнги. — Раз, два, три, — считает Чимин тихо, выныривая их тягучих воспоминаний. — Ты изменился, знаешь, — шепчет Юнги. — Да, ты тоже. Последний школьный вальс уносит с собой тоскливые воспоминания в прошлое. Май робко протягивает нежность, сплетённую из ласкового ветра и лепестков дерева, под звуки вальса, который доносится из прошлого.