Вкус крови

Шторма грядут. Обезумевшая старуха шепчет это. С каждым днем в ее глазах все больше фанатичного блеска, лихорадочного огня. Юные послушники Стража Закона, приставленные охранять ее, отмахивались от этого бреда, как от назойливой мухи. Старуха была здесь еще когда нынешний Епископ был мальчишкой, и пробудет, вероятно, еще несколько жизней, потому как иссыхает она до отвратительного медленно. Кожа ее пергаментная, натянутая на кости, словно барабан. Но Епископ требовал не спускать с нее глаз, будто ее костлявые пальцы могли разогнуть звенья корабельной цепи, что удерживала ее в центре залы. Тяжелый стальной намордник не позволял ей опускать челюсть, чтобы говорить внятно, но ее настойчивость пробивалась сквозь железо, и акустика высоких потолков подхватывала и усиливала ее слова, делая их похожими на болезненный шепот ветра. Сегодня она вдруг стихла, внимательным взглядом прикованного хищника наблюдая за послушниками. Впервые они почувствовали опасность от тяжести ее взгляда на затылке, ощутили ледяные пальцы страха, скользящие по коже, и действительно поверили словам старшего жреца Закона. — Что, больше не грядут? — храбрясь, но с дрожью в голосе, усмехнулся один из них, решительно принимая от нее игру в гляделки, в которой до сих пор проигрывал. Его ладони вспотели, и он чувствовал, как холод проникает под одежду. Улыбается. Снисходительно, с легкой жалостью, склоняет голову и чешет вытянувшийся за годы рог о звено цепи. Звук металла о металл пронзает тишину. — Больше не грядут, — шепчет она и вдруг заходится раскатистым, звонким, почти истерическим смехом, закидывая голову. — Я слышу! Его шаги! Он помнит про меня! Он помнит... Из уголка ее глаз по впадинам морщин скатывается одинокая капля черной густой жидкости, похожей на застывшую смолу. Впервые послушникам становится по-настоящему страшно здесь, и хотя старуха все еще связана мощной вязью цепей, они уже не кажутся достаточно надежными, а ее смех, проникает до костей. Когда мигает лампа, страх обретает более физическое воплощение и крепко впивается в плечи, не позволяя даже дышать. Капли пота стекают по их вискам. — Вы слышите? — голос старухи становится робким и переполненным благоговейного восторга. — Вы ведь тоже слышите? О да. Ее вновь сотрясает приступ гомерического хохота, и, взмахнув сальной седой головой, она ударяет по звеньям цепи кончиком рога, высекает искру. За миг или минуту до того, как лампочка вспыхивает особенно ярко и, полыхнув, гаснет, обрывая натяжение вольфрамовой нити. Запах озона наполняет воздух. Щелчок затвора. Оглушающий выстрел, эхом разносящийся под сводами зала. Один из послушников вскрикивает, ощущая набегающую теплоту от места, где прежде сидел его товарищ, но едва ли может услышать свой собственный крик за оглушением от залпа. Пронзительный визг натяжения цепей. Высеченная рогом искра слетает вниз, обнажая гротескное выражение лица, полное искреннего наслаждения. Лица, на котором сглаживаются морщины. И когда искра угасает, на ее месте остаются гореть два алых уголька смеющихся глаз, горящих нечеловеческим огнем. — Смерть благословенна в своей невинности, — мурлычет старуха, смакуя каждое слово. — Смерть благословляет меня жить. Благо дарю я ее воплощению, благо дарю я Темному Стражу, — голос ее обретает силу, окончательно парализуя послушника, кутая в паутину своей молитвы. Вынуждая вслушиваться в каждое новое слово. — Благо дарю я детям его, восстающим там, где жизнь задержалась. Тихие неторопливые шаги по каменным ступеням, ведущим в келью наверху. — Благо дарю я сыну его, — в голос, лишившийся старческой хриплости, вплетаются и другие шепоты, звучащие из окружающей тьмы. — Благо дарю я его дочери. — А монаршая-то кукухой поехала, — раздается насмешливый голос совсем близко. Запах табака проникает в ноздри послушника. — Ты знаешь вообще, сколько ей лет? — возражает ему иной голос из темноты, полный мрачного веселья. Тяжёлый лязг сброшенной цепи вонзается в барабанные перепонки послушника Бохавата самым страшным ночным кошмаром, вызывая в нём тошноту и дрожь. Но взор его прикован к алеющему закату двух огней не прекращающей своего распева старухи. К