Солнце с Востока

На Востоке самое опасное — только палящее солнце, манящее тебя своим светом, когда сбиваешься с пути,

и являющееся в облике того, чьих глаз уже ничем нельзя вытеснить.

☽☽☽

Вечернее солнце, уставшее за день выжигать пустыню, лишь напоследок коснулось кромки горизонта, когда на пустынной дороге, петляющей меж барханов, остановился чёрный фургон. Знойную тишину на мгновение нарушил скрежет гравия под шинами, а затем снова стало тихо. Внутри фургона, в полумраке, откинувшись на сиденье, сидел омега. Голова его была укутана грубым мешком, от которого пахло пылью и чужим страхом; руки, перекрученные тугой верёвкой, онемели до ломоты в суставах, а по спине и шее, под прилипшей намертво к телу мокрой рубашкой, катились обжигающие капли пота, стекая по позвоночнику ручейками вразрез с пеклом вокруг. Сознание плыло в густом тумане, но резкий звук захлопывающихся дверей нескольких фургонов пронзил эту вату, заставив сердце затрепетать птицей в клетке. Он медленно приходил в себя, сквозь сон пытаясь понять, где находится этот ад, но взгляд упирался в непроглядную ткань, а дышать становилось всё тяжелее. Он не знал, что будет дальше, куда его привезли, но показывать страх нельзя было — иначе придет конец. Дверь с его стороны с лязгом отъехала в сторону, и в тёмную утробу фургона ворвался косой луч умирающего солнца, в котором плясали пылинки. Ещё не успев сообразить, он почувствовал, как чьи-то грубые пальцы впились в его предплечье мёртвой хваткой и рывком выдернули наружу, вывалив, как мешок с картошкой, на проселочную дорогу. Он пошатнулся, но каким-то чудом устоял на ногах, чувствуя под босыми и уже израненными ступнями тепло асфальта, быстро уступающего место колючему песку, который гнал по земле игривый, но уже прохладный вечерний ветер. Пустыня. Он был где-то на окраине, где город сдавался, а бескрайнее море песка только начиналось. — Шевелись, куколка. Не заставляй нас нести тебя на руках, — его тут же грубо схватили за плечи с двух сторон, ударив в уши хриплыми и пропитанными сигаретным дымом голосами. Омега покорно зашагал, подчиняясь толчкам, потому что умирать сейчас, в этом богом забытом месте, ему не хотелось, потому что должен был выжить и запомнить этот отдалённый лай шакалов, специфичный запах полыни и приглушённый смех альф, обсуждавших что-то на ломаном английском с арабским акцентом. Он впитывал это всеми порами, пытаясь собрать карту в голове, пока тёплый ветер ласкал и тут же рвал полы его рубашки, а босые ноги, давно стёртые в кровь, ныли с каждым шагом, оставляя на песке едва заметный алый след. Через несколько десятков шагов они остановились, и он услышал скрип тяжёлой железной двери, затем его втолкнули в прохладное, пахнущее сыростью, цементом и затхлостью помещение. — Стой и не двигайся, — прозвучала команда. Он остановился, услышав щелчок замка и скрежет другой двери. — Заходи. Омега сделал неуверенный шаг в темноту, но тут же получил сильный толчок в спину, заставивший его бежать вперёд, споткнуться и едва не рухнуть лицом на бетонный пол. За спиной раздался грубый и бессердечный смех. — Ноги что ли отнялись, красавец? — бросил ему вслед кто-то. Он застыл посреди комнаты, чувствуя, как стынет кровь в жилах, не зная, куда деть связанные руки или куда повернуть закутанную голову. И в этот момент мешок с его головы сдёрнули, и тусклый свет, едва пробивавшийся через единственное маленькое и зарешеченное окно под потолком, ударил по глазам, заставив зажмуриться. Он медленно открыл глаза и увидел стены из потрескавшегося бетона, пол был усыпан щебнем и сором. А там, чуть в стороне, прижимаясь друг к другу в страхе, сидели связанные и испуганные омеги. Их было больше десяти. Проводив его полным презрения взглядом, альфы вышли, и тяжёлая дверь захлопнулась на ключ. Давящая тишина длилась всего несколько секунд, и омега наконец сорвался с места, кидаясь к двери и ударяя по ней связанными кулаками, пока стуки не превратились в безумную дробь. — Откройте! Выпустите меня! Кто вы такие? — хриплый от жажды и страха голос разнёсся эхом по бетонному подвалу. В ответ дверь резко распахнулась, и перед самым его лицом возникло холодное дуло пистолета, направленное прямо между глаз. В проёме стоял высокий альфа, одетый в чёрную футболку, такого же цвета штаны-карго, а на голове была красная арафатка в белую клетку, прикрывавшая нижнюю часть лица, оставляя на виду лишь пару тёмных и бездонных глаз, в которых не было ни капли человечности. — Заткнись, — низко приказал он. — Ещё одно слово — и оно станет последним, что ты скажешь. Омега отступил на шаг, задержав дыхание в страхе. Альфа резко развернул оружие и со всей силы ударил его прикладом в висок. Тусклый свет и серый бетон поплыли в глазах омеги, растекаясь акварельными пятнами, а затем и вовсе погасли, сменившись мраком. Он рухнул на холодный и грязный пол. А в комнате, куда уже не проникал закатный свет, воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием других пленников, которые были слишком напуганы, чтобы даже пошевелиться или как-то помочь бедняге. И только лёгкий ветер с пустыни шелестел у решётчатого окна, напевая древнюю песню.

☽☽☽

Объединённые Арабские Эмираты. Дубай.

Восемь месяцев назад.

В мраморной уборной было прохладно. Но эта прохлада не могла погасить внутренний жар, что поднимался от самых пят, сжимая горло и заставляя виски ныть от напряжения. Омега стоял перед зеркалом, вцепившись пальцами в холодный край раковины, и смотрел на свое отражение, которое казалось ему сегодня чужим. Черные и волнистые волосы, падающие чуть выше плеч, обрамляли смуглое лицо, а голубые, как чистое небо, пронзительные и вечно печальные на фоне этой смуглой кожи глаза, сейчас смотрели в ответ. Омега глубоко вздохнул, пытаясь прогнать дрожь, что пыталась пробежать по кончикам его пальцев. Не сейчас. Он резко повернул кран и холодная вода сразу хлынула, ударяясь о белый мрамор раковины. Омега наклонился, зачерпнул ладонями воду и прижал ко лбу, вискам и горящим щекам. Холод помог на секунду избавиться от навязчивых мыслей. Он умылся еще раз, чувствуя, как капли стекают по шее под воротник белоснежной рубашки, оставляя ледяные дорожки. Выпрямившись, он снова встретился со своим отражением, но на этот раз он был похож на мокрого котенка. Похлопал себя по щекам, пытаясь вернуть в тело ощущение реальности, а не этого тревожного сна наяву. — Соберись, — тихо прошептал он своему двойнику в зеркале. В этот момент дверь в уборную мягко приоткрылась, и в проеме показалось оживленное лицо. — Наконец-то, Тахир! Я тебя потерял.  Тахир резко и испуганно помотал головой, вытирая лицо бумажным полотенцем. — Мне нужно было пару минут, чтобы успокоиться перед началом. Я… — запнулся, сжимая мокрый комок бумаги в кулаке. — Я так нервничаю, что, кажется, могу расплавиться от одного только взгляда зала. Я боюсь, Наим, — бросил взгляд на отражение и теперь рядом с ним стоял и Наим, как яркое и теплое пятно. Тахир не был один. С ним был Аяд Наим, как всегда, все эти года. Наим был главврачом в новой клинике, что сегодня впервые открывала свои двери, но для Тахира же он был лучшим другом его покойного папы, который после его смерти стал ещё ближе к нему, заняв в его сердце место старшего брата и наставника.  Омега взял чуть дрожащие руки Тахира в свои, ощущая под кожей частый пульс. — Я рядом, — произнёс Наим, улыбнувшись их отражениям в зеркале. — Я всегда рядом с тобой. И потому бояться нечего. Но Тахир не мог поднять взгляд. А невыносимо тяжелая от стыда за свою слабость голова опустилась вниз. — М-может, мне не стоит в-выходить на сцену? Наим отрицательно покачал головой, мягко приподнимая лицо младшего за подбородок и заставляя смотреть на себя. — Ты должен попробовать, Тахир, потому что если отступишь сейчас, то будешь отступать всегда.  Затем Наим отпустил его подбородок, и ладонь переместилась к испуганному сердцу.  — Тебе нужно открыть свое сердце, — тихо сказал, слегка надавливая ладонью, даря нежную улыбку, позволяя сотням цветам распуститься и своим дурманящим запахом страх забрать. — Впусти туда свет, милый и выйди к нему навстречу, чтобы построить свой прекрасный мир.  И хаос внутри Тахира окончательно начал укладываться, глубоко вздыхая, и переплетая пальцы со старшим. Они развернулись к выходу из уборной, и когда сделали первый шаг, в кармане на внутренней стороне пиджака Тахира, зазвонил телефон. Он вздрогнул и остановился на полпути, медленно высвободив руку, и засунул пальцы во внутренний карман, доставая телефон. Экран вспыхнул светом, и его глаза пробежались по имени, которое горело на дисплее: «مصطفى — Мустафа». Тахир сжал губы, чувствуя отвращение, и быстро провел большим пальцем по экрану, отклоняя вызов. Затем, сунул телефон обратно в карман.  — Всё в порядке? — мягко и настороженно спросил Наим, увидев беспокойство младшего. — Кто звонил? — Мустафа, — устало выдохнул Тахир.  — Он тебя даже из Египта достаёт, — произнес Наим и тихо вздохнул.  От этих неожиданных слов, Тахир не смог сдержаться и издал смешок, а потом тихо рассмеялся. И Наим ответил ему тем же.  Напряжение в плечах Тахира чуть ослабло и снова повернулся к двери.  — Пойдём? — обернувшись к Наиму, спросил он, больше не дрожа. Наим кивнул, и они зашагали вместе обратно в зал, чтобы начать строить этот «прекрасный мир».  Дубай пылал золотом заката, когда Тахир поднялся на трибуну. Высокие стеклянные стены нового центра отражали последние лучи солнца и первые огни небоскребов, переливаясь, словно драгоценные камни в оправе из песка и стали. Роскошь здесь шептала, как древние манускрипты.  От волнения сжал листы с речью, оставив на бумаге едва заметные влажные отпечатки. «Не дрожать», — приказал он себе, но голос всё равно сорвался на первом же слове. Все присутствующие резко замолчали и перевели свои взгляды на омегу.  — Медицина… — кашлянул он, облизнув пересохшие губы и начал заново, уже тверже: — Медицина — это не только скальпели и цифры. Это руки, которые ловят чужую боль, прежде чем она успеет упасть. И сегодня мы открываем для вас эти руки, готовые принять этот город.   Тахир нашёл Наима, который стоял в первых рядах у колонны, улыбаясь. Омега невольно потянулся к нему и дрожь во всем его теле исчезла.  Все начали ему аплодировать, когда он закончил свою речь и спустился со сцены. Наим все ещё находился у той колонны, и с гордостью смотрел на своего Тахира, скрестив руки на груди.  — Видишь? — сказал он, кладя ладонь Тахиру на плечо, когда тот подошел. — Ты делаешь успехи. Я всегда знал, что ты будешь стоять здесь. Среди всех этих людей.  — Если бы не ты… — начал младший омега, глубоко вздохнув. — Я бы даже не посмел мечтать об этом. — Мечтать — это единственное, в чём тебе никогда не надо было помогать. Говорить — другое дело. Но и с этим ты справился, — Наим похлопал его по плечу, и Тахир почувствовал робкую радость от того, что он действительно сделал это. Вечер раскатился по залу мягким гулом приличных разговоров. Главный этап был пройден, и теперь Наиму, вдруг необходимо стало познакомить Тахира со своими коллегами.  — Позвольте представить вам Абдаллу Тахира, — спокойно проговорил он, остановившись у очередной группы гостей. — Наш будущий специалист, который сегодня произнес такую прекрасную речь.  Все еще чувствуя внутри легкую дрожь от адреналина, Тахир понял, что может не заикаясь отвечать им. Впрочем, он уже мог говорить с этими людьми, как на равных. А эти важные альфы и омеги в дорогих костюмах и кандурах слушали его, интересуясь и задавая различные вопросы. Кто-то даже делился с ним личным опытом. Им действительно было интересно. Да и сам Тахир им всем очень понравился. Особенно его нрав, характер и то, как он смущался, отводя взгляды, и не смея смотреть альфам прямо в глаза. Наим стоял немного в стороне и был так горд своим мальчиком.  За стеклянными стенами уже наступила ночь, впуская лунный свет в огромный зал. — Мне пора. Отец будет недоволен, если задержусь. И… спасибо за сегодня, — поймав себя на мысли о строгом распорядке отца, Тахир с сожалением вздохнул и обратился к Наиму.  — Я подвезу тебя, если немного подождёшь. Я тоже не задержусь — завтра первый день в новом здании, нужно быть в форме, — Наим повернулся к нему, и тепло улыбнулся, зачесывая его пряди за ухо. Но Тахир достал телефон, на экране которого горело уведомление от друга: «Я уже выехал, буду через пять минут». — Чимин уже подъезжает, я поеду с ним, — сказал он, убирая телефон обратно в карман.  — Тогда ступай, — кивнул Наим. — Отдохни как следует. Выспись. Завтра тебя ждет тяжелый день, — он на прощание крепко обнял омегу и отпустил. Тахир помахал Наиму, и развернувшись в сторону двери, направился к выходу.  Улица встретила Тахира прохладным ночным ветерком, в котором растворялись шум фонтанов и певучий, завораживающий призыв к вечерней молитве, плывший с минарета. Его переполненная впечатлениями душа просила тишины и покоя, ловя странное чувство о том, что Дубай, всегда казался ему ослепительным и холодным городом, но сегодня, он почему-то повернулся к нему теплой гранью, как Наим. Фонари вдоль набережной включились, залив тротуар золотым светом, и он был абсолютно уверен, что ничто не омрачит этот вечер. Пока его взгляд не наткнулся на черный силуэт у подножия лестницы. Улыбка Тахира резко исчезла с лица, застыв на ступеньке, затем медленно спустился вниз. Перед ним, прислонившись к капоту черного Гелендвагена, стоял высокий и накаченный альфа в идеально черном костюме. Темные и бездонные глаза буравили Тахира с такой пронзительной остротой, будто видели все его страхи и слабости. Ровная линия аккуратной бороды лишь подчеркивала жесткий овал лица и острую линию челюсти. Волосы альфы были темными, с приподнятой челкой, падающей чуть налево. Он оттолкнулся от машины и поправил полы пиджака, скользя по Тахиру взглядом.  — Ас-саляму алейкум, — низко сказал альфа.  — Ва-алейкум ас-салям — выдавил сквозь стиснутые зубы Тахир, чувствуя, как в висках начинает нарастать ненавистный стук. Он еле сдерживал себя, чтобы не развернуться и не уйти. — Зачем ты приехал? — Я тоже рад тебя видеть, братик, — игнорируя вопрос, сказал альфа, делая акцент на последнем слове, переплетая свои пальцы с пальцами омеги. Он притянул Тахира ближе, сокращая расстояние между ними, а взгляд впился в его лицо, сверля голубые глаза своего ангела. — Я оставил Египет позади, только чтобы поздравить тебя, а ты отклоняешь мои звонки, — издал смешок. — Но знаешь, увидев тебя сейчас, я понял, что не хочу больше уезжать обратно, — улыбнулся мужчина, кидая свой собственнический взгляд на их скрещенные руки. — Я так скучал по тебе, Тахир. Эти два года без тебя были слишком мучительны для меня, но теперь я здесь, чтобы наверстать упущенное.   — Пожалуйста, Мустафа, хватит, тут люди вокруг, — рывком вырвал свою руку Тахир, отступив на шаг. Он заставил себя поднять взгляд и встретиться с темнотой его глаз. — Не трать наше время, прошу тебя.  Мустафа тихо усмехнулся, заложив руки за спину, и продолжил изучать его. Он не мог оторваться от этих глаз. Два года он держался, не видя его холодные глаза, не чувствуя любимый цветочный запах и не касаясь. За эти два года Тахир так вырос, стал еще красивее, и в нем чувствовалась глубина, которую так хотелось нарушить и заявить на нее права. Они были троюродными братьями. По здешним законам и обычаям это было допустимо. Но Тахира тошнило и ему было невыносимо чуждо даже думать о родственнике в таком ключе. В школьные годы он жил рисованием. Дни и ночи напролет пропадал в своей комнате, рисовал до утра и засыпал прямо с кистью в руке. Его отец был категорически против, говоря, что это глупости и пустая трата времени для омеги. Но Тахир лишь отмахивался, твердя, что только так может отвлечься и дышать.  А потом детство закончилось и ему пришлось поставить рисование на паузу, потому что Йерим — его папа грезил о том, чтобы сын стал врачом и приносил пользу людям. Мечту папы он исполнил. Поступил в медицинский, учится на отлично, проходит практики, вот сегодня произнес речь. Жаль только, что тот, ради кого он когда-то отложил кисти, так и не увидел этого. — Поехали, — холодно бросил Мустафа, кивая в сторону своей машины. — Заодно навещу дядю. Давно не виделись. Сколько бы Тахир не отталкивал Мустафу, и сколько бы он от него не убегал, он знал, что рано или поздно этот омега, со своими грустными голубыми глазами будет его. — Я поеду с Чимином, он уже ждет меня, — ровно проговорил Тахир, разворачиваясь на каблуках, и не дожидаясь ответа, направился к притормозившему у тротуара красному Порше, где за рулем уже сидел Чимин. Омега сел на пассажирское сиденье, резко захлопнув дверь, отсекая все пути. Через опущенное стекло он бросил последний взгляд на альфу.  — Поехали, Чимин — тихо сказал он.  Не сводя глаз с Мустафы, Чимин завел мотор и перед тем, как тронуться с места, опустил стекло со своей стороны, несколько секунд смотрел прямо на альфу. Потом медленно надел солнцезащитные очки, и сорвался с места, оставляя за собой лишь клубы пыли.  Тахир откинул голову на спинку мягкого кожаного сиденья, языком проводя по пересохшим губам. За тонированным стеклом раскинулось ночное дубайское небо, на котором уже зажглись звезды, а между небоскребами висела тонкая луна. Он прикрыл глаза, позволяя усталости и тяжелым мыслям накрыть себя с головой. Образ темных, бездонных глаз Мустафы плыл перед внутренним взором.  — Тэхён, — прервал тишину Чимин. Он редко называл друга настоящим именем. — Я не вижу радости на твоем лице.  — Разве есть для нее повод, Чимин? — медленно открыл глаза Тэхён.  — Зачем он вернулся? — спросил Чимин, ловко водя пальцами по рулю, сфокусировав свой взгляд на дороге.  — Я не знаю, — устало выдохнул Тэхён. — Наверное, совершать свои очередные темные дела, — закатил глаза, и отвернулся к мелькавшему за окном городу. — Не хочу о нем говорить сейчас. После этого, в машине снова стало тихо. Городской пейзаж за окнами постепенно сменялся пальмовыми рощами. По эту сторону не было шума толпы.  Тэхён в эту минуту был похож на щенка, которого выкинули на улицу. Только он не скулил, а думал о чем-то своем.  — Ладно, — после долгой паузы нарушил молчание Чимин, хитро подмигивая, и бросая быстрый взгляд на друга. — Я забронировал столик в одном месте. На двоих, чтобы как следует отпраздновать твою первую практику в новом центре и рабочий день. — Чимин, я… — начал было Тэхён, но его тут же перебили. — Знаю, знаю. У тебя строгий отец, тебя могут не отпустить. Но сегодня я не принимаю отказов. Ты слышишь? Не сегодня, Тэхён.  — Спасибо, но… это всё напрасно. Ты зря тратишь свои деньги. — Ой, не беспокойся об этом, — лукаво улыбнулся Чимин и, не отрывая одну руку от руля, ловко нырнул второй в карман джинсов, доставая оттуда пластиковую банковскую карту и махая ею перед самым носом Тэхёна. — Всё оплачено карточкой Юсуфа. — А дядя… в курсе? — широко раскрыл глаза Тэхён.  — Нет, — беззаботно ответил Чимин, убирая карту обратно. — Ты взял его карту без спроса? — в ужасе пребывал Тэхён и одновременно восхищался наглостью друга.  — Почему сразу «взял»? Я одолжил! — снова закатил глаза Чимин, изображая обиду. — И к тому же, он получит кое-что гораздо лучше взамен. Поверь мне, — и подмигнул другу.  Увидев озадаченное и слегка шокированное лицо друга, Чимин звонко рассмеялся.  В этот момент Порше плавно свернул с главной дороги и подкатил к высоким, искусно кованным ажурным воротам. Они бесшумно разъехались, пропуская машину внутрь. Перед ними открылся огромный особняк, больше похожий на дворец из восточной сказки, который возвышался в центре обширной территории. Стены дома были из светлого камня, а по фасаду тянулись изящные арки и деревянные балконы, скрывающие внутренние покои от чужих взглядов. Машина медленно проехала по идеально гладкой дорожке, объезжая центральный белый фонтан. Порше бесшумно остановился у низкой парадной лестницы, ведущей к дверям.  Тэхён вздохнул, открыл дверь и вышел, громко хлопнув ею за собой. Чимин вылез следом, оперся о приоткрытую дверцу и окликнул уходящего друга: — Эй, Тэхён! Тот обернулся.  — Я надеюсь на тебя, — сказал Чимин. Увидев, что Тэхён не понимает, Чимин поспешил добавить, уже снова улыбаясь: — Заеду за тобой завтра, — помахал он рукой, скользнул обратно за руль и развернулся. Красный Порше медленно скрылся за воротами, которые так же бесшумно закрылись. Чимин появился в его жизни так неожиданно. И изменил всё. Это случилось два года назад. Чимин ввалился в приемное отделение их больницы глубокой ночью, вцепившись в окровавленную салфетку у брови. Тэхён, у которого только начались первые практики с ужасом осознал, что ему придется помочь этому омеге в одиночестве, и помогать в этом ему никто не будет, потому что все, кто в ту смену дежурил, были на сложной операции. Громко стонавшего и явно преувеличивавшего страдания, темноволосого омегу закатили в пустой кабинет. Тэхён подошел к омеге, надевая на дрожащие ручки перчатки. Но едва Тэхён успел подойти, «тяжелораненый» вскочил с кушетки, схватил пачку спиртовых салфеток и стал энергично тереть бровь. Через несколько секунд от «страшной раны» не осталось и следа, лишь едва розоватая полоска на идеально чистой коже. Тэхён застыл с открытым ртом, бессмысленно моргая. — Что это? — выдавил он наконец. — Волшебные салфетки? — схватил одну и принялся разглядывать при свете лампы, как будто в ней была заключена тайна мироздания. — Успокойся, это просто грим, — махнул рукой Чимин и широко улыбнулся, демонстрируя белые зубы. — Просто очень не хотелось на завтрашнюю пару.  — Зачем тогда вообще поступать в университет, если ты собираешься его прогуливать? — выросший в дисциплине, Тэхён искренне не понимал такой логики. — Ну, это же весело! — легко спрыгнул с кушетки Чимин и подошёл вплотную, заглядывая в лицо ошеломлённому практиканту. — Только не говори, что сам никогда не прогуливал. — Нет, — честно ответил Тэхён. — Какая скучная у тебя жизнь… Впрочем, как и этот кабинет, — окинул белые стены оценивающим взглядом омега и снова рассмеялся, увидев, как Тэхён надул щечки. — Шучу я, шучу. Меня зовут Пак Чимин. — протянул руку.  — Абдалла Тахир, — автоматически ответил Тэхён, пожав протянутую ладонь. Разговор затянулся далеко за час. Они болтали обо всем на свете. Тэхён узнал, что Чимин переехал в Дубай всего год назад и живет с дядей — единственным оставшимся родственником, который взял его после трагической гибели родителей в автокатастрофе. И что учиться он терпеть не может, но дядя настаивает и заставляет.  Вопреки всем правилам Тэхён прикрыл его. Заполнил карту, сделал аккуратную, но абсолютно бесполезную перевязку и отпустил с миром. А на следующий день Чимин вернулся с шоколадкой и новостью, что его всё-таки отчислили за бесконечные прогулы. Чимин уехал, и улыбка медленно сошла с лица Тэхёна. Пока друг был рядом, можно было не думать о плохом, можно было прятаться в свете его неугомонной энергии. Он просто рад, что в его жизни есть Чимин. Тот, без кого ее уже невозможно представить. Как маленький, но невероятно упрямый лучик солнца, он умудрялся пробиваться сквозь самые плотные тучи в его мире, согревая и заставляя верить, что не все так беспросветно. В конце концов, именно такой человек и нужен — тот, кто приходит сам, без напоминаний. Входная дверь открылась, впустив Тэхёна в прохладный от кондиционера особняк. Прихожая, больше похожая на холл музея, уходила ввысь на два этажа. Облицованные бежевым мрамором с прожилками золота стены, ловили и мягко рассеивали свет из массивной золотой люстры, свисающей, казалось, с самого неба. Под ногами лежал ковёр большого размера с разными узорами. Тэхён стянул с себя бежевый тренч и повесил на вешалку, затем наклонился, чтобы снять чёрные кожаные лоферы, аккуратно ставя их в ряд у стены рядом с другими парами — и тут его взгляд наткнулся на чужую обувь из чёрной кожи. Из гостиной доносились приглушённые голоса. Омега остановился на пороге, когда по спине пробежал холодный озноб, который мигом сменился волной раздражённого жара. Его это злило до дрожи в кончиках пальцев, и одновременно настораживало предчувствием беды. Заметив молодого господина, слуга почтительно склонился, сложив руки на животе, и тут же устремился в сторону кухни — принести кофе. Тэхён же, сделав глубокий вдох, шагнул в гостиную. В гостиной огромные окна от пола до потолка, открывали вид на задний двор, впуская лунный свет, чтобы он окрасил комнату своим холодом. По центру на низком столе стоял медный поднос с крошечными чашечками для кофе и высокой даллой. На обитых парчой и бархатом бордового и темно-синего цвета диванах, сидели двое альф и один омега. Как только Тахир показался в комнате, все трое подняли на него свои взгляды. И Мустафа прямо в душу смотрел, пытаясь навечно в свои владения забрать.  — Ас-саляму алейкум, — выдохнул Тэхён тише, и не сделал ни шага вперёд, пока отец не даст разрешения сесть.  — Ва-алейкум ас-салям, мой маленький! — тут же, тепло откликнулся дедушка Ахмед, озаряясь искренней улыбкой, которая на мгновение растопила лёд в груди внука. Тэхён в ответ скривил губы в подобие улыбки и склонил голову.  Хусейн, альфа лет пятидесяти, одетый в белоснежную кандуру, рукой указал на диван рядом с дедушкой. — Садись, Тахир. Почему так задержался, мы уже начали волноваться. Мустафа сказал, что вы уже виделись, — отец взял крошечную фарфоровую чашечку, сделав маленький глоток горького кофе, и продолжил, не глядя на сына, — Он первым делом поехал к тебе, и лишь потом — ко мне. Я даже расстроился. Тэхён чуть натянуто улыбнулся и присел на край дивана. Тут же тёплая рука дедушки легла поверх его холодной, а другая ладонь принялась мягко гладить его по спине — старший омега знал до боли, какую безмолвную бурю и тихую борьбу ведёт его внук внутри себя.  — Дядя, нам ли не знать, как омеги любят задерживаться, — произнёс Мустафа, и, бросив взгляд на Тэхёна, ухмыльнулся.  Слуга вернулся, неся на вытянутых руках новый поднос. Он присел на корточки перед низким столиком и бесшумно налил из даллы в пустую чашку тёмной жидкости, от которой тут же потянулся пряный аромат. Рядом, на маленькой серебряной тарелочке, он положил любимые сладости Тэхёна — мабруме. Омега кивнул в знак благодарности, снова растягивая губы в той же натянутой улыбке. Внутри же у него всё полыхало ясным пламенем обиды и унижения, но рядом не было ни единого огнетушителя, чтобы погасить этот пожар, но нежные руки дедушки пытались не дать ему сгореть в этом холодном аду. И снова крутился вопрос в голове: зачем? Зачем Мустафа здесь? Что ему нужно в этом доме, в этой стране, от которой он, Тахир, так отчаянно, хоть и тайно, мечтал избавиться? — Тахир, как прошло открытие центра? — тихо спросил Ахмед, легонько наклонившись к внуку. — Прости, что дедушки не было, я очень хотел поддержать тебя, только не получилось. Сидевший напротив Мустафа, забросил локоть на спинку дивана, и все это время не сводил своих тёмных, как ночь глаз с лица Тахира.  Тэхён поднял глаза, и встретившись на мгновение с откровенно изучающим взглядом Мустафы, быстро опустил взор и положил свою свободную руку поверх дедушкиной, сжимая её.  — Всё хорошо, дедушка, — улыбнулся он, глядя на свои колени. — Открытие прошло прекрасно. Я почти не волновался. Наим мне очень помог. — Тахир, если ты уже закончил, можешь подняться к себе, — Ахмед не успел даже что-то ответить, потому что Хусейн перебил их беседу.  Тэхён дёрнулся, выпуская руку дедушки и мигом поднялся на ноги. Он почтительно склонил голову в сторону отца, не смея встретиться с ним глазами, и, не произнеся больше ни слова, развернулся и зашагал к выходу, спиной чувствуя, как Ахмед проводил его взглядом, полным боли, а Мустафа, наверное, снова ухмыльнулся. И так — каждый раз. Отец никогда не интересовался его учебой, никогда не спрашивал, как прошёл день, что он чувствует. Хусейн изначально был против того, чтобы омега, да ещё и его сын, получал высшее образование, видя в этом пустую прихоть и угрозу семейному порядку. Он сдался лишь тогда, когда его собственный папа, Ахмед, настоял, напомнив о мечте покойного Йерима, видеть сына врачом. И с тех пор Хусейн вычеркнул эту часть жизни сына из реальности, не интересуясь ею, но за каждым шагом Тэхёна вне этих стен, тщательно следил.  Тэхён боялся гнева отца, потому был идеальным и послушным сыном. И эта мгновенная реакция Хусейна на имя Наима, не удивляла Тэхёна. Он давно заметил ненависть, что тлела в отце при любом упоминании старшего друга, но причина её навсегда оставалась для него запертой в стальном сейфе отцовской души, одной из многих страшных и неразгаданных тайн этого дома.  Прежде чем подняться в свою комнату, Тэхён свернул в сторону кухни, где у плиты, спиной к двери, стоял бета, раскатывая тесто на завтра. — Мир тебе, Дауд, — тихо сказал Тэхён, останавливаясь на пороге. Дауд вздрогнул от погружённости в дело, и обернулся, тут же озаряясь мягкой и доброй улыбкой. — Маленький принц, — произнёс он с любовью. — И тебе мир. Тэхён искренне улыбнулся. Дауд давно служил семье шейха, и назвать его просто слугой уже нельзя было. Они вместе с дедушкой Ахмедом подобрали осколки детства Тэхёна после той страшной потери папы, пока отец строил свою империю. — Как поживаешь, Дауд? — спросил Тэхён, присаживаясь на простой деревянный стульчик у края стола и следя, как ловкие руки беты раскатывают тесто. — Всё хорошо, Тахир, — отозвался Дауд, теплым взглядом скользя по лицу омеги. — А у тебя? Как прошёл твой великий день? — Хвала Всевышнему, всё прошло прекрасно, — выдохнул Тэхён с гордостью.  — Очень рад это слышать, — закивал бета, но в этот момент из гостиной донёсся грубый и самоуверенный смех альф.  Дауд бросил осторожный взгляд в сторону двери, а потом перевёл глаза на Тэхёна, и увидел, как тот мгновенно помрачнел.  — Всё будет хорошо, дитя моё, — прошептал Дауд тихо.  Все в этом доме знали про Мустафу и про решимость шейха Хусейна выдать сына замуж за племянника.  — Я приготовлю тебе чего-нибудь особенного, чтобы отметить этот день, — добавил Дауд уже громче. — Чего-нибудь сладкого, как ты любишь. — Спасибо, Дауд, — снова натянул улыбку Тэхён и, кивнув, поднялся. — Я… пойду к себе. Омега зашёл в комнату, распахнул окно и глубоко вздохнул ночной воздух. Этого хватило, чтобы немного успокоить трепетавшее сердце. Затем он повернулся к шкафу, достал широкие белоснежные штаны из льна и бежевую рубашку из такой же ткани, и быстро переодевшись, зашагал в сторону ванной, чтобы отнести снятую одежду и принять душ. — Дядя, если позволите, я немного осмотрюсь, — изобразив лёгкую скуку, Мустафа поднялся с дивана. — Давно не был здесь, детали начинают стираться. Он вышел из зала, оставив Ахмеда и Хусейна наедине. Какая-то тревога мелькнула в глазах дедушки, и он попытался встать, чтобы пойти за Мустафой, но Хусейн слегка поднял ладонь, приказывая папе оставаться на месте, и Ахмед медленно опустился обратно, беспомощно сжав руки на коленях. Мустафа целенаправленно прошел несколько дверей по длинному коридору. Расположение комнат могло и стереться из памяти, но дорогу к спальне Тэхёна альфа помнил хорошо. Он помнил всё, что было связано с этим омегой.  Мустафа остановился у двери и вошёл внутрь. Комната была пуста, залита светом луны, сквозящим сквозь окна. Но из-за полуприкрытой двери ванной доносилось шипение воды — значит, Тахир был там. Альфа усмехнулся про себя и прошёл дальше, опускаясь на край аккуратно застеленной кровати, с любопытством оглядываясь.  Много чего в этой комнате изменилось. Исчезли плюшевые игрушки, когда-то теснившиеся на подушках; стены теперь были сдержанных, пастельных цветов, раньше они были выкрашены в зеленый. Но неизменным оставалась его любовь к рисованию. У окна стояли банки и тюбики с красками, валялись кисти с засохшими кончиками, а на стене висели картины: море, бьющееся о скалы, чей-то портрет, написанный с такой нежностью, что Мустафа почувствовал внезапную ревность в груди. Альфа медленно подошёл ближе, изучая их.  В этот момент дверь ванной открылась, и Тэхён вышел, полотенцем вытирая влажные пряди волос. Увидев альфу, он испуганно вздрогнул, но тут же разгорелся от злости.  — Тебя не учили стучаться? — вырвалось у него резко прежде, чем успел подумать о своих словах.  — Если бы я постучал, ты бы всё равно не услышал из-за шума воды, — спокойно сказал Мустафа, неспешно разворачиваясь к нему, и делая шаг навстречу. — Я просто заглянул, чтобы ещё немного посмотреть на тебя, прежде чем уехать. — Выйди, пожалуйста, — прошептал Тэхён, глотая комочек страха.  — Заставь, — усмехнулся альфа.  — Убирайся! — выкрикнул Тэхён, не сдерживая своей злости. Этого хватило Мустафе, чтобы ярость в нем проснулась. Он резко приблизился к омеге и грубо впился в хрупкое запястье рукой, сжимая кости, делая больно. Тэхён дёрнулся, пытаясь вырваться, но Мустафа лишь сильнее сжал руку, заставляя его болезненно вскрикнуть. — Ты кому тут свой характер показываешь? — прошипел Мустафа, яростью искажая лицо. — Я только вернулся, а мне уже надоели твои выходки. Прекрати, пока не поздно. Тэхён покорно опустил голову, чувствуя, как всё его тело дрожит под этим унизительным взглядом. Бездонные глаза Мустафы медленно скользнули с трепещущих ресниц омеги к воротнику рубашки обнажившему острые ключицы. Свободная рука альфы поднялась, и большим пальцем прошёлся по его щеке, подхватывая подбородок, заставляя поднять голову, и скользнул по дрожащим губам. Тэхён слабо попытался отстраниться, но Мустафа тут же обвил его талию, притягивая вплотную к себе. Руки Тэхёна резко упёрлись в твёрдую грудь альфы, впиваясь в ткань его рубашки. — Мустафа… — выдохнул он с тихой мольбой.  Но альфа не хотел слышать, наклоняясь и горячим дыханием касаясь виска Тэхёна. Затем нежно провёл кончиком носа по его коже, спускаясь по щеке, пока не упёрся в шею. Тэхён снова попытался вырваться, слабо толкаясь, но альфа был в разы сильнее. Омеге было страшно и противно от этих прикосновений и запаха альфы.  — Остановись, пожалуйста… — судорожно дернулся Тэхён, когда Мустафа губами приник к шее поцелуем. — Кто-то может зайти… — отчаянно пытаясь достучаться до разума альфы. — Никто не помешает мне быть с моим женихом, — глухо прошептал Мустафа прямо в его кожу, своим голосом передавая всю свою одержимость. — Я так скучал по тебе и этому твоему цветочному запаху. И снова принялся целовать его шею, оставляя мокрые следы, пока Тэхён, захлёбываясь паникой, просил остановиться и слабо толкал его в грудь. А когда губы Мустафы поползли к его губам, собрав все свои силы, Тэхён толкнул альфу в грудь. Мустафа отшатнулся на пару шагов, и Тэхён, наконец, смог отступить в самый дальний угол комнаты, прижавшись спиной к прохладной стене, кусая губу до боли, чтобы не заплакать перед ним. Мустафа несколько секунд смотрел на него, будто кто-то ударил по голове, и он очнулся. — Прости… прости меня, Тахир, — смягчил свое лицо альфа, проводя по ней рукой. — Не знаю, что на меня нашло. Я… я просто потерял голову от радости, что вижу тебя. — тяжело вздохнул и опустился на край кровати, похлопывая рядом. — Садись. Давай поговорим спокойно. Тэхён медленно провёл рукой по шее, стирая следы поцелуев альфы и сделал неуверенный шаг вперёд. Омега чувствовал себя запертой птицей в клетке, где каждое утро, просыпаясь, надеялся, что двери растворятся перед ним, и он сможет, наконец, бежать обратно в детство, где за него никто не решал.  — Иди ко мне, — повторил Мустафа мягче, и протянув руку, взял Тэхёна за запястье, сажая рядом. Затем взял его холодную ладонь в свои, поднёс к губам и нежно поцеловал тыльную сторону, снова вызвав у Тэхёна противные мурашки.  Омега опустил глаза, уставившись на их сплетённые руки и сил, чтобы сопротивляться этому театру у него не было. Мустафе нравилась эта робость и покорность омеги. Он хотел увезти его далеко-далеко, где ни один другой альфа не посмеет даже взглянуть в его сторону, и все будут трепетать перед фактом, что эта красивая и чистая душа принадлежит только ему. Альфа достал из внутреннего кармана своего пиджака небольшую бархатную коробку тёмно-синего цвета и открыл её. На чёрном бархате лежало тонкое колье из белого золота, а в её центре сверкал холодно-голубоватый бриллиант, идеально повторяющий оттенок глаз Тахира. — Зачем это? — прошептал омега, заворожённо уставившись на это чудовищно красивое и пугающее украшение.  — Просто хотел порадовать своего омегу, — ответил Мустафа. — Его сделали в Каире, специально под цвет твоих глаз. Тэхён молча опустил глаза, чувствуя, как подарок жжёт его сознание. Мустафа встал и обошёл его сзади, пальцами скользя по его шее, застегнул колье. Оно идеально легло, холодно касаясь кожи у ключицы, будто всегда находилось там. Тэхён медленно поднялся и подошёл к большому зеркалу в белой раме и посмотрел на своё отражение. В ответ на него смотрели испуганные глаза на бледном лице, а на шее сияло украшение. Он понимал, что никогда не сможет сиять так же ярко, как этот камень. Жаль только, что даже самый яркий бриллиант, однажды может тоже погаснуть.  — Нравится? — Мустафа встал сзади, положив руки ему на плечи. — Оно… прекрасное, — кивнул Тэхён, преодолевая ком в горле. — Спасибо, — медленно повернулся, чтобы встретиться с ним лицом к лицу, и поднял голубые глаза к чёрным, бездонным глазам альфы. — Рад, что тебе понравилось, — Мустафа улыбнулся и снова провёл тыльной стороной ладони по его щеке. Они ещё немного так простояли, пока резкий звонок мобильного телефона альфы не разорвал тишину.  Отстранившись от омеги, Мустафа достал телефон из кармана, бросив быстрый взгляд в тёмное окно, ответил на звонок.  — Да? Хорошо. Буду через пятнадцать минут, — убрал трубку и повернулся к Тэхёну. — Тахир, я бы остался ещё немного, но срочно нужно ехать… дела в компании. — Тэхён лишь молча кивнул, не в силах что-то сказать. — Как-нибудь сходим куда-нибудь вдвоём, — пообещал Мустафа, и, наклонившись, оставил короткий поцелуй на его щеке. Затем развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Как только альфа вышел, Тэхён закрыл дверь на ключ и медленно сполз по двери на пол. И только потом позволил себе заплакать. Судорожно впился рукой в холодный металл колье на шее, бриллиант давил на ключицу, превращаясь в метку собственности от альфы.  Боль от будущего, которое за него уже решили, разрывала душу изнутри. В глазах Мустафы стояло вечное обладание. А любви в них никогда не было.  Он прикусил губу до крови, пытаясь заглушить рыдания, которые рвались наружу. Он не должен показывать слабость, но слёзы безостановочно текли по лицу, падая на колени, и оставляя тёмные пятна на белых брюках.  Тэхён резко застыл, услышав за дверью чьи-то шаги. Никто не должен увидеть его вот таким раздавленным и плачущим… Но шаги, прошли мимо и затихли вдалеке. Омега медленно поднялся с пола и подошёл к распахнутому окну. Ночь снаружи была тихой и бесконечно глубокой, усеянной миллионами холодных и равнодушных звёзд — будто ничего не случилось. Он сжал подоконник, и вдруг, острое желание распахнуть створки ещё шире и шагнуть вперёд, пронзило его. Нет, он же не трус. Он этого не сделает.  Резко вытерев лицо рукавом рубашки, сбросил с себя это холодное колье и, швырнув его на покрывало, подошёл к заваленному эскизами и листами бумаги столу. Взял карандаш дрожащей рукой и твёрдо упёр его в бумагу, проводя первую линию, потом вторую и третью. Если нельзя убежать — надо бороться. А если не получится… Он бросил взгляд на колье, брошенное на кровать и сжал губы.  — Если не получится сбежать, — прошептал он решительно. — То я сломаю эти оковы своими руками. 

☽☽☽

Гелендваген подкатил к массивному фасаду здания и тяжелые ворота разъехались, впуская машину во двор. Автомобиль замер в луче прожектора, и дверца открылась, а из нее вышел альфа, и твердо зашагал по жесткому гравию в сторону главного входа.  Внутри здания было тихо. Мужчина прошёл через пустой холл, вызвав сразу лифт одним нажатием, и поднявшись на нужный этаж, вышел в пустой коридор и без колебаний направился к двойным дверям в конце. Он без стука толкнул дверь плечом, и вошел в кабинет.  Трое альф, стоявшие посреди кабинета, застыли, обрывая свои разговоры, и не веря своим глазам, что он вернулся.  Мустафа коротко кивнул им и прошел мимо, разваливаясь в массивном кожаном кресле за пустым столом. Он откинулся на спинку, раскинув руки на подлокотниках.  — Ну что, — спокойно начал он, закинув одну ногу на другую. — Продолжайте. Мне даже интересно стало — о чем тут можно говорить в моем кабинете в мое отсутствие? Очень забавно наблюдать со стороны. — Мустафа, мы только и ждали твоего возвращения, — сказал один из альф, делая один шаг к нему.  — Правда? — усмехнулся Мустафа. — Как трогательно. Прямо слезы наворачиваются, — но следующую секунду, его лицо мгновенно окаменело, и резко поднялся с кресла. — А теперь — валите отсюда, пока я не передумал и не решил выкинуть вас через это окно. Все, что вы тут вытворяли без меня, мы обсудим потом. Он подошел к главному столу, где сидел пожилой альфа и наклонился, сближаясь с ним. — А с вашим главарем мы еще поговорим, — прошипел он, — И о тех моих акциях, что он так любезно продал.  Трое немедленно бросились к выходу, и дверь захлопнулась, оставив Мустафу одного. Альфа выпрямился, обошел стол и опустился в кресло. Внутри него кипела ярость, готовая вырваться наружу и испепелить все на своем пути. Он доверился не тем людям. Но теперь он вернулся и разберется со всеми, кто посмел перейти ему дорогу.  С тех пор, как он уехал в Египет из-за работы, прошло два года. Уже два года, как его компания давала трещины и медленно катилась ко дну.  — Соедини меня с Аббой, — набрав номер внутреннего секретаря, проговорил он, когда на том проводе сразу ответили. — Немедленно! Всю информацию об акциях и предательстве передал ему Исмаил Сари — его правая рука и единственный, кому он доверял часть своих дел. Лучший друг, который следил за всем здесь, пока Мустафа был в отъезде. Теперь оставалось только дожать предателя-исполнительного директора и восстановить порядок, как он и умел. — Слушаю, — на звонок наконец ответили.  — Салам, Абба, — развернулся на кресле к окну Мустафа. — Узнаешь меня? На другом конце на секунду воцарилась тишина, а затем раздался короткий и сухой смешок. — Разве тебя забудешь, Мустафа? Как я могу племянника самого шейха Хусейна забыть? — Я и не дам тебе забыть, — проговорил Мустафа сквозь стиснутые зубы, и если этот разговор продлится еще минуту, он взорвется. — Вот что, сученыш, завтра встречаемся в кафе у офиса, — замолчал на секунду, делая глубокий вдох. — Если вдруг решишь не прийти или сбежать из города, мои люди тебя найдут. И тогда разбираться с тобой будут они.  Не дав Аббе сказать что-либо, Мустафа сбросил звонок, все еще продолжая смотреть в окно, на свои «владения». Да, он вернулся, и теперь все вернется на круги своя. 

☽☽☽

Южная Корея, Сеул.

Сквозь полуприкрытые шторы, пробивался прохладный предрассветный ветерок, пробегая мурашками по разгорячённым, влажным от пота телам, создавая контраст ледяного воздуха и жара, исходящего от их кожи, покрытой испариной. Они уже не замечали ни колючих порывов ветра, ни липкого пота, увлечённые куда более приятным занятием. На полу в беспорядке валялась одежда и подушки, а смятое одеяло, лишь мешающее движениям, вскоре полетело следом, задевая пустую бутылку текилы. Затенённая прядь чёрных волос, прилипших ко лбу падала на глаза альфы, сжимавшего узкие бёдра омеги до белизны в суставах, оставляя на белоснежной и фарфоровой коже красные следы своих пальцев, входя в него снова и снова, ускоряя ритм, делая толчки резче, глубже и безжалостнее, будто пытаясь вычерпать его до дна. Омега низко стонал, впиваясь ногтями в мускулистые, перетянутые жилами и набитые татуировками предплечья партнёра, запрокидывая голову на скомканные простыни и выгибаясь навстречу красивой дугой, пытаясь принять его целиком и раствориться в этом грубом единении.  Они и сами не помнили, какой это по счёту раз за эту долгую ночь, но каждый раз был подобен первому, каждый сносил крышу, заставляя забыть имена и лица, оставляя лишь эту ломоту в мышцах, хриплое дыхание и тёмный огонь где-то внизу живота. — Ч-Чонгук… — сорвался с запекшихся и чуть распухших губ омеги прерывистый шёпот. — Я не могу… больше… Чонгук лишь резко ускорился, одной рукой приподнимая его за бедро выше, меняя угол, а другой скользя вдоль его твёрдого и влажного члена, синхронизируя движения. Омега забился в конвульсиях, закатывая глаза от удовольствия и громким криком выгнулся дугой, разливаясь липким теплом между их тел, пачкая кожу альфы. — Молодец, малыш, — низко усмехнулся Чонгук сквозь собственное тяжёлое дыхание. — А теперь помоги и мне. Он снова глубоко вошёл, заглушая следующий стон грубым поцелуем, в котором не было ни секунды нежности. Жадность передавал этот поцелуй. Чонгук сразу сорвался в бешеный ритм, подложив под спину омеги первую попавшуюся подушку, подхваченную с пола. Он, не сдерживаясь и не щадя, гнал себя к краю, пока наконец не добрался до предела. Напоследок, еще раз глубоко толкнувшись, выдохнул, выходя из расслабленного, безвольного тела, и, сняв презерватив, бросил его куда-то в темноту. Чонгук рухнул на спину рядом с омегой, тяжело дыша и провёл тыльной стороной ладони по влажному лбу, облизывая пересохшие губы. Тот, уже в полусне подвинулся ближе, пристраивая голову на его плече, и веки мигом потяжелели. Альфа потянулся к пачке сигарет с зажигалкой на тумбочке и закурил, выпуская едкий дым в потолок, где он медленно расплывался, растворяясь в полумраке. Омега слабо кашлянул, прижимаясь щекой к его коже, напоминая о себе.  — Надеюсь, ты не забыл, о чём я тебя просил? — сквозь дым пробормотал Чонгук, стряхивая пепел мимо хрустальной пепельницы прямо на паркет.  Омега лишь помычал в ответ, надеясь, что Чон передумает, и ему можно будет остаться на еще одну ночь. Докурив сигарету, Чонгук раздавил окурок в пепельнице и встал, натягивая чёрные штаны, низко сидящие на бёдрах, и вышел на холодный балкон. Начало августа уже дышало осенью — по вечерам и ранним утрам воздух становился колючим, пробирающим до дрожи в голых плечах. Далеко за полночь, город внизу затих, превратившись в море тусклых огней и чёрных каньонов улиц, но ему никогда не спалось в то время, когда адреналин отступал, оставляя после себя пустоту, которую нечем было заполнить, кроме как ещё одной сигаретой и созерцанием спящего Сеула.  Облокотившись на холодный парапет, он посмотрел через стеклянную дверь на спящего омегу: лицо его в полутьме было детское, а губы чуть тронуты полуулыбкой. Наверное, ему снится хороший сон, — подумал Чонгук без зависти, с привычным презрением к этой простоте. Ночь завораживала его именно этой иллюзией свободы. Весь мир затихал, улицы пустели, оставались только одинокие огни фонарей да редкие, случайные отсветы в чужих окнах, словно сигналы таких же, как он, не спящих душ. В эти часы мир словно замирал, отдавая ему бразды правления над собственной маленькой вселенной пентхауса, и лишь тогда альфа чувствовал себя по-настоящему свободным, будто время останавливалось, оставляя его наедине с тишиной. 

☽☽☽

Дверь резко распахнулась, впуская в пропитанную табаком, сексом и смешанными природными запахами комнату немолодого, одетого в тёмно-серый костюм альфу. Он уверенно шагнул к огромному окну, одним движением раздвинул шторы, и ослепительный солнечный свет ворвался в комнату, ударив прямо в лица спящим альфе и омеге, выжигая сон и выставляя напоказ всю неприглядную реальность ночного пиршества. Те морщились, по-детски прикрывая глаза руками, отворачиваясь в подушки. Омега вздрогнул, резко садясь на кровати, спутанные волосы падали на испуганное лицо, и втянул голову в плечи, кутаясь в клочок одеяла. Его растерянный и затуманенный страхом взгляд уперся в незнакомца, бесцеремонно вторгшегося в их уединение, и в этом взгляде читался ужас перед силой, которую тот излучал просто своим присутствием. Мужчина холодно обернулся, скользнув по омеге с безразличием и подошёл к альфе, едва ли не сорвал с него одеяло, обнажив подтянутое тело. Спящий лишь недовольно нахмурился и лениво потянулся к покрывалу, пытаясь снова укрыться. — Вставай! — рыкнул старший, грубо толкнул альфу в плечо и окончательно забрал одеяло, швыряя его на пол. — Что за… — Чонгук наконец открыл глаза, затуманенный и мутный от недосыпа и остатков алкоголя в крови взгляд мгновенно прояснился, становясь ясным, когда разум сложил картину мужчины, нависшего над ним с непроницаемым взглядом. — Отец?! — осознание ударило в голову, вышибая остатки сна. — Что ты здесь делаешь? — Это я должен спрашивать! — негромко, но все так же строго проговорил Чон Джихун. — Почему ты не в компании в такое время? Почему телефон отключён? Ты хотя бы представляешь, что там творится, пока ты тут… предаёшься утехам? Альфа бросил уничтожающий взгляд на перепуганного омегу, сжал челюсть, что желваки выступили, и снова обратился к сыну, будто того грязного и дрожащего комка под одеялом и не существовало. — Жду в гостиной. У тебя пять минут, чтобы прийти в человеческий вид, — бросив это, старший Чон развернулся и вышел, хлопнув дверью. — Блять… — альфа сорвался с кровати, голова кружилась, но адреналин гнал кровь быстрее, прочищая сознание, и, сделав шаг, внезапно вспомнил про ночного гостя и свидетеля этого унижения. — Ты ещё здесь?! — брови его резко сошлись, образуя гневную складку, взгляд полыхал яростью. — Я вроде бы ясно сказал — к утру тебя не должно быть. Ты что, слов не понимаешь? — Чонгук, пожалуйста… — омега приподнялся на коленях и своими влажными и умоляющими глазами, полных наивной надежды, посмотрел на него. — Дай мне остаться, хотя бы до вечера. Я… не буду мешать. — Проваливай! — Чонгук схватил его вещи и швырнул прямо в него, с силой, заставляя омегу упасть на кровати с тихим всхлипом. — Если через пять минут ты ещё будешь здесь — пеняй на себя. Я не буду повторять.  Он развернулся и исчез в ванной, хлопнув дверью, оставляя омегу в одиночестве среди разгрома, под беспощадным утренним солнцем. Чонгук терпеть не мог таких назойливых и прилипчивых омег, а именно такие ему постоянно попадались. Секс? Да, с удовольствием, он был отличным способом потратить энергию и забыться. Минутную иллюзию близости? Пожалуйста. Обязательства? Никогда. Он всегда чётко давал понять с самого начала, что это только на одну ночь. Но утром их всё равно приходилось выгонять, и это раздражало больше всего, потому что напоминало сентиментальность, которую он презирал. Приведя себя в порядок под ледяным душем, альфа натянул чёрную футболку и такие же штаны и зашёл в огромную гостиную в стиле хай-тек, где всё блестело и говорило о деньгах, но чувства дома здесь не было никакого. Отец сидел в кожаном кресле и ждал, готовый вершить суд. Чонгук сел напротив, на низкий диван, закинув одну ногу на другую, запрокинув голову на спинку, бросая прямой и вызывающий взгляд через всю комнату. Но это не тронуло отца, лишь желваки заиграли на скулах, выдавая ярость.  Характерами они были под стать друг другу — оба жесткие и расчётливые, говорившие редко, но метко, умевшие ранить словом куда сильнее, чем действием. — Я слушаю, — сказал Чон Джихун, сжав пальцы в замок на колене, расслабившись. — Чем ты занимался всё это время в моё отсутствие? Помимо очевидного, — кивнул он в сторону спальни. — Судя по картине, которую я застал, и отчётам, лежащим у меня на столе, весьма интересно и продуктивно. — Раз видишь — зачем спрашиваешь? — небрежно хмыкнул младший, отводя взгляд к окну. — Полюбовался? Можешь идти. — Я не понимаю, — отец медленно встал, не спуская глаз с сына, и обойдя кресло, оперся на спинку, нависая над ним. — Я вложил в эту компанию всю жизнь, здоровье и репутацию. Я посадил тебя в это гребанное кресло генерального директора не для того, чтобы ты просиживал штаны, а чтобы ты рос, учился и брал ответственность! И как ты отплатил мне? Бесконечными пьянками, ночными оргиями и полным безразличием к тому, что ценно для меня? — Я не просил тебя об этом! — Чонгук, не сумев больше сидеть под этим взглядом, вскочил, с такой же яростью смотря на отца. — Ты хоть раз спросил, чего хочу я?! Чего я жду от этой жизни? Ты сам решил, что так будет лучше.  Отец был единственным существом во всей вселенной, кого Чонгук по-настоящему боялся. В физической силе они были равны. Боязнь была в непререкаемой власти, что исходила от старшего Чона, что своей стальной волей сгибала мир под себя.  Джихун владел авиакомпаниями в Корее и Дубае. Старшему и ответственному сыну — Чон Хосоку, настоящему наследнику и продолжению себя, он доверил филиал в Эмиратах. А Чонгук был избалованным щенком, живущий в тени брата, чьи самые смелые амбиции ограничивались очередной покупкой или новой постельной победой. Деньги капали на счет, этого было достаточно. Работа — скукота, рутина и пыльные бумаги. Он ещё не наигрался, не нагулялся и не пописал на все правила отца. — Вот как будет, Чонгук, — Джихун взял пиджак, висевший на спинке кресла, и стал надевать его, поправляя воротник. — Завтра вечером я улетаю обратно в Дубай. У нас важная встреча должна состояться с важными людьми и новые контракты. Ты летишь со мной. Собери самые необходимые вещи. Всё остальное купим на месте. Чонгук знал, что это рано или поздно произойдет, но нет, это должно было случиться не так. Не именно сейчас. Ведь остались ещё незаконченные дела, о которых отец и не догадывался. — Я не могу, — Чонгук за два шага сократил расстояние между ними, и покачал головой. — Я не могу сейчас уехать. Мне нужно быть здесь, в компании. Здесь… есть дела, — но если уж начал эту игру, то надо было завершить.  — Ах да? — усмехнулся отец. — А где ты был все эти месяцы, когда эти «дела» вершились? Поверь, без твоего вдохновляющего присутствия там отлично справляются. Вернее, пытаются разгрести то, что ты натворил своим бездействием. Он пошел к выходу, бросая на прощание через плечо, не оборачиваясь: — Ты поедешь к брату. Будешь работать и учиться тому, что значит нести ответственность. Я вернусь, разберусь с делами здесь, а потом приеду и проверю твой прогресс. Это окончательное решение. Обсуждению не подлежит. Дверь закрылась, Чонгук остался один, сжимая кулаки. В ушах стоял звон, а в груди стояла злость. Отец знал, что сын не сдастся просто так, что у того железная воля и упрямство на десятерых. Но он также знал, как им манипулировать. В чём-то они были слишком похожи: оба не умели просить и предпочитали брать или ломать. Чонгук с детства был тем избалованным мальчишкой, которому всё разрешалось, которого баловали и папа, и отец, пока не стало ясно, что из него растёт не наследник, а баловень судьбы. Которого никогда не наказывали, в чём и была ошибка.  Хосок и Чонгук действительно были двумя противоположностями. Даже не верилось порой, что они выросли под одной крышей, от одних родителей. Между ними было всего два года разницы, но Хосок всегда казался старше на десять лет. Он был невероятно рассудительным и с детства знал цену деньгам и власти. А Чонгук? Он привык брать всё готовое, требовал внимания и жил на широкую ногу, не задумываясь о завтрашнем дне, потому что завтра, как ему казалось, будет таким же бесконечным и щедрым, как и сегодня. Он искренне считал, что мир должен ему — просто за то, что он существует. Но отец только что, жёстко и беспощадно, напомнил старую и банальную истину: ничто не даётся просто так. И за каждую ночь наслаждения, за каждую потраченную впустую минуту рано или поздно придется платить. Счет только что выставили. 

☽☽☽

Двери кабинета генерального директора распахнулись, и в проеме возник Чонгук, одетый в тонкую черную водолазку и такие же темные брюки. Своим острым и испепеляющим взглядом проходясь по комнате, выжигая всё на своем пути, вошел он, пока не остановился напротив того, кто сегодня стал источником его бешенства. Во главе стола, за которым обычно восседал он сам, расположился омега, лет двадцати четырех. Он расслабленно сидел в кресле, закинув одну ногу на другую, и в очередной раз пытался понять, чем на этот раз недоволен его «босс». Сидевшие вокруг альфы — менеджеры, советники и замы — растерянно застыли, прервавшись, как только генеральный директор зашел в кабинет.  Чонгук медленно провел темным взглядом по собравшимся, а затем резким жестом указал на выход. Альфы переглянулись, не решаясь двинуться с места, их взоры в нерешительности метнулись к омеге, будто ища разрешения. Омега лишь едва заметно кивнул, не меняя выражения своего бесстрастного лица. Мужчины поспешно поднялись, стараясь не смотреть в глаза бушующему альфе, и буквально выплеснулись из кабинета, оставив за собой лишь приглушенные шаги. Когда дверь захлопнулась, в комнате остались только пылающий, как расплавленный металл, альфа и холодный, как айсберг в полярной ночи, омега. — Мило, — наконец отозвался омега, лениво откидывая голову на спинку кресла и смотря на Чонгука. — Решил проверить прочность наших дверей? Или ты так оповещаешь о своем визите. Тебе не кажется, что дресс-код для такого события должен быть немного другим? — Кончай валять дурака, Ким Сокджин, — рыкнул Чонгук, не сдвигаясь с места, сведя брови в гневной складке над переносицей. Еще чуть-чуть — и терпение лопнет, сметая всё на своем пути. — Можешь выходить из роли, здесь нет отца.  — Боже, Чон, — произнёс Сокджин, потирая переносицу. — Снизойди до смертных и объясни наконец, в чём дело? Здесь, как ни странно, работа кипит. Или это понятие тебе уже не знакомо? Утро, кстати, доброе, — не торопясь выдохнул он и медленно поднялся, чтобы потянуться и размять затекшие плечи. Потом подошел к огромному окну, за которым раскинулся Сеул.  — Тебе объяснить? — Чонгук наконец сорвался с места, вплотную подошел к столу и уперся руками в глянцевую поверхность, наклоняясь вперед. — А я объясню, дорогой мой исполнительный директор. Ты уже не справляешься с компанией, что аж вспомнил о существовании моего отца и побежал к нему жаловаться? И он примчался по первому твоему зову. Это же ведь твоих рук дело. Сокджин медленно обернулся от окна и вскинул брови с изумлением. Его губы растянулись в язвительной и невероятно раздражающей улыбке, и вернувшись к столу, он уперся руками в его край, повторяя позу альфы.  — Господи, Чонгук, — сказал он, качая головой. — Неужели ты правда считаешь меня настолько тупым, примитивным и безнадёжным, чтобы бегать к твоему отцу с жалобами? У меня, знаешь ли, есть дела поважнее. Он наслаждался тем, как гнев искажает черты лица Чонгука, и как в глазах разгорается бешенство. — Я просто физически не могу позволить, чтобы он посадил тебя в это кресло, — ткнул омега пальцем в сторону стула. — Потому что иначе эта компания, в которую твой отец, между прочим, вложил душу, пойдет ко дну, — а потом начал спокойно собирать разложенные на столе бумаги складывая их в идеальный порядок. — Да, Чонгук, мне невероятно тяжело тянуть всё это в одиночку, пока ты развлекаешься со своими игрушками, — бросил взгляд на альфу, устало усмехаясь. — Но поверь, это всё равно в тысячу раз легче, чем наблюдать, как ты своей безалаберностью разбираешь на части то, что строилось годами. Я предпочту упасть от усталости, чем стоять и смотреть, как ты всё просто похеришь. У тебя талант, я не спорю. Но он лежит в совершенно другой плоскости. Чонгук проигнорировал эту тираду и, резко выпрямившись, провел рукой по волосам, зачесывая их назад. — Отец хочет забрать меня к Хосоку в Дубай, — выдохнул он с отчаянием. — Скажи ему, что я тебе нужен здесь. Скажи, что без меня ты не справишься. Просто… просто прикрой меня! Ну, блять, Джин, придумай что-нибудь!  Джин наблюдал, как высокомерие в глазах Чонгука меркнет, заменяясь на растерянность, и это заставило его улыбку стать шире. — Нет, — произнес омега, закончив собирать свои вещи, и взяв кожаную папку в руки, посмотрел прямо на Чонгука. — Не буду я ничего говорить твоему отцу. Ты мне не нужен. Разбирайся со своим отцом и своими демонами сам, Чонгук. Моя работа — спасать компанию, а не капризного альфу-мажора от последствий его же безответственности. И с грацией, которая всегда бесила Чонгука своей уверенностью, Сокджин развернулся и направился к выходу. Чонгук остался стоять посреди огромного кабинета. Он смотрел вслед уходящей фигуре омеги, которого ненавидел и в гениальности которого был вынужден тайно признаваться только самому себе.  Ким Сокджин — исполнительный директор в сеульском филиале. Человек, проработавший в авиакомпании Чон дольше, чем сам Чонгук, и разбиравшийся во всем лучше, чем кто-либо. Отец доверял ему счета, секреты и будущее бизнеса больше, чем родной крови. И эта несправедливая, как казалось Чонгуку, правда жизни, жгла его изнутри. Основная ответственность, весь груз, вся рутина и вся реальная власть лежали на Сокджине, а Чонгук был лишь номинальным хозяином в собственной компании. И его это, в глубине души, бесило до потери пульса, но открыто признать свою несостоятельность он не мог никогда. Проще было злиться, срываться, обвинять и прожигать жизнь, делая вид, что тебе плевать на эту их «взрослую» игру в бизнес. Потому что если не плевать и попытаться по-настоящему, то придется признать, что этот невозмутимо красивый и язвительный омега, был прав. Но Чонгук бы предпочёл пощечину вместо этого.  

☽☽☽

Сокджин остановился перед дверью кабинета Чон Джихуна, и замедлился, прежде чем постучаться. Через несколько длительных секунд тишины, наконец из-за неё донеслось тихое и властное «войдите». — Вы звали, директор Чон? Омега приоткрыл тяжёлую дверь, заглядывая внутрь — и мгновенно замер, словно наткнулся на пропасть. Скользнув взглядом мимо Джихуна за столом, он столкнулся с другим альфой, сидевшим чуть в стороне, в кресле у окна. Тот альфа, заметив его, резко встал, и не отрывая глаз, затаив дыхание, смотрел на него, словно видел впервые или в последний раз. Преодолевая волну тошнотворного головокружения, Джин отвел взгляд, уставившись в точку на полу. Внутри него всё кричало, сердце колотилось о рёбра, а по спине пробежали мурашки, смешиваясь с жаром, что поднялся из самого нутра, делая только хуже.  — Да, Сокджин, заходи, — старший Чон указал на свободное кресло напротив себя, улыбнувшись омеге. — Я хотел поблагодарить тебя лично. Ты сделал для этой компании очень многое, ты превзошёл все мои ожидания, — альфа наблюдал за вошедшим омегой, который прошел к предложенному ему месту и сел на стул. — Именно такой умный, преданный и честный человек, как ты и нужен рядом с моим оболтусом. Чтобы хоть как-то его уравновешивать. Джихун тяжело вздохнул, когда речь зашла о сыне. Сокджин сдержанно кивнул, ощущая похвалу как нечто странное — она, конечно, была приятна, и он действительно вложил в эту работу душу, но всё его существо было парализовано присутствием другого человека в комнате. Его взгляд, против воли, снова скользнул в сторону.  Тот всё так же смотрел на него своими бездонными глазами, в которых тонул свет и можно было навсегда потерять остатки рассудка. В них читалось столько боли, столько вопросов и незаживающей вины, что внутри у Джина всё горело и переворачивалось, а в животе проснулась стая безумных бабочек, долгие годы пребывавшая в спячке, и теперь они бились о его внутренности слепыми и отчаянными крыльями. Но он держался за ледяные обломки своего достоинства.  Тихий кашель Джихуна вывел его из этого мучительного оцепенения. Он перевел взгляд обратно на директора и облизал пересохшие губы. — Очень приятно слышать, директор Чон, — сказал Джин и заставил свои губы растянуться в улыбке. — Для меня всегда было и будет честью — быть частью вашей компании и оправдывать оказанное доверие. — Сокджин, я забираю Чонгука в Эмираты завтра, — Чон Джихун встал и подошёл к омеге, положил тяжёлую ладонь ему на плечо.  — Я… в курсе, — выдавил из себя Джин, опуская глаза, не выдержав взгляда альфы у окна.  — Отлично, — старший оживился, слегка похлопав его по плечу. — Тогда, надеюсь, ты не будешь против сопровождать его? Помочь ему освоиться, присмотреть… знаешь, чтобы он не натворил чего сгоряча. Джихун на мгновение перевёл взгляд на альфу, словно молча советуясь с ним, и тот, не отрывая пристального взгляда от Сокджина, медленно кивнул, принимая в этом соучастие, вызвав у Джина легкое возмущение.  Омега лишь широко раскрыл глаза от волны паники, подкатившей к горлу, и уже открыл рот, чтобы возразить, но Джихун мягко перебил его, возвращаясь к своему креслу. — Не беспокойся о делах здесь, я сам всё улажу. Мой вылет — завтра утром, а ваш с Чонгуком — вечерним рейсом. Мне нужно только твоё согласие, Сокджин. Я не могу заставить тебя, но я очень прошу. Сокджин чувствовал на себе чужой взгляд и сидел, сжавшись внутренне, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я понял вас, директор, — наконец произнес он. — Если это необходимо компании… то я согласен, — медленно встал, поклонился и, развернувшись, направился к двери, но у самой двери, положив руку на ручку, остановился и, обернувшись, натянул улыбку.  — Пойду собирать чемоданы. До завтра. И вышел, закрыв за собой дверь. Джихун с облегчением опустился в кресло, проводя рукой по лицу. — Так… на чём мы остановились? — он перебрал бумаги на столе, но в ответ услышав лишь гулкую тишину, поднял голову.  Младший альфа всё ещё стоял посреди кабинета, не двигаясь, уставившись на дверь, за которой скрылся омега, будто надеясь, что она снова откроется. — Намджун, — позвал он его тише. Тот вздрогнул и торопливо отвёл взгляд, устремив его в окно.  — Почему бы тебе не перестать, наконец, обманывать себя? — после долгой паузы произнёс Джихун. — О чём вы, дядя? — Намджун нервно рассмеялся, проводя рукой по своим тёмным волосам. — Просто задумался. — Ты думаешь, я слепой? — покачал головой Чон. — Я вижу, как ты на него смотришь. Уже сколько лет? — кивнул головой в сторону двери. — Три года? Но вы никак не сядете и не поговорите по-человечески, чтобы решить все наконец.  Намджун зажмурился, пытаясь стереть болезненный образ, и глубоко вдохнув, открыл глаза и уставился в пол, натягивая кривую усмешку. — Он ненавидит меня, дядя. Вы же знаете, почему. И он имеет на это полное право. Я уничтожил всё, что у нас было своими же руками. Как бы младшие ни изворачивались, строя стены из колючих слов, старшие всегда видели насквозь трещины в броне, дрожь в руках и скрытую за гневом боль. Джихун знал Намджуна с тех пор, как тот был нескладным подростком, смотревшим на мир слишком серьёзными глазами после смерти отца. Он стал правой рукой Хосока в Дубае, его лучшим, единственным и настоящим другом. Для старшего Чона он стал третьим сыном. Этим своим упрямством, стремлении к совершенству и в этих ямочках на щеках, которые появлялись так редко, Джихун видел покойного друга, отца Намджуна. — Ким Намджун, — подошёл он и снова положил руку ему на плечо. — Я знаю больше, чем ты думаешь. Знаю, что было. И вижу, что есть. Вам нужно поговорить, как нормальные люди. — Он не захочет, дядя, — глухо ответил Намджун, передавая в своем голосе всю безысходную жалость. — Он не захочет даже слышать мой голос. И я не могу его винить за это.  Намджун знал гордую и ранимую душу Джина, и знал, что его стальную волю, которую, однажды он сломал предательством, уже никогда не восстановить до конца. И Намджун помнил каждую ужасную деталь той ночи, когда поступил плохо по отношению к тому, кто умел любить так красиво и бесповоротно.  Но, стоя под тяжестью взгляда Чон Джихуна, он вдруг подумал, что ему все же стоит попробовать?

☽☽☽

Когда Сокджин вышел из здания компании, намереваясь добраться до парковки, начался внезапный дождь. Ещё утром светило солнце, обещая обычный, душный августовский день, а теперь небо разверзлось, изливая на город потоки холодной воды. Омега раздражённо и торопливо стащил с себя пиджак, пытаясь хоть как-то укрыть голову и плечи от ледяных струй, но все было тщетно. Слишком занятый своей маленькой битвой со стихией, он не сразу заметил чьё-то присутствие рядом, но, подняв голову, наткнулся на тот самый взгляд, от которого только что убежал. Перед ним стоял Намджун, застилая собой половину мокрого тротуара, и сам промокая насквозь, а в руке держал сложенный чёрный зонт. Он молча раскрыл его и протянул вперёд, к Сокджину, предлагая укрыться. — Возьми, Джин, — просьба еле долетела до омеги, ведь его почти не было слышно из-за дождя. — А то промокнешь до нитки и простудишься.  Джин заставил себя встретиться с ним взглядом, и демонстративно натянув пиджак себе на голову, не отводя своего ненавидящего взора, сделал шаг в сторону, намереваясь обойти альфу.  — Позаботься о себе, Ким Намджун, — резко выплюнул эти слова, и повернулся, чтобы побежать к своей машине, но на последнем шаге, не оборачиваясь, через плечо, добавил: — А меня оставь, наконец, в покое. И не оглядываясь, спустился по мокрым ступеням, сел в машину и исчез в серой пелене ливня. Намджун так и остался стоять с протянутым впустую зонтом, под которым струились потоки воды, словно слёзы неба. Он смотрел вслед красным задним огням, пока они не превратились в два размытых кровавых пятна и не исчезли в потоках воды. С каждым днём, с каждой такой встречей, держаться становилось всё труднее. Потому что абсолютно никому в этом огромном и холодном мире, Ким Намджун, не был нужен так отчаянно, как этому одному-единственному человеку, который ненавидел его больше всех на свете. Намджун боялся снова сделать ему больно — один раз он уже переступил через всё, что было для него свято, и теперь он будет жалеть об этом, вероятно, до самого конца своих дней. Но и жить в этой пустоте, где каждый взгляд Джина обжигал, тоже было невыносимо. Сегодня дождь стал безмолвным свидетелем ещё одной неудачной попытки Намджуна заговорить с Сокджином. Он оплакивал их разбитую любовь, деля его боль на двоих.  Альфа уже не помнил, когда в последний раз для него по-настоящему светило солнце. Теперь внутри него была только тьма, заполняющая каждую клеточку. Сердце его больше не билось ровно и уверенно — оно колотилось глухо, и болезненно, пытаясь сорваться наружу и убежать туда, где его больше не ждали. А душа когда-то привыкшая к теплу и нежности этого единственного омеги, и вовсе, казалось, ушла, оставив после себя лишь мёртвую пустыню, по которой ветер гонял лишь колючий песок воспоминаний. Ким Намджун стоял под дождём и понимал, что только что, в который раз, окончательно, безнадежно, во второй раз и на этот раз навсегда потерял Ким Сокджина.

☽☽☽

Неважно, кем ты станешь в жизни — важно, как ты её проживёшь. Сегодня ты есть, завтра — нет. Главное — не позволить этой жизни сломать тебя раньше времени, иначе выбраться живым из-под её обломков не получится. Чонгук отдал себя без остатка этому принципу, шагнул прямо в пламя наслаждений, веря в свою неуязвимость. Возможно, внутри он уже давно сгорел дотла, обратился в пепел, отдавшись во власть похоти, гнева и страсти, что возникает на стыке ненависти к миру и жалости к себе. Его алое, когда-то сердце померкло, и чернота поселилась меж рёбер, разъедая его изнутри с каждой новой ночью. Но блаженство забвения было слишком соблазнительным, чтобы его отпустить. Казалось, ещё чуть-чуть — и оно поглотит его целиком, не оставив ни боли, вопросов, и вечного чувства, что он — гость в собственной жизни. Душа его, чьё существование он теперь яростно отрицал, долго металась между призрачным светом и плотной тьмой, но в конце концов сдалась, увязнув в липкой грязи разочарований, выключилась. Будто у альфы и не было души вовсе.  Невозможно было угадать, что сделает Чонгук в следующий миг, но в его голове всё давно сложилось в чёткую мозаику. Было ясно, что альфа не полетит в Дубай, как послушный щенок на поводке. Он не из тех, кто сдаётся без боя и кто склоняет голову под ярмом чужой воли, пусть даже воли отца. Поэтому сейчас он мчался сквозь ночной город, чтобы снять накопившееся напряжение, забыть о всей этой мирской суете и погрузиться в этот аффект с головой, до самого дна, где не было ни воспоминаний, ни будущего. За барной стойкой элитного заведения, Чонгук уже потерял счёт. Он не помнил, какой по счёту стакан крепкого, обжигающего горло виски стоял перед ним сейчас. Эйфория окутывала его настолько, что он едва соображал, где находится. Не помнил, сколько часов провёл в этом добровольном заточении, но какой-то уцелевший островок логики в затуманенном мозгу настойчиво сигнализировал, что пора уходить, пока ноги ещё слушаются.  — Счёт, — хрипло выдохнул альфа, с трудом поднявшись и жестом, более похожим на судорогу, вызвав бармена.  Он с трудом поймал фокус на экране своего телефона, ввёл пин-код, тыча в цифры расплывающимся пальцем, но в этот самый момент на дисплее всплыло сухое уведомление: «Карта заблокирована. Операция отклонена». В одно мгновение Чонгук протрезвел. Весь алкогольный туман выгорел из головы, оставив после себя только хрустально-ясное сознание. Взгляд его прилип к светящимся буквам, а внутри, от самых пят, медленно и неотвратимо, начала просыпаться знакомая ярость. Он точно знал, кто стоял за этим. Сжав зубы, он быстро набрал единственный в этот момент возможный номер, и трубку взяли сразу. — Забери меня отсюда. Сейчас же, — бросил он в микрофон, не здороваясь, не объясняя, и бросил телефон на стойку.  Через полчаса, проведённые в напряжённом, яростном оцепенении, у входа остановился белый Мерседес. Из него вышел Сокджин, и вошёл в бар, взглядом быстро находя Чонгука. Вид пьяного и беспомощного альфы, не желающего взрослеть ребёнка, не вызвал в омеге ни капли жалости. Чонгук никогда не повзрослеет и не одумается.  Тяжело вздохнув, Джин подошёл к стойке, без слов достал свою карту и расплатился, даже не взглянув на сумму. Затем подойдя к Чонгуку, без лишних церемоний, с силой поддел большого альфу под руку, перекинул его тяжёлую, непослушную руку себе через плечо и рывком поставил на ноги, заставив того неловко зашататься. — Ноги-то есть? Или их тоже отец заблокировал? — бросил Сокджин раздраженно, пока он, почти волоком, направлял Чонгука к выходу. В машине, Чонгук, откинувшись на сиденье и уставившись в потолок, завёл свою жалобную, пьяную песню, жалуясь и вываливая на молчаливого омегу всю свою израненную и гноящуюся душу, заставляя того безмолвно поглощать эту токсичную боль. Он говорил о том, как отец никогда его не понимал и никогда не хотел слышать, как для Джихуна он — пустое место, бледная тень успешного старшего сына и ошибка, которую приходится терпеть. На самом деле, сквозь этот гнев и обиду, сквозило жалкое и детское желание — он просто хотел отцовского одобрения. Хотел, чтобы и на него, хотя бы раз, тот взглянул с той же суровой, но несомненной гордостью, с какой смотрел на Хосока. Сокджин молча довёз его до ворот огромного особняка Чон. На робкую просьбу омеги помочь дойти до двери, альфа лишь отрицательно покачал головой и вылез из машины. — Дальше — сам. Чонгук, не тратя ни секунды захлопнул дверь и, шатаясь, как матрос после долгого шторма, направился к дому, оставив Сокджина смотреть ему вслед с тем же нечитаемым выражением. Когда он зашёл в дом, огромный и мраморный коридор с высокими потолками и безжизненными антикварными вазами встретил его бездушным сиянием. Прислуга почтительно склонила головы, натягивая вежливые улыбки. — Добро пожаловать, молодой господин.  Чонгук проигнорировал их и пошагал мимо.  Он стремительно направился в гостиную. Там, на большом диване, укутавшись в плед, сидел Хэвон, папа Чонгука. Он читал книгу, но его спокойное и всё ещё прекрасное лицо озарилось тёплой и искренней улыбкой, когда он увидел сына. — Чонгук, ты уже вернулся? Не голоден? Я попрошу разогреть тебе ужин, — сказал он, собираясь встать. Чонгук, игнорируя его слова, остановился посреди комнаты, сфокусировав свой мутный взгляд на одной цели.  — Где отец? — выпалил он.  Хэвон настороженно приподнялся, откладывая книгу. — Чонгук, ты пьян? Что случилось? Чонгук не ответил, понимая, что говорить с папой сейчас — бесполезно. Хэвон всегда был тревожным, легко пугающимся человеком, который боялся конфликтов, боялся гнева мужа и боялся за своих детей. За Хосока он был уверен — тот был надёжен, как скала. Но все его страхи и переживания были за Чонгука. И младший сын, будто назло, каждый раз давал ему новые, веские поводы для этой вечной и изматывающей тревоги. Альфа развернулся и, не слушая окликов, зашагал к лестнице, ведущей на второй этаж, в кабинет главы семьи. Слушать двухчасовые, полные беспокойства нотации папы ему сейчас не хотелось. Ему нужен был не утешитель, а противник. Он ввалился в кабинет, с силой распахнув дверь. Чон Джихун сидел за своим столом, работая. Он даже не вздрогнул, лишь медленно поднял голову, холодным взглядом встречаясь с горящим и пьяным взором сына. — Ты доволен? Доволен тем, что поставил меня на колени? — сорвался с места Чонгук и ближе подошел к столу отца. — Заблокировал карты, как какому-то малолетнему дебилу? Это и есть твой великий отцовский урок? — Я ждал тебя, — спокойно сказал Джихун, кладя ручку. — Знал, что придёшь именно в таком виде. Это единственный язык, на котором ты сейчас способен говорить. — Какой язык? Язык правды? — Чонгук сделал шаг, упираясь о стол руками, и нависая над отцом. — Так давай поговорим на нём! Давай наконец поговорим, отец! О чём? О том, что я для тебя всегда был вторым сортом? Неудачной копией Хосока? — Это в твоей голове, Чонгук, — не моргая, проговорил Джихун. — Никто не делал тебя тенью брата, кроме тебя самого. — Это в твоих глазах, отец! — горько усмехнулся младший. — На него ты смотришь с гордостью. А на меня ты смотришь, как на ошибку, которую надо списать, но жалко! Я не просил родиться в этой семье! Не просил быть твоим сыном! — Но ты родился. И ты — мой сын. Со всеми вытекающими привилегиями и обязанностями, — твердо, но тише отозвался отец.  — Какими обязанностями, отец? Сидеть в этом проклятом кабинете и подписывать бумаги, которые за меня уже подготовили? Изображать из себя того, кем я не являюсь? Роди себе другую послушную куклу. Я — живой человек! У меня есть мысли и желания! Я хотел… — голос сорвался, обнажая скрытую боль. — Я хотел, чтобы ты хоть раз увидел меня. Чтобы ты спросил, чего я хочу! Чем я дышу! Что у меня болит! — И что же у тебя болит, Чонгук? — выждав паузу, спросил Джихун. — Кроме уязвлённого эго и неоплаченного счёта из бара? Чонгук резко дернул рукой сметая со стола какую-то большую папку, забитую документами, и та с грохотом упала, покатившись по полу.  — Всё! Всё болит! Эта пустота внутри! Это чувство, что куда бы я ни шёл, чем бы ни занимался — всё уже предрешено. Всё уже оценено и найдено недостаточно хорошим! Я мог бы выиграть Олимпиаду, а ты спросил бы, почему не золото! Я мог бы построить свою компанию, а ты сказал бы, что она меньше твоей! Я устал, отец! Устал пытаться достучаться до стены, которую ты выстроил между нами! — Ты уверен, что это я… — старший медленно встал со своего места, поправляя складки на белой рубашке. — …а не ты окружил себя стеной из ночных клубов, случайных связей и дешёвого бунтарства, чтобы не видеть, что рука помощи всегда была протянута? Чтобы не слышать, что тебе нужно всего лишь… — он понизил голос, а потом сорвался на крик, — …просто проявить хоть каплю ответственности!  — Ответственности перед кем? — усмехнулся Чонгук. — Перед тобой и твоей компанией? Ты знаешь, что я понял, отец? Ты не меня любишь, ты любишь идею семьи. Идею наследника. И Хосок идеально вписывается в эту идею. А я — нет. Я только пятно в твоей идеальной жизни. И ты всю жизнь пытаешься это пятно или стереть, или игнорировать, — он понизил голос до шёпота. — Мне было десять лет, когда я выиграл школьный турнир по тхэквондо. Принёс тебе золотую медаль. Ты посмотрел на неё, кивнул и сказал: «Хосок в твоём возрасте уже выигрывал городские соревнования». Всё. Это был весь наш разговор. В тот день я впервые понял, что буду проигрывать всегда. Потому что соперником был не кто-то другой. Моим соперником был мой же брат в твоих глазах. И я ещё тогда сдался. Всё, что было после — просто попытка хоть как-то заполнить эту дыру, которую ты прожёг во мне своим равнодушием. Джихун спокойно слушал, не перебивая. Лицо его не выражало никаких эмоций. Когда поток слов иссяк, и Чонгук стоял, тяжело дыша, облизывая пересохшие губы, отец медленно опустился на свое прежнее место и откинулся на спинку кресла, сложив пальцы перед собой. — Закончил? — спросил он своим тихим и ровным голосом, что от него по спине Чонгука пробежали мурашки, несмотря на весь жар ярости. — С сегодняшнего дня, Чонгук, деньги ты зарабатываешь сам, — произнёс Джихун спокойно. — Я больше не буду переводить тебе ни вона. Ты жаждешь самостоятельности? Жаждешь, чтобы тебя воспринимали всерьёз? Вот оно. Давай, вставай теперь на ноги своими силами. Чонгук смотрел на отца, пока в его пьяных, налитых кровью глазах медленно угасал гнев, сменяясь непониманием. — Что? — выдохнул он.  — Ты слышал меня прекрасно, — Джихун даже не моргнул. — Ты считаешь, что я тебя не слышал все эти годы? Я все прекрасно слышал. Но слушать — не значит потакать. Мою поддержку нужно заслужить поступками, которых от тебя я так и не дождался. — Ты… не можешь так! — голос Чонгука снова сорвался на крик, полный детской, беспомощной паники. — Я твой сын! Ты мой отец! Как ты можешь просто… отрезать меня? — Именно потому, что я твой отец, а не кошелёк, — холодно парировал Джихун. — Если я не сделаю это сейчас — ты сгниёшь заживо в этой своей яме. И будешь винить в этом всех, кроме себя. Нет, Чонгук. Хватит. Игра в щенка, которому всё прощается, закончена. Завтра ты летишь в Дубай, и будешь учиться всему с нуля. Или пропадёшь. Выбор за тобой. Он взял со стола бумагу и снова опустил на неё взгляд, демонстративно заканчивая разговор.  — Всё. Можешь идти. Чонгук остался стоять посреди огромного, тёмного кабинета, чувствуя, как почва окончательно уходит из-под ног. Ярость испарилась, оставив после себя унизительную пустоту. Он ушёл ни с чем. Точнее, с абсолютной и беспощадной свободой, которая вдруг обернулась самым страшным наказанием. Но так и должно было случиться. Отец даёт — отец забирает. Это был закон власти, который Чонгук всегда чувствовал кожей, но отчаянно отрицал. И Чон Джихун решил, что момент истины настал именно сегодня. Он, не дрогнув, нажал на спусковой крючок. Теперь пуля была выпущена. И летела она прямо в самое сердце Чонгука. Осталось только ждать, пробьёт ли она насквозь, оставив после себя смертельную рану, или же, наконец, разбудит того самого зверя, настоящего альфу, чей потенциал так долго спал под грудой денег и родительского пренебрежения.

☽☽☽

Объединённые Арабские Эмираты, Дубай.

День клонился к вечеру, но на улице ещё держался мягкий свет заката. Чимин носился по квартире, словно ураган, разбрасывая вещи повсюду. Ему нужно было идеально одеться. Остановив выбор на черной рубашке, и безупречно сидящих брюках такого же цвета, завершая образ легким шелковым шарфом, небрежно обвившим шею. Направляясь за ключами, он замер в дверном проёме кухни, увидев сидевшего за столом альфу, уткнувшись в телефон. Его лицо было высечено четкими линиями: острые скулы, прямой нос с характерной грубоватой переносицей, тонкие, прямые брови нависали над глазами, которые обычно смотрели на мир с серьезной глубиной, но сейчас, поднявшись на Чимина, взгляд его растаял, наполнившись такой бездонной и теплой нежностью. Тонкие и аккуратные губы тронулись улыбкой, а темная, чуть заметная щетина лишь подчеркнула эту притягательность.  — Юсуф, ты когда приехал? — выдохнул Чимин, проскальзывая внутрь и хватая ключи со стола. — Недавно, — альфа медленно поднял глаза, скользя ими по телу омеги. — Это что за парадный наряд? — спросил он спокойно, не смея отвести глаз от этого великолепия.  — Забыл сказать тебе. Мы с Тэхёном собирались отпраздновать его первый день практики в новом центре и его открытие, конечно же, — улыбнулся Чимин, играя с ключами в руках.  — И когда ты собирался сказать мне об этом? Вроде уже оделся и выйти собрался? — Юсуф поднялся, и, сделав один шаг, сократил расстояние, а руки обхватили тонкую талию омеги, притягивая к себе, впитывая в себя весь образ и всю нежность своей любви.  — Просто вылетело из головы, не сердись, — Чимин обвил его шею руками, прижимаясь всем телом, — К тому же, я сегодня хотел приехать к тебе и сделать кое-что приятное.  Омега умел манипулировать — и делал это мастерски. Он всегда знал, какие кнопки нажать.  — И долго вы там пробудете? — Альфа провёл рукой по его спине.  Юсуф никогда ничего ему не запрещал. Альфа доверял ему. Да, он был ревнив, но Чимин никогда не давал поводов усомниться в себе, храня верность, и в этом заключалась их непререкаемая сила. — Нет, час-полтора от силы, — увидев кивок, Чимин продолжил: — Просто хочу его подбодрить. Он в последнее время какой-то подавленный. — Да, я заметил, — альфа прижал его ещё сильнее, и Чимин почувствовал биение его сердца. — Хорошо, что у Тахира есть такой друг, как ты. Юсуф наклонился к нему и губы их слились в жадном поцелуе. Альфа сразу взял инициативу, проводя языком по нижней губе омеги. Но Чимин нашел в себе силы отстраниться, сделав шаг назад, и провел рукой по волосам, приводя себя в порядок.  — Меня ждет Тэхён. Не сейчас, — с улыбкой послал Юсуфу воздушный поцелуй и выскользнул из квартиры.  Чимин всегда чувствовал себя второстепенным персонажем собственной жизни. Даже сейчас его миссия в том, чтобы сделать счастливым хотя бы одного близкого человека. И он выбрал Тэхёна, и если не получится, то омега просто возненавидит себя.  

☽☽☽

Ресторан, к их счастью, не был полон. Интерьер был выдержан в духе современного барокко, с высокими потолками, а огромные окна открывали вид на ночной город, и мебель была из темного красного дерева.  — Какое-то странное чувство, — тихо проговорил Тэхён, озираясь по сторонам.  — Какое? — Чимин отложил меню, всем своим видом показывая другу, что слушает.  — Ты же знаешь, какой у меня строгий отец. И я… — Тэхён замолчал, нервно теребя край скатерти. — И? — Чимин мягко подтолкнул его, поблагодарив кивком официанта, поставившего перед ними бокалы. — Я же очень редко выхожу погулять, вот так, просто. Даже сейчас солгал ему, сказал, что мы едем к дедушке. Тэхён поник, нервно потирая ладони о колени. Чимин понимал — друг не мог поступить иначе.  — Все будет хорошо, Тэ. Поверь мне. Тэхён грустно улыбнулся и опустил голову.  — Ну, чего ты раскис? О чем думаешь? — Бережно спросил Чимин.  — Не знаю, будет ли уже все хорошо… — поднял глаза Тэхён и уставился в бокал с водой перед другом. — Мустафа ведь вернулся, и не собирается уезжать. Он настроен теперь серьезнее, чем два года назад и не отступит. А отец дал ему добро. Теперь он будет всё время рядом.  — Послушай меня, — Чимин крепко сжал его руку, заставив того поднять взгляд на себя. — Ты не один. Я здесь, с тобой и я не позволю ему просто так забрать тебя. Если нужно будет — мы найдем выход. Но тебе ни в коем случае нельзя ломаться сейчас, — омега говорил так уверенно, что Тэхён невольно расслабил плечи и улыбнулся. — Доверься мне. Я всегда буду с тобой.  Чимин не знал, каково это — жить под гнётом строгих правил, но чувствовал то же, что и Тэхён. Просто иначе.  — Спасибо Чимин, — Тэхён действительно чувствовал себя намного лучше, чем десять минут назад.  — Давай просто насладимся вечером, а потом поедем к дяде Ахмеду?  Услышав имя дедушки Тэхён еще больше оживился.  — Договорились. Он отрезал кусок стейка, закрыл глаза, погружаясь в наслаждение от вкуса.  — Правда, есть одна проблема… — Чимин потупил взгляд.  Тэхён насторожился, приостановив движение вилки. —Я стесняюсь появляться у дяди после того, что случилось на прошлой неделе. Кажется, он меня ненавидит…  — Чимин, что ты натворил?  — Дядя был у вас, а мы с Юсуфом думали, что он вернется не скоро… — омега запнулся, подбирая слова. — Ну, мы на кухне… хотели заняться этим. А он нас застал.  Глаза Тэхёна округлились.  — Но мы были в одежде! — поспешно добавил Чимин.  — Вы оба… О Господи. — Тэхён покачал головой, едва сдерживая смех.  Это было смешно. И не впервой уже эти двое оказывались в дурацких ситуациях, но в прошлый раз их невольным свидетелем стал сам Тэхён.  И вот, в этот самый момент, он наконец по-настоящему улыбнулся. И для Чимина это было лучшей наградой.

☽☽☽

Дубай обрушился на них плотной волной зноя, в которой растворялись ароматы горячего асфальта, далёких песков и дорогих благовоний. Воздух дрожал над взлётной полосой, искажая очертания футуристических терминалов, похожих на гигантские хрустальные скалы, взметнувшиеся из недр пустыни к ослепительно-синему, безжалостно чистому небу. В этом городе невозможное стало повседневностью. Жаркое солнце, такое дружелюбное на первый взгляд, на деле было всевидящим оком, выжигающим любые тайны и слабости, заставляющим всё вокруг сверкать холодным, бескомпромиссным блеском золота, стекла и полированного мрамора. Стремительные небоскрёбы отражали друг друга в бесконечной зеркальной игре, устремляясь к звёздам, которых не было видно за сиянием собственного тщеславия; нескончаемый поток роскошных автомобилей струился по идеальным магистралям, подобно крови по искусственным артериям; где-то в глубине этого лабиринта из стали и света таились бутики, продававшие сны за баснословные суммы, и клубы, где ночь стоила дешевле человеческой души. И над всем этим, витал вечный дух пустыни, напоминая о том, что вся эта сказка выросла из песка и на песок же однажды может вернуться. Чонгук и Сокджин, выйдя из прохладного самолёта, попали в этот контрастный водоворот. Джин, как всегда, был спокойным. Он быстро шагал, направив свой взгляд вперёд, сквозь толпу, к условленной точке сбора. Омега ненавидел неопределённость и стремился поскорее встроиться в понятный рабочий ритм, обрести иллюзию контроля в этом новом, разноцветном мире. Он не замечал ни ослепительных бликов на стекле, ни странных, пряных запахов и пестрой, многоязычной толчеи.  Чонгук же, напротив, чувствовал себя прекрасно. Шестичасовой перелёт и отцовское наказание не сломили его, а лишь заострили в нем ненасытное восприятие. Он медленно шёл, впитывая атмосферу всем существом, своими тёмными глазами, скрытым за дорогими солнцезащитными очками, скользя по фигурам в кандурах и шелковых, развивающихся одеждах, выискивая и находя то, что интересовало его всегда. Его оценивающий взгляд задерживался на стройных и грациозных местных омегах, с большими, подведёнными сурьмой глазами, в которых читалась смесь природной застенчивости и пробуждающегося любопытства к чужаку. Он ловил их робкие взгляды и в ответ позволял уголку своего рта дрогнуть в едва уловимой улыбке, сопровождая её лёгким, игривым подмигиванием. Омеги, пойманные врасплох такой откровенностью, смущённо отводили глаза, их щёки покрывались лёгким румянцем, но они не торопились скрыться.  — Чонгук, ради всего святого, не заставляй меня тащить тебя за шкирку, — раздался рядом сухой голос Сокджина. Омега остановился в нескольких шагах впереди, обернувшись, сдерживая раздражение на лице. — Мы не на прогулке. Двигайся. — Вообще-то… — начал Чонгук, протягивая слова, но омега перебил его.  — Только не начинай, пожалуйста, — Сокджин резко вздохнул, сжав пальцы на ручке своего чемодана. — Я перенёс шесть часов твоего ворчания, вздохов и философских размышлений о несправедливости мироздания. Моя квота на терпение исчерпана. — Нет, ты послушай! — Чонгук нагнал его, шагая теперь рядом, и жестикулировал, словно объясняя что-то очевидное глухому. — Шесть часов в металлической трубе на огромной высоте. Смена часовых поясов, акклиматизация. Наш организм хрупкий, Джин. Тебе не кажется, что ему нужен отдых? И что предлагает мой гениальный отец? С порога в офис. Это же средневековая пытка! Почему мы не можем сначала поехать домой, принять душ, может быть выпить чего-нибудь холодного с видом на этот ваш… пальмовый остров? Оценить обстановку, так сказать. Сокджин остановился, медленно сняв свои очки, повернулся к нему,разочарованный во всей вселенской несправедливости, которая свела его судьбу с судьбой этого человека. — Чонгук, — произнёс он. — Есть гениальная идея. Возьми телефон. Набери номер, который в твоих контактах, должно быть, подписан, как «Отец» или, не знаю, «Тиран-спонсор». И выскажи все эти блестящие тезисы ему лично. А я пока постою здесь и подожду. Договорились? Он развернулся и зашагал прочь, к выходу из аэропорта. Чонгук, на секунду задержавшись, бросил последний, тоскливый взгляд на мелькавшие вдалеке силуэты и огни города, который манил его обещаниями забытья, и с подавленным ворчанием поплёлся вслед за своим невозмутимым исполнительным директором. У выхода, на специально отведённой площадке, их ждали несколько чёрных затонированных внедорожников, а рядом — группа альф в тёмных костюмах и солнцезащитных очках, с собранными, непроницаемыми лицами. Демонстрация власти, денег и того факта, что Чон Джихун уже здесь, хотя бы своим присутствием. Джин, не меняя выражения лица, кивнул главному из встречавших и без лишних слов направился ко второму автомобилю. Чонгук же позволил себе лениво окинуть взглядом всю эту картину из блестящих капотов, суровых водителей и безжалостного солнца, отражающегося в стёклах. — Театр, — пробормотал он себе под нос с кривой усмешкой. — Отец всегда любил хорошую режиссуру, — и швырнул себя в машину, удобно устроившись.  Вечерний Дубай зажигал свои огни, и город превращался в сокровищницу, рассыпанную по чёрному бархату ночи. Неоновые мазки выхватывали из темноты причудливые силуэты небоскрёбов. Широкая дорога уносила их вглубь этого рукотворного чуда. Чонгук, прилипший к окну, чувствовал, как внутри, сквозь усталость и досаду, прорастает азарт охотника, попавшего на невиданно богатые угодья. Где-то там, в этих переливающихся башнях, в клубах, чьи названия он никогда не забывал, в тёплых водах Персидского залива, таилась новая игра. Старые цепи остались в Сеуле. Здесь были новые правила. И Чон Чонгук, всегда умел находить лазейки в самых строгих правилах. Он усмехнулся своему отражению в стекле. Пусть путь лежал к компании и очередной порции унизительных нотаций. Но Дубай был огромен. И ночь — так молода. Вспомнить былые времена? Нет. Он придумает здесь новые. И поводов для этого, он чувствовал кожей, будет предостаточно.

☽☽☽

— Почему у вас так дорого? — Чимин склонил голову набок, указывая пальцем в сторону. — Во втором ряду точно такая же ткань, а цены у них ниже.  Жара в тот день стояла невыносимая, плавящая асфальт и заставляя воздух дрожать над крышами лавок. Рынок же был почти пуст, и только самые упрямые торговались под палящим солнцем. Но Чимину обязательно нужно было прийти именно сегодня, выбрав самый жаркий день. Он просто дал слово дяде Ахмеду, что купит ему красивых тканей. И еще Тэхёна притащил с собой за компанию, чтобы не мучаться одному.  Омега уже успел довести до белого каления всех продавцов в ряду: то цвет не тот, то узоры некрасивые, то цены завышены.  — Чимин, пошли уже, — Тэхён нервно дернул его за рукав. Ему не хотелось проблем, особенно с этими ворчливыми стариками.  — Подожди. Я все равно получу то, что хочу, — Чимин упрямо сжал губы. Если он что-то задумал, ничто не могло его остановить.  — Если мы тут устроим скандал, мне потом несдобровать, — Тэхён поморщился, представляя, как отец вздуется от гнева.  Чимин тяжело вздохнул и швырнул ткань обратно на прилавок.  — Я еще вернусь, — бросил он, давая понять, что сдаваться не собирается.  — Идите отсюда, нечего тут делать! — один из продавцов размахивал руками. — Ходят тут всякие…  Чимин взял Тэхёна за запястье и потащил за собой, к тому самому второму ряду. Его злила не сумма — деньги для него не были проблемой. Его бесила эта самая несправедливость. Почему один продает дешево, а другой дерет втридорога? Мир был устроен нечестно, и это злило его еще сильнее.  Вскоре они подошли к пожилому омеге, которому Чимин пообещал вернуться.  — Ас-саляму алейкум! — оживился Чимин, обращаясь к продавцу, смягчая свой тон. — Покажите нам самые красивые ткани, какие есть.  Фарид — пожилой омега, оказался полной противоположностью предыдущим. От него веяло таким спокойным теплом, что даже жара казалась менее удушающей. Он улыбался глазами, а его руки бережно перебирали ткани.  Они задержались у его лавки, разглядывая товар и слушая неторопливые истории о том, откуда привезена та или иная ткань. И вот к ним подошел еще один омега, но уже помоложе, с заметно округлившимся животом. Он осторожно положил руки на плечи старика. — Ас-саляму алейкум, папа. Как торговля? — голос его звучал мягко, а улыбка была немного смущенной, будто он и сам не привык к своему положению.  — Ва-алейкум ас-салям, все хорошо, сынок, — Фарид встал, уступая ему место. — Познакомься, это мои самые красивые покупатели!  Чимин и Тэхён уставились на его живот, словно впервые видели беременного омегу.  — Я Тахир, а это мой друг Чимин, — быстро отреагировал Тэхён.  — Очень приятно. Меня зовут Саад, — тот протянул руку, и они по очереди пожали ее.  Прошел почти час, за бессмысленными разговорами, прежде чем они наконец собрались уходить. Чимин взял у Фарида номер — на случай, если ткани понадобятся снова, и с тяжелыми сумками, но легкостью на сердце, они покинули базар, пообещав вернуться снова. 

☽☽☽

После долгих и изматывающих разговоров с отцом в дубайском офисе, Чонгук чувствовал себя выжатым досуха, как лимон, брошенный под палящее солнце пустыни. Единственное, о чём он мечтал в этот момент — раствориться в прохладной тьме собственной комнаты, где не будет ни отца, ни этого давящего груза ожиданий. Но реальность, в лице Чон Джихуна, вернула его к себе резким напоминанием, что вечером они почтят своим визитом шейха Абдаллу Хусейна — генерального директора международного аэропорта Эмиратов, обсудить сотрудничество и представить Чонгука ему. Альфа лишь едва сдержал сдавленный вздох, прежде чем кивнуть. Это было всё же лучше заблокированных счетов в Корее. Он был уверен в том, что его мнение никого не интересует. Раз он младший в семье значит, за него можно решать, как за неразумное дитя. Он не видел и не хотел видеть, какую яростную и безнадёжную борьбу вёл в своей душе сам Чон Джихун. Для отца было жизненно важно знать, что творится в голове у его взбалмошного, опасного и талантливого сына; какой выбор он сделает на перепутье. Но Чонгук с детства закалился в броню молчания. Он не распахивал душу, предпочитая запирать её на семь замков, пряча эмоции за ухмылкой, боль — за вызывающей выходкой, страх — за наигранной дерзостью. Отец же, в глубине своей стальной натуры, отчаянно надеялся на чудо. Мечтал, что однажды сын очнётся, перестанет прожигать жизнь в ночных клубах, возьмётся за ум, обретёт ту самую ответственность, что сделала мужчиной Хосока. Он даже тихо, через доверенных лиц, присматривал ему достойных омег из хороших семей, надеясь, что любовь, семья и привязанность смогут стать тем якорем, что удержит этот несущийся на всех парусах корабль от крушения. Но Чонгук лишь отшучивался и уклонялся, своим знакомым тоскующим взглядом смотря на отца, когда речь заходила о женитьбе. В итоге отцу пришлось пойти на крайние меры — лично явиться в Корею и забрать сына в Дубай. Пусть хоть здесь, под присмотром старшего брата, под испепеляющим солнцем с Востока, где нельзя спрятаться в тени небоскрёбов, он наконец найдёт свой путь. Или же падёт, ослеплённый её мнимым светом.

☽☽☽

Ещё днём бывшее палящим тираном солнце, клонилось к закату, окрашивая город в тона старого золота и медленного пожара. Но внутри кабинета Хосока время остановилось в вечной полуденной ярости. Чонгук зашёл в кабинет, и даже не удосужившись поздороваться, сразу снял пиджак, и пройдя к дивану, сел, ощущая на себе тяжёлый и неподвижный взгляд старшего брата. — Значит, отец был прав. Сил больше нет вытаскивать тебя из той ямы, куда ты сам залез, — проговорил Хосок, не вставая из-за стола, откинувшись в кресле. — Жаль, что для этого потребовалось заморозить твои счета. Интересно, дошло бы до этого, если бы ты просто делал то, что должен? — О, великий Хосок, свет нашей семьи, простите, что мой путь к просветлению отличается от ваших ожиданий, — протянул Чонгук, закидывая ноги на стол. — Я сделал то, что отец хотел. Но не жди, что я буду маршировать под твою дудку. — Здесь не Сеул, Чонгук, — старший выпрямился, не удостаивав ответом про ноги на столе, медленно закрыл папку перед собой. — Здесь каждый твой зевок видят и оценивают. И оценивают не только как сына Чон Джихуна, а как представителя всей нашей семьи и моей компании, за которую я несу ответственность. — А, вот оно что, — Чонгук снял ноги со стола, сел прямо, кидая на брата колючий огонёк, вспыхнувший в глазах. — Не «наша» компания, а «твоя». Всё встаёт на свои места. Не переживай, брат, я не покушаюсь на твой трон. Мне хватает своего позора в Корее. — Я не о троне, — тихо вздохнул Хосок, проводя рукой по лицу. — Я о том, что отец не просто так привёз тебя сюда. Он верит, что здесь ты сможешь стать лучше. — Он верит, что ты сможешь меня переделать, — горько усмехнулся младший. — Наивно предполагает, что стану идеальным сыном, как и ты.  — Ты думаешь, у меня нет своих демонов или своих желаний выйти за рамки? — уже тише начал альфа. — Но я выбрал ответственность в первую очередь перед самим собой, чтобы каждое утро смотреться в зеркало без стыда. Попробуй ты тоже. Хотя бы раз. Хосок замолчал, следя за меняющимся лицом младшего брата. В Чонгуке все еще жила эта детская обида, что брату всегда доставалась гордость в глазах отца, а ему — лишь разочарование. — Не учи меня жить, Хосок, — резко встал младший. — Ты свой выбор сделал. Я сделаю свой. И надеюсь, он не будет заключаться в том, чтобы превратиться в тебя. Он вышел, не оглядываясь. Хосок остался сидеть, глядя на закрытую дверь, а потом медленно опустил голову в ладони. В его тихой и идеально организованной вселенной появилась трещина. И имя ей было Чонгук.

☽☽☽

В тот же вечер их кортеж скользнул за высокие ворота поместья шейха Хусейна. За воротами открылся величавый мир, дышащий властью. Двери особняка распахнулись, впуская их в прохладный и благоухающий сандалом дом. Прислуга быстро засуетилась, указывая путь в гостиную.  Чон Джихун вошёл первым, за ним, двумя шагами сзади, — Хосок и Намджун. И Сокджин с Чонгуком, который чувствовал себя чужим на этом пиру. — Ас-саляму алейкум, Джихун. Добро пожаловать в мой скромный дом, — Шейх Хусейн поднялся им навстречу, широко улыбаясь.  — Ва-алейкум ас-салям, Хусейн. Для нас большая честь, — ответил Джихун, слегка склонив голову. — А это, должно быть, твой младший сын, — произнёс Хусейн, взглядом скользнув по Чонгуку. — Наслышан о тебе.  — Да, это мой сын, Чонгук, — сказал Джихун, чуть заметно сжав челюсть.  Шейх протянул руку для рукопожатия. Чонгук посмотрел на эту руку, с тяжёлыми перстнями, затем медленно поднял ничего не выражающие глаза и, встретившись взглядом с Хусейном, протянул свою руку, крепко и уверенно пожав ее.  — Приятно познакомиться, — сказал он просто.  — Взаимно, — улыбка шейха стала чуть уже. — Надеюсь, Дубай придётся тебе по душе. С этого мига начался новый союз.  За низким столиком, уставленным серебряными подносами со сладостями и крошечными чашечками горького кофе, завязались разговоры. Слова сливались для Чонгука в бессмысленный гул, потому он откинулся на диване, взглядом блуждая по росписям на потолке. Невыносимая скука давила на виски. — А у вас тут есть места, куда можно съездить поразвлечься? — наконец сорвалось у него. — Я помню, как весело проводил здесь время раньше. В комнате образовалась тишина, все за столом устремили на него взгляды. Намджун и Хосок прикусили губы, подавляя смешки, а Джихун закрыл глаза на долю секунды,желая провалиться сквозь землю. — Конечно есть, Чонгук. Жизнь — это не только работа, — шейх Хусейн лишь медленно усмехнулся, поглаживая свою бороду. — Скоро начинается сезон соколиной охоты в пустыне. Можно посмотреть своими глазами, и если захотите, вы можете даже поучаствовать. — он следил за реакцией младшего Чона, словно он рассматривал опасного зверя. — Я только за! — оживился Чонгук, скрещивая руки на груди с довольной ухмылкой. — Вот и отлично. Джихун, возражения не принимаются, — обратился Хусейн к старшему Чону. — Раз Чонгук хочет развлечься — значит, так тому и быть. Джихун лишь кивнул, сжав губы.  Прошёл уже час. Перед шейхом разложили бумаги, а тот неторопливо и вальяжно читал их, время от времени перекидываясь с Джихуном короткими фразами. Мустафа, сидевший по правую руку от дяди, пристально наблюдал за Чонгуком, холодным взглядом скользя по расслабленной позе гостя и его отсутствующему выражению лица. Усмешка не сходила с его губ. Он не верил, что такой человек мог стоять во главе чего-то серьёзного. Его поведение кричало о ненадёжности и легкомыслии, которое здесь, на Востоке было смертельным недостатком. — Это сотрудничество безусловно нам на руку. Но подписать бумаги сегодня я не могу, — наконец шейх отложил последний лист, сложил руки и устремил на Джихуна задумчивый взгляд. — Это не значит, что я сомневаюсь в вас, просто такой союз нужно хорошенько обдумать. Я хочу обсудить детали со своими советниками. Давайте я оставлю документы у себя и через несколько дней мы встретимся снова, и, я уверен, что мы найдём формулу, которая устроит всех.  — С большим уважением к вам, но это объяснение ничего не меняет, — Чонгук, до этого полузакрывший глаза, выпрямился, внимательно послушал шейха и, покачав головой, толкнул язык за щеку, выдавая все свое раздражение. — Если ваша компания сама вышла с предложением о сотрудничестве, значит, интерес есть. А раз интерес есть — зачем тянуть? — пожал плечами, а все присутствующие уставились на него. — Бумаги должны быть подписаны здесь и сейчас, иначе это выглядит как игра. В гостиной воцарилась тишина, которую тут же разорвал едва слышный смешок Мустафы. Намджун и Хосок удивленно переглянулись, а внутри Джина проснулась тревога. Джихун бросил на сына яростный взгляд, в котором ещё и проступило еле заметное уважение.  — Джихун, поймите… — шейх попытался снова заговорить, сохраняя учтивое спокойствие.  — Всё понятно, Хусейн, — резко, но вежливо перебил его Джихун, вставая, своим взглядом приказывая Чонгуку замолчать. — Мы ценим вашу осторожность. Конечно, давайте сделаем так, как вы предлагаете. Несколько дней — не проблема. Чонгук отступил, почувствовав тяжесть отцовского взгляда и, откинувшись на спинку дивана, сдался, но внутри него всё кипело. Эта показушная вежливость и эти детские игры. Ему стало душно от этого.  Когда завязался уже более светский разговор, Чонгук поднялся и вышел через арочный проём в сад. Ему нужно было глотнуть воздуха, в котором не было бы запаха этой лицемерной вежливости. Он вышел на задний двор поместья и ночное тепло окутало его. Перед ним, под усыпанным алмазами звёзд небом, раскинулся огромный цветущий сад, отбрасывая тени на дорожку из светлого камня, вдали белела ажурная беседка, увитая листьями каких-то ягод. Чуть ниже виднелись ступени, ведущие к огромному, подсвеченному снизу бирюзовому бассейну, а ещё дальше, в самом сердце сада, журчал, переливаясь в лунном свете, фонтан. Чонгук, тяжело вздохнув, достал из кармана сигарету, прикурил и сделал первую, глубокую затяжку. Дым, смешиваясь с прохладным воздухом, рассеивался в темноте. Он стоял, пытаясь прогнать остатки злости, впитывая непривычный покой этого места. И вдруг, до него донесся сначала едва заметный, затем всё более явственный, сладкий, но не приторный запах цветов, с горьковатой ноткой, от которой кровь быстрее побежала по венам. Запах небес, от которого перехватило дыхание. Аромат кровавых роз.  Сердце Чонгука с громким звуком ударило в груди и, медленно потушив недокуренную сигарету, зашагал вниз по ступеням, к фонтану. Звук воды становился громче, и вместе с ним нарастал тот опьяняющий шлейф.  И в этот момент его взору предстал он.  На краю фонтана, в лунном свете, что пробивался сквозь листву, сидел омега, закутанный в белые, струящиеся одежды. Босые ноги касались тёмной воды. В руках, прижатый к груди, спал рыжий кот, которому, как показалось Чонгуку, и напевал омега эту нежную, печальную мелодию на арабском. Его шёпот обжёг Чонгука, пробежав по его коже тысячами невидимых игл, перекрыв весь воздух.  И вся его броня и напускное безразличие рассыпались в прах в одно мгновение. — Салам, — сорвалось с его губ хрипло и грубее, чем он хотел. Омега вздрогнул, обернулся — и время остановилось. О Всевышний. Эти глаза. Огромные и сияющие в полумраке, как два захваченных в плен небесных светила. Золотисто-янтарные, с искрами самого ясного и холодного голубого льда в глубине. Они расширились от испуга, пухлые губы приоткрылись в беззвучном возгласе, а его смуглые и изящные черты лица передавали всю его неземную красоту, которая не имела ничего общего с грубой чувственностью ночных клубов.  Перед Чонгуком предстал ангел. Ангел, сошедший в сад ночью и застигнутый врасплох чужаком. Омега вскочил с прохладного камня, прижимая испуганного кота к груди, и отшатнулся, споткнувшись о край фонтана. — Осторожно! — Чонгук резко шагнул вперёд, потянувшись рукой, чтобы поддержать. Но незнакомец уже вырвался из зоны его досягаемости. В его глазах мелькнула паника, стыд и осознание того, что он, омега, один, в ночи, с чужим и незнакомым альфой. Это было неправильно и опасно.  — Подожди… — начал Чонгук, но сорвался на шепот.  Белое одеяние мелькнуло в темноте, и босыми ногами исчез, растворившись в тенистой аллее, ведущей вглубь сада, к дому, оставив после себя лишь дрожащий на воде отблеск луны, потревоженного кота, да тот пьянящий, теперь уже разрывающий сердце аромат. Чонгук остался стоять один, сжимая кулаки. В груди зияла внезапная пустота, что образуется, когда в кромешную тьму на миг брызнет свет, а потом его резко гасят. В голове, сожженной этим видением, стучал только один, навязчивый вопрос, обращённый к пустыне: Кто это был? Когда спустя долгие минуты, альфа вернулся в гостиную, его глаза, что только что видели ангела, горели синим пламенем и неизведанной одержимостью, которой ещё никогда там не было. Чонгук молча занял своё место, и даже Мустафа, наблюдавший за ним, почувствовал лёгкий холод. Грядет начало опасной игры, что только что обрела нового и непредсказуемого игрока.

☽☽☽

Гости, насытившись разговорами и кофе, начали неторопливо прощаться. Шейх Хусейн вышел проводить своих гостей лично и, обменявшись с Чон Джихуном короткими фразами, пригласил их в пятницу на ужин.  — До пятницы, Джихун, — произнёс он, улыбаясь. — Обсудим детали в более спокойной обстановке. Но Чонгук уже ничего не слышал, потому что в сознании стоял только один образ, намертво врезавшийся в сетчатку: силуэт у фонтана и эти глаза. О, эти глаза! Они горели в его памяти и в то же время в их глубине таилась такая бездонная грусть, что от неё сжималось горло. Он ещё никогда не встречал подобного сочетания — ангельской красоты и вселенской печали. Сладковатый с горечью аромат тех кровавых роз, уже въелся в его кровь, стал навязчивым призраком в каждом вздохе. Будучи последним, кто покидал порог, Чонгук намеренно задержался, сделав вид, что поправляет пиджак, и взглядом самопроизвольно потянулся на верх, к фасаду особняка, к ряду высоких и узких окон второго этажа. В одном из них, подсвеченном изнутри мягким золотым светом, снова мелькнул тот самый силуэт в белом одеянии, с тёмными волнистыми волосами и смуглым лицом, обращённое вниз, к нему. Всего на миг, но этого хватило, чтобы этот пьянящий аромат снова ударил Чонгуку прямо в ноздри сквозь десятки метров вечернего воздуха, сводя с ума и лишая остатков рассудка. Омега в окне дрогнул и резко исчез, словно испуганная птица, почувствовавшая на себе прицельный взгляд охотника. Штора метнулась и свет в окне погас, оставив после себя лишь тёмный квадрат и чувство физической потери. Чонгук медленно и опасно улыбнулся, подобно тому же охотнику, который не только выследил добычу, но и понял, что она его боится. А затем медленно опустил взгляд, встречаясь глазами с шейхом Хусейном. Тот стоял у подножия ступеней, уже попрощавшись с Джихуном и Хосоком. Шейх видел его взгляд, устремлённый вверх, и его улыбку, понимая, на что положил глаз непрошеный корейский гость. Чонгук, не отводя взгляда, лишь коротко кивнул, делая свою улыбку ещё шире и вызывающе. — До свидания, — бросил он через плечо, и не дожидаясь ответа, развернулся, соскочив со ступеней, скользнул в салон своего Ламборгини Уруса, и сорвался с места, все дальше уезжая от холодного взгляда тех глаз.  Он чувствовал себя перерождённым и обескровленным старыми битвами и одновременно заряженным новой и невероятной энергией.  Сегодня шейх контракт не подписал, но Чонгук нашёл самую опасную и прекрасную причину заставить его это сделать.  Шейх остался стоять на том же месте, долго всматриваясь в красные огни последней машины, скрывшейся за воротами, потом медленно повернулся и вошёл обратно в дом.  — Омар, — Хусейн остановился и подозвал к себе одного из своих людей, — не спускай глаз с Чон Чонгука.  Омар чуть склонил голову, принимая приказ. — И да, — добавил Хусейн уже из полумрака коридора, — если он посмотрит в ту сторону ещё раз… или если он хотя бы на шаг приблизится к тому, что моё… ты мне сразу докладываешь. — Понял, господин, — прозвучал в ответ безжизненный голос. Шейх кивнул и растворился в глубине своего владения, оставляя за собой холод. Охота, как он теперь понимал, шла не только на бизнес-контракты. Началась кровавая игра, в которой трофеем было нечто куда более хрупкое и ценное, чем любая финансовая империя. И он только что позволил другому хищнику учуять запах этого трофея. Но чтобы окончательно это понять, нужно было сначала дождаться первого движения противника.

☽☽☽

У Тахира был уже третий день практики в новом центре. Уткнувшись в свою тетрадь, омега делал важные пометки в кабинете Наима, пока тот был на обходе. И вдруг, дверь открылась, нарушив тишину.  — Я почти закончил, — сказал Тэхён, не отрываясь от тетради, подумав, что в кабинет зашел Наим. — Но тут один момент с дозировкой, не могу разобраться. Поможешь? — он поднял голову и резко вздохнул, испугавшись.  В дверном проеме стоял Мустафа, скользя взглядом по Тэхёну, одетому в белый медицинский халат. И альфа смотрел так, будто видел объект вожделения. Мускулы на его скулах напряглись, чтобы не выдать усилие сдержаться хотя бы на секунду. — Ас-саляму алейкум, — поздоровался альфа.  — Ва-алейкум ас-салям, — автоматически ответил Тэхён, опуская глаза обратно в тетрадь, наивно надеясь, что если будет игнорировать его, то он уйдет.  Но Мустафа медленно пересек комнату, и Тэхён рефлекторно оттолкнулся ногами от пола, отъехав на своем вращающемся стуле подальше. А Мустафа просто сел на соседний стул для пациентов, а затем схватил металлическую основу кресла Тэхёна, одним рывком притягивая стул обратно, поставив его так близко к себе, касаясь своими коленями его. Тэхён вскочил, чтобы выскользнуть и убежать, но руки Мустафы обхватили подлокотники его стула по бокам, намертво блокируя любую возможность и Тэхён плюхнулся обратно на стул, оказываясь в ловушке.  — Что ты делаешь? — дрожащим голосом сказал омега.  Игнорируя вопрос Тахира, Мустафа медленно приблизился к его лицу, своим теплым дыханием, касаясь щеки. Пальцы альфы скользнули по его шее, над вырезом халата, ощущая под кожей бешеный пульс. И против тэхёновой воли, внизу живота, мучительно и сладко тянуло, отзываясь на близость альфы. Омега, бедный, весь съежился, пытаясь вжаться в спинку стула, отстраняясь. — Не трогай меня, — выдохнул он и, собрав всю силу, уперся ладонями в грудь Мустафы, пытаясь оттолкнуть, но альфа даже не пошевелился, а одна его рука отпустила подлокотник и схватила оба тонких запястья Тэхёна, скрутив их.  — Отпусти! — наконец сорвался на крик Тахир. — Наим может войти в любой момент! — Плевать, — наклонился Мустафа ближе, к самым губам омеги и прошипел. — Плевать, кто войдёт, — прижался губами к его виску, что Тэхён вздрогнул всем телом от отвращения. — Ты давно принадлежишь мне. Просто ещё не понял этого. А этот халат на тебе… — альфа отклонился назад, окинув его взглядом, полным грязного восхищения. — Этот халат сводит меня с ума. Ты в нём выглядишь так… непорочно. Как будто только для меня и создан. Ты для меня святыня, которую так хочется осквернить. Я представляю, как этот халат падает с твоих плеч на пол, как ты остаёшься беззащитным, как потом на этой коже останутся мои метки. И все будут знать, кто первый прикоснулся к тебе, и кому ты принадлежишь.  Эти грязные слова заползали в уши Тэхёна, оскверняя его достоинство, честь и имя, заставляя резко выдернуть свою руку из захвата и с размаху ударить ладонью по щеке Мустафы.  И громкий звук удара прокатился по кабинету, а голова альфы резко дернулась в сторону от этого сильного удара. Наступила мертвая тишина. Мустафа сидел, не двигаясь, одна щека алела ярким отпечатком пальцев. Он прикрыл глаза и усмехнулся, толкая язык за щеку, и медленно повернул голову к Тэхёну, резко дергаясь вперед и грубо хватая подбородок Тэхёна, заставляя того зашипеть от боли и вцепиться в его запястье, пытаясь оттолкнуть, но это было бесполезно. Мустафа притянул его лицо к своему.  — Сейчас я ничего с тобой не сделаю, — прошипел Мустафа, своими губами чуть касаясь его, обжигая нежную кожу. — Но если твоя рука поднимется на меня еще раз… — он замолчал, чуть сильнее сжимая подбородок омеги, — …я возьму тебя прямо здесь. На этом столе. А потом… — продолжил шепотом, — …я убью тебя. И это не шутка, Тахир. Никогда не смей бить того, кто сильнее тебя, — и с отвращением, разжал пальцы, отталкивая Тэхёна от себя. Унизительные и жгучие слезы подступали к глазам, но он изо всех сил сжимал веки, пытаясь их сдержать. Подбородок пылал адской болью, будто его вывернули из сустава, и на коже уже проступали синяки в форме отпечатков пальцев. Мустафа встал со стула, в то время как Тэхён, сгорбившись, пытался отдышаться, втягивая воздух прерывистыми и болезненными глотками. Альфа подошёл к окну, спиной к нему, и какое-то время просто смотрел на безразличный и сверкающий город. Потом он обернулся, смотря на Тэхёна, который сидел и дрожал, бессознательно водя пальцами по распухающему месту на подбородке. — Мне необходимо твое присутствие, — спокойно начал Мустафа, как будто минуту назад не угрожал убийством. — Я заказал столик в ресторане «Će La Vi». Это в семи минутах отсюда, — направился к двери, не глядя на него, но на пороге остановился. — У тебя десять минут, чтобы собраться и выйти ко мне на парковку. Я буду ждать в машине, — бросил последний взгляд через плечо. — Если не спустишься, ты знаешь, на что я способен, — а потом он вышел. Тэхён остался один, сидя и не двигаясь, глядя в пустоту. Потом долго выдохнул, будто его грудь разрывали изнутри, а дрожь стала такой сильной, что его затрясло всего и слез он больше не сдерживал, безнадежно рыдая, сгорбившись в кресле, трясясь от каждого всхлипа. Это было невыносимо и больно. Больно от осознания, что он — вещь и собственность Мустафы. И что даже его попытка сопротивления лишь доказала мучителю, насколько он слаб и бесполезен. Он был в клетке. И только что ему показали, что дверь в ней находится в руках того, кто получает удовольствие, наблюдая, как он бьется о прутья. Тахир сидел, пока рыдания не перешли в прерывистые всхлипывания, а дрожь не начала понемногу отступать. Время теперь спрессовалось в бешеный цейтнот. Десять минут. Он вскочил со стула, скидывая с себя белый халат, который теперь вызывал у него приступ тошноты и стыда и, швырнув его на спинку стула, взял свою уличную одежду, быстро переодеваясь. Потом схватил сумку, закидывая туда со стола все, что попадает под руку: свои тетради, ручки, планшет. Он действовал на автомате, как зашуганный звереныш, а в голове были лишь тикающие часы, из-за которых и раскалывалась эта голова, мешая кислороду поступать к мозгу. В любом случае, нельзя опоздать и дать тому повод для очередной боли.  В этот момент в кабинет вошел Наим, но Тахир так и не услышал, как открылась дверь, уже застегивая молнию на переполненной сумке, когда на его плечо легла теплая ладонь. Тахир дернулся от испуга и подпрыгнул на месте, резко обернувшись, огромными неотступившего еще ужаса глазами уставился на Наима. — Тахир? — тревожным голосом начал Наим. — Что происходит? Почему ты собрался? До конца смены ещё два часа. Он глазами быстро скользнул по лицу омеги, замечая неестественную бледность, дрожь в пальцах и опустошенный взгляд, опустил свой взгляд ниже, заметив на подбородке красные отпечатки, из-за чего сердце начало перекачивать кровь уже в бешеном ритме. Тэхён просто отвернулся, дернув плечом, чтобы высвободиться из-под его руки. У него осталось всего три минуты.  — Тахир, милый, — Наим настойчиво взял его за плечи и развернул обратно к себе лицом. — Посмотри на меня.  Но Тахир не мог поднять взгляд, потому что в голове крутились те грязные слова Мустафы, которые осквернили его, и ему казалось, что Наим может их слышать и чувствовать. Ему было стыдно из-за этого и хотелось провалиться сквозь землю. Наим обхватил Тэхёна руками и прижал к себе. Младший обмяк, уткнувшись лицом в шею Наим, тело сотрясали глухие рыдания, которых уже было не остановить. — О, Боже, — прошептал Наим, прикрыв глаза. — Что случилось? Прошу, скажи мне.  — Я не хочу связывать с ним свою судьбу.  Наим крепко держал его, одной рукой обнимал за спину, другой гладил волнистые волосы, пытаясь унять его дрожь. — О чем ты, Тахир? — спросил он мягко.  — Мустафа вернулся из Египта три дня назад, — прошептал Тэхён. — Он был здесь несколько минут назад. Все внутри Наима разгорелось. Он не знал об этом. Да и Тэхён молчал с утра и вел себя как обычно, нося эту пытку в себе. Гнев на несправедливый мир, традиции и мужчину, который смел делать больно его мальчику сковывал Наима. И самое мучительное — осознание своего бессилия от того, что не мог дать отпор так, как хотелось бы. Он осторожно отстранил Тэхёна, а теплые пальцы, мягко коснулись подбородка омеги, аккуратно приподнимая его лицо, разглядывая красные следы на нежной коже.  — Это он сделал? — спросил Наим, дрожа от ярости.  — Он ждет меня, — опустил глаза Тэхён, снова чувствуя прилив стыда, будто совершил что-то плохое. — На парковке. Мне нужно к нему, иначе станет только хуже… он может рассказать отцу, — сказал, всхлипнув в последний раз. — Сиди здесь и никуда не выходи. Я спущусь и поговорю с ним. Клянусь Всевышним, он больше не посмеет поднять на тебя руку, — Наим уже развернулся к двери, но Тэхён резко схватил его за руку, останавливая и отчаянно замотал головой. — Нет, Наим, — умоляюще смотрел младший. — Это бесполезно. Ты только навредишь себе. Я должен пойти, это мой долг, — глубоко вдохнул, пытаясь собрать в кулак остатки самообладания. — Всё будет хорошо. Он просто хочет поужинать со мной. Тэхён решительно высвободил свои руки из его захвата, и поправив сумку на плече, вытер ладонью мокрые щёки, повернулся к двери и вышел из кабинета, не давая старшему сказать что-либо.  Наим был бессилен перед волей его отца, и не мог возразить. Хусейн не станет никого слушать, делая только то, что он сам считает нужным. Наим же мог только ждать и молиться, чтобы в этой неравной битве его мальчик не сломался окончательно.

☽☽☽

Тэхён спустился на парковку и быстро скользнул в салон Гелендвагена. Мустафа, не отрываясь от экрана телефона, провел большим пальцем по экрану, а затем с легким щелчком заблокировал устройство и убрал его во внутренний карман пиджака, и после этого он медленно повернул голову в сторону омеги. Тэхён сидел, вжавшись в мягкую кожу сиденья, уставившись прямо перед собой.  — Ты опоздал ровно на одну минуту, — ласково проговорил Мустафа. — Но я прощаю тебе это. Знаешь почему? Тэхён ничего не сказал, чуть сильнее сжимая пальцы, чувствуя, как по спине пробегает волна отвращения. — Потому что я очень сильно тебя люблю, — продолжил альфа, и он говорил это с такой уверенностью, что Тэхёна тошнило. — Мы можем уже ехать? — не выдерживал омега.  — Тебе уже не терпится провести со мной этот вечер, любовь моя? — Мустафа растянул губы в улыбке, потом облизнул их.   Тэхён резко отвернулся, сжав челюсти, зажмурился, делая глубокий, дрожащий вдох через нос, пытаясь втянуть в себя хоть каплю самообладания. Его бесило присутствие Мустафы, бесили эти лживые слова о любви, которые пачкали все, к чему прикасались и бесил этот ненужный вечер.  Машина плавно тронулась, увозя Тэхёна в гущу сверкающего вечернего города, к ужину, который он не хотел, с альфой, которого ненавидел. И он сидел, закованный в тишину собственного отчаяния, и смотрел, как в окне мелькают огни чужой свободы. Ресторан, в который привез их Мустафа, был похож на шкатулку с драгоценностями, все здесь сияло и пахло душистыми специями и из колонок подвешенных на потолке, лилась грустная арабская песня о любви. Официант почтительно провел их через зал к уединенному столику, Мустафа отодвинул стул для Тэхёна, тот сел, не глядя на него. Мустафа занял место напротив. Официант положил перед ними меню и отступил на несколько шагов, готовый в любой момент принять их заказ. — Не стесняйся, любовь моя, — сладко протянул альфа. — Заказывай все, что пожелаешь. Целый мир к твоим ногам, — и развел руки в стороны. — Я не голоден, — ответил Тэхён монотонно, уставившись в закрытое меню. — Ты с утра на ногах, работал до вечера. Что значит «не голоден»? Я не принимаю отказов, — и открыл меню перед омегой, позволяя ему разглядеть картинки и названия блюд.  Тэхён медленно поднял взгляд и встретился глазами с Мустафой, сжимая руки в кулаки.  — Меня тошнит от одной мысли о еде в твоем присутствии, — произнес он четко, зная, что за это альфа его по голове не погладит.  Мустафа прищурил глаза, вспыхивая опасным огнем, и открыл рот, чтобы изречь следующую угрозу, но его внимание резко переключилось, скользя взглядом за спину Тэхёна, ко входу в зал, и застыл там. Тэхён, заметив эту перемену, рефлекторно обернулся, следуя за его взглядом. В дверях стояли Хосок, Намджун и…  Чонгук. Он был в темном, идеально сидящем костюме, с рубашкой в тон костюму. Его блуждавший по залу взгляд наткнулся сначала на Мустафу, затем — скользнул на Тэхёна. Все звуки ресторана растворились в гуле, нарастающем в его собственных висках. Сердце Чонгука, только что спокойно бьющееся, вдруг ударило с такой силой о ребра, что стало больно. Его взгляд впился в то смуглое и прекрасное лицо, которое уже три дня преследовало его в мыслях. В эти пронзительные и голубые глаза. Тэхён, встретив этот пылающий, темный взгляд, почувствовал, как воздух вырвало из его легких. Тот альфа, которого он мимолетом увидел той ночью. И омега, словно обожженный, резко отвернулся, опуская глаза вниз, на сложенные салфетки, ведь это было неправильно. Мустафа встал, поправил полы пиджака, и направился к группе корейцев. Хосок и Намджун, заметив альфу шагнули ему навстречу. — Неожиданная встреча, — произнес Хосок, принимая протянутую руку Мустафы. — Согласен, это знак, что наше сотрудничество будет благословенным, — отозвался Мустафа, скользя взглядом к Чонгуку, который стоял чуть позади, и протянул руку.  Чонгук пожал руку, бросив мимолетный взгляд на Мустафу, но весь его разум и все его чувства были прикованы к омеге за столиком. Разговор у альф завязался вокруг скучных и важных тем о работе. Хосок и Намджун легко поддерживали беседу, вставляя уточняющие вопросы. Чонгук молча стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел в спину Тэхёна, все еще чувствуя тот взгляд, который обжег его у фонтана. Превратившись в статую, сидел Тэхён, и эти никому ненужные правила, что с детства вбили в его голову, твердили ему, что он как-никак сын шейха, и хочешь не хочешь нужно встать и поприветствовать деловых партнеров отца. Но где-то в сторонке стоял страх и шептал прямо в ушко, что нельзя вставать, привлекать внимания и говорить с чужими альфами, потому что таковы были правила, придуманные Мустафой.  Поэтому он сидел, слушая, как его внутренний ад заглушает беседу за его спиной.  Когда разговор с корейцами закончился, Мустафа, вернулся к своему столику. А те уселись за столиком прямо напротив неподалеку. — Молодец, — прошептал Мустафа, кладя свою большую и теплую ладонь поверх тэхёновой. — Ты начинаешь понимать, как следует себя вести. Тэхён резко поднял на него взгляд и выдернул руку, и невольно, его взгляд потянулся к столику напротив. Чонгук не отводил глаз с Тэхёна, откинувшись на спинку стула, но Тэхён резко отвернулся, разрывая контакт.  — Это было некрасиво с моей стороны, — проговорил он сквозь зубы. — Я бы просто поздоровался и вернулся на место. Теперь они посчитают меня невоспитанным. Мустафа усмехнулся, и резко став серьезным наклонился через стол, пальцами впиваясь в запястье омеги и с силой притягивая к себе. Чонгук увидел, как Тэхён дернулся от резкого движения, и боль, что исказила это прекрасное лицо — тоже