звёзды на плечах

на улице начало августа, когда максима переводят в новый участок. лейтенант ковалёв. светает рано, прохладный воздух тянет из приоткрытого окна, ползет по голой коже, забирается под одеяло и согревается теплом тела. бессонница настигла около пяти утра — максим сонно открыл глаза и с полминуты пялился в потолок. в надежде поспать еще пару часов, посмотрел время на экране телефона и облегченно выдохнул, откидываясь обратно на подушку. все же, как бы от усталости не гудела голова, сон ушел бесследно и безвозвратно. оставалось лежать и пялиться в потолок, пока голову изнутри разъедали мысли о новом месте работы. его обещали дать в напарники опытному майору. говорят, он часто получал интересные дела с убийствами. говорят, что он страшно неподкупный и честный. а еще, говорят, с ним молодые напарники не задерживаются — кто сбегает, кого серьезно ранят на первом же деле, а то и совсем убивают. сам этот майор страшно, пугающе везучий, только вот окружающим эта его удача недоступна. максим майора этого видел разок лишь, мельком, как-то раз пересеклись на месте преступления или вроде того. в груди трепетало ребяческое чувство предвкушения. максим вздыхает тяжело и переворачивается со спины на живот, утыкаясь лицом в подушку. нужно убить хоть как-то еще около двух часов. запрещает себе включать телефон, запрещает листать ленты в социальных сетях и запрещает переживать. в голове кашей мысли перемешиваются, сердце из-за этой каши колотится тревожно. ковалёв думает, что у него в груди бурлит еще юношеский максимализм, стыдит себя за неспокойную вертлявость, за ребяческое предвкушение и детский восторг. в голове набатом бьет отцовский голос о том, что это все лишь благодаря ему — главпрокурору. [он никогда так не говорил] [он никогда не помогал] [максим сам просил его не лезть]. каждый день в университете, каждый день на работе в участке ему приходилось доказывать. доказывать себя, что он не просто мальчишка, за которого заплатил отец, не просто безмозглый малец, мечтающий о славе. что он здесь только потому что сам так решил, потому что сам захотел. доказывать, что зубами вырывал себе место в академии, когтями цеплялся за место в полиции, собственными руками пистолет направлял и сам решал телом своим пули ловить. доказывать, что он действует не по чьей-то указке, что не подчиняется флейте дрессировщика. от отца он помощи никогда не принимал. голова гудит. ковалёв садится на кровати, потягивается, пытаясь успокоить хоть тело. ступни голые целует прохладный воздух, залезший через форточку. осенью еще не пахнет, зато холода пробираются уверенным шагом в северную столицу. максим окно закрывает и плечами подергивает. холодно. кутается в одеяло и ладонями по лицу проводит. устал-устал-устал просыпаться в пять утра, пытаться доказать свою ценность, стараться быть лучше. устал. теплый ветер бьет в лицо, когда максим снимает шлем. воздух успел прогреться к восьми утра, мягко обнимал за плечи, будто прощаясь последними толиками тепла. ковалёв стоит пару секунд перед входом, будто мыслями собираясь. смотрит на тяжелые двери и вдыхает глубоко. в участке шумно — вокруг от чего-то все бегают и суетятся. внутри будто другой мир, отдельный от внешнего, замкнутый в собственном непрерывном цикле суматохи, ворчания, бормотания, криков, звона, смеха, шелеста. максим успевает подумать, что кого-то убили прямо здесь, пока он добирался от дома, слишком уж вертелась жизнь в этом участке, по сравнению с тем предыдущим. он направляется к кабинету полковника, стучит кратко и заходит. лейтенант максим ковалёв, перевод. “михаила сергеича сын, значит…” зубы сжимает, подбородок дергает вверх. мужчина за столом неторопливо роется в бумагах и растягивает гласные в словах. “да, все верно, вот здесь…да вы же к волкову в напарники! удачи, молодой человек, удачи” мужчина усмехается, бумаги протягивает, в двух словах объясняет куда идти и отпускает, будто, с миром. будто на смерть вот так сразу. максим, конечно, в коридорах теряется, сворачивает в неправильную сторону, сталкивается с хмурым сотрудником в гражданском — нетрудно догадаться, что это тот самый майор, которого в культ возносил прежде. сейчас от чего-то тошно. когда максим только окончил академию, пришел на службу, тот майор из новостей и статей газетных не вылезал. ему вечно попадались одни психи. ковалёв восхищался красочными историями о доблестном майоре. сейчас же мысль об этих сказках вызывает разве что неприязнь. есть в этом яркое лицемерие — мир слишком уж темный и жестокий в глазах максима, чтобы весело бегать за сумасшедшими и красоваться на первых полосах. лучше уж тихо от пули в засаде, чем вечным героем сказочным. ковалёв в мыслях потерялся и в него врезалась уж больно бойкая сержантка с длиной косой. максим спросил у неё дорогу и она, конечно, указала куда ему идти, однако посмотрела так жалостливо, тоже будто в последний путь. ковалёв хмурился, отказывался верить наивным убеждениям и совпадениям, но, больше всего, отказывался пока умирать. точно не рядом с загадочным волковым, от которого все напарники дохнут, точно мухи. — майор волков, — молодой человек заходит в кабинет, предварительно коротко постучав, — лейтенант ковалёв. ваш новый напарник, — говорит строго, серьезно, от мужчины ловит приподнятую бровь и хищную усмешку. — не думал, что они рискнут снова дать мне напарника, — голос спокойный. говорит тихо, чуть с хрипотцой. от его голоса на долю секунды замирает что-то, меж ребер щемит от этого тембра, но тут же отпускает. мужчина в рабочем кресле выпрямляется, кладет бумаги на стол поверх папок, встает и направляется к лейтенанту, — просто олег, — протягивает руку и смотрит свысока, точно на ребенка малого. — максим, — подбородком вверх дергает, руку пожимает крепко, ловит взглядом ухмылку волкова. хмурится и челюсти сжимает. — садись, сначала бумаги, отчеты, сам знаешь. чуть что смертельное — сразу нас, так что будь готов. максим пионером, конечно, никогда был, но готов быть привык всегда и ко всему. первые сутки спокойные. документ, на нем подпись, на нем печать, его отправить в ровную стопку. за соседним столом так же чеканит печати волков тяжелой рукой. мышцы под черным бадлоном ходят, когда майор разминает плечи. он изредка бросает максиму шуточные фразы, будто тот почти школьник, едва ли рядовой. каждый раз огрызнуться хочется, зло бросить, мол, я не зелень уже давно, хватит со мной как с ребёнком. держит себя в руках. игнорирует. волков улыбается хищно, нарочно ведь выводит. — фамилия у тебя какая-то знакомая, — говорит олег, откидываясь на спинку кресла и закладывая руки за голову, — ковалёв, ковалёв, — максим игнорирует то, как волков проговаривает его фамилию по буквам, будто пробуя каждую из них на вкус. терпко. выговаривает медленно, растягивая слоги, будто вспомнить не может. будто. — михаил сергеевич, — щелкает пальцами, — не родственник тебе? — ухмыляется, видя, как максим челюсти сжимает и глотает напряженно. — я в курсе, что майор полиции не может не знать, что к нему в напарники пришел сын главпрокурора, — ковалёв документ откладывает не глядя и следующий начинает заполнять. олег лишь усмехается. он в максиме видит самонадеянного юнца, который стены каменные выстраивает, а на деле сбежит от него после первого же дела. если переживет его. таких всегда смешно было из себя выводить — уж слишком просто. во второй рабочий день волков за плечо максима из-за стола выдернул, в машину затолкал и включил сирену, на ходу объясняя ковалёву детали. — смотри не попади под пулю, лейтенант, — последнее слово звучит насмешкой и максим готов поспорить, что сам пустил бы волкову в голову пулю, будь у него возможность. старый завод, оказавшийся складом нелегального товара. члены местной банды, самонадеянные, но не очень-то влиятельные и умелые парни. зато настойчивые. олег достает из кобуры пистолет и тянет максима за колонну, в паре метров с обоих сторон тоже в укрытиях еще по человеку из полиции. максим выглядывает едва из-за бетонного укрытия и осматривается. трое. оружия…дохрена. пуля попадает в колонну чуть выше головы максима и старый бетон чуть сыпется. не очень меткие стрелки, но да, настойчивые. — не высовывайся, — бросает олег. ковалёву назло ему хочется с поднятыми руками выйти и под расстрел попасть. — я знаю, что я должен делать, — бросает сердито, выглядывает снова и наскоро стреляет, будто специально выводит. — сиди тихо, — олег почти рычит, за плечо хватая и толкая вниз. будь необходимость, и ботинком бы на грудь наступил. у волкова лицо строгое, сердитое. он продумывает варианты, оглядывается, всматриваясь в углы и тени, смотрит наверх, на уровень выше, где дара громадная в потолке из-за обвала, — твою мать, — голос хрипит, олег снова максима за локоть хватает, на себя тянет и, командуя “пригнись”, толкает в сторону соседней колонны. секундой позже в место, где они только что стояли, ударяются пули. стреляли сверху. волков стреляет тоже. мимо. матерится, шипя, оборачивается на максима, тот снова стреляет в сторону тех троих. звуки выстрелов наполняют пространство. сухая штукатурка крошится и пыль вьется клубами, максим лишь о том думает, что волков, собака, везучий на всякое дерьмо. в венах кровь кипит, а голова легкая, под кожей бурлит адреналин. с губ слетает усмешка, её волков глазами ловит, выдыхает рывком, мол, вот ты какой, мальчишка. олег прекрасно знает это состояние — сам был таким только недавно. был и остается. хлебом не корми водой не пои, дай лишь под пули. чтобы над головой свист и в легких пыль, лишь бы страх подгонял. нужно было идти в военные — поехать в сирию, в ирак. были бы тогда и песчаные бури в голове, и пули в груди. максим смотрит внимательно на ту сторону помещения, бросает взгляд на олега — тот сосредоточен, но на губах знакомая усмешка. он невозможный, совершенно. ковалёв честно не может сложить в голове, как волков может одновременно и улыбаться так хищно, и серьезным таким быть, сосредоточенным. максим выглядывает и снова стреляет трижды, тут же прячась обратно. не успел. плечо раздирает боль, расползается по руке, рукав медленно окрашивается багровым, ковалёв оседает на пол и кусает губы, стараясь не закричать. скорее, пожалуй, от злости. сука. — сильно? сиди, — олег опускается рядом, протягивая руку, которую максим отталкивает. — нормально. доживу. — сжимает зубы и поднимается, прижимая руку к корпусу, чувствуя, как на другое плечо ложится рука олега. — максим, лучше… — все нормально, продолжаем, — перебивает, дергает плечом, сбрасывая руку волкова. — не строй из себя героя, ничерта у тебя не выйдет, — олег снова хмурится, на этот раз сжимая локоть максима и не давая ему отойти, нависает над ним, будто запугать старается. максим начинает закипать. — я не пытаюсь. товарищ, блять, майор, заткнитесь и давайте закончим с этим, — процеживает сквозишь зубы, почти рыча. локтем дергает, из хватки высвобождаясь. проверяет патроны в магазине и больной рукой ставит его на место. шипит. больно, но нужно. не смог бы — не стал бы. но, пока может, значит надо. олег голову поднимает, свысока смотрит. мальчишка не уйдет от него по своей воле, уже тогда это понял. едва заметно кивает и отворачивается. надо закончить. двоих в наручниках по машинам, двоих в черные мешки. одному полицейскому швы и повязку. — если ты решил снова сказать про игру в героя, я клянусь, моя здоровая рука еще в силах разбить тебе нос, — максим поднялся с пола машины скорой помощи и прервал олега, едва открывшего рот, чтобы что-то сказать. попал в точку. — виноват, — олег усмехнулся, — а ты не слишком ли дерзко разговариваешь со своим непосредственным начальством? — волков сложил руки на груди и поднял бровь, снова глядя на ковалёва сверху вниз. смотрит в глаза ровно, уверенный в своей правоте. — прошу прощения, товарищ майор, — паясничает, чуть наклоняя голову в бок, — только, прошу, заживо меня не ешьте, — голос серьезный, в нем ни грамма шутки будто. смотрит холодно, строго. знает себе цену, думает волков, и вправду не такой уж малец. — ты молодец, максим, — говорит без усмешки, с едва заметной улыбкой на губах. “может, мы и сработаемся”