тому, как поднимаются они, выравниваясь в полный рост. — И дарю я благо, соответствующее моему статусу. Благо спокойствия. Чиркает механическая зажигалка, высвечивая острые скулы и спутанную бороду, заволоченные тьмой глаза, пуховик, мозолистые руки. Тонкую линию дешевой сигареты. И тухнет, оставляя точку подожженного табака, словно зловещий глаз. Запах только что зажжённой сигареты смешивается с запахом крови. — Позволишь? — интересуется второй голос, обращенный неизвестно к кому. Старуха тихо смеется. — Отец твой смотрит, темный жрец. Я воззвала к нему не для того, чтобы он глядел как разочаровавшая его монаршая приносит на его алтарь новую смерть. Я воззвала лишь для того, чтобы он увидел, как достойно ты несешь свою ношу. — Вообще-то, это не его ноша, темнейшая, — язвительно поправляет первый голос. — Я пришел на ваш зов, а не Хэрик. Это мне было поручено учиться у вас. На языке послушника становится сухо, словно он проглотил горсть песка, и жизнь его стремительно покидает тело вместе с уходящей через отчаянно открытые поры влагой. Он чувствует, как холод проникает в его кости. Для монаршей нет никакого секрета в темноте, она соткана ею и прошла через двенадцать смертей, утратив почти всё, что связывало ее с человеческим прошлым. Но с удивлением она оглядывает прежде закурившего бородатого мужчину с винтовкой, что сделал первый выстрел. Истинного жреца Темного Стража. А после переводит взгляд на нескладного высокого юношу, лишенного одной руки ниже локтя. На его смущенный пушок уже почти сформировавшейся щетины. Всматривается в холодные глаза, которым, очевидно, тоже нет никакой помехи в том, чтобы видеть жрецов перед ним. Но нет в нем спокойного шага медвежьей лапы их покровителя. Лишь великая бездна поглощающей морской пучины. Монаршая содрогается от рокота сдерживаемого смеха, но не успевает поймать его на выдохе. Он вырывается из нее с хрипом и клокотанием. — О, неужели великие Стражи Ледяного Моря и Морской Жизни пришли к согласию за годы моего заточения? — Всё так, темнейшая, — юноша коротко кивает головой. — Единая Холмази отправила тебя, своего пастыря, учиться у монаршей Урсола, — уже не скрывая откровенного смеха, она делает вальсовый шаг к нему, подхватывая острый подбородок в свои сухие пальцы. — Знаешь что это значит, мальчик? Угольки алых глаз щурятся, но не от насмешки, а от осознания чего-то, что доступно лишь ее сумасшедшему гению. — Шторма грядут. И ты станешь их всадником. Тонкая ухмылка трогает губы юноши, и он делает шаг вперед. — Мое имя Виктор, — говорит он ровным, спокойным голосом, который, однако, звучит непривычно глубоко для его возраста. — И я не совсем пастырь, темнейшая. Скорее, паромщик. Он делает ещё один шаг, и его тень накрывает послушника Бохавата, сковывая его ещё сильнее, чем цепи старухи. Холод, проникающий сквозь кожу, достигает костей. Жрец моря пристально смотрит на него, и тот, пусть не видит, но ощущает, как замирает сердце, пронзённое ледяной иглой, а кровь стынет в жилах. В груди его разрастается ледяной цветок, сковывая каждый вдох. — И плата за перевозку, — Виктор переводит взгляд на бородатого жреца, в его глазах вспыхивает отблеск одобрения, — давно уже не монеты. Плата — это то, что остается от жизни, когда она покидает тело, последняя капля. И я собираю ее, как волны собирают обломки кораблей, как песок уносит прилив. Зала наполняется звуком ветра, словно ураган проносится через нее. Послушник Бохавата чувствует, как его тело становится легким, почти невесомым. Он видит, как пол под ногами Виктора начинает покрываться рябью, будто поверхность воды, и в этой ряби он видит отражение бесчисленных лиц, кричащих в отчаянии. Его собственное лицо присоединяется к этому хору, и он понимает, что скоро станет одним из них. — И я здесь, чтобы забрать свой груз. Свет от сигареты гаснет, и в темноте остается лишь тихий шелест ветра и отчаянное биение сердца, которое замедляется с каждым мгновением, пока не превратится в еле слышный стук. Он чувствует, как жизнь покидает его, утекая сквозь пальцы. Последняя капля его жизни испаряется в ледяном ветре, и он уходит вместе с ней. Шторм уже здесь, и он не пощадит никого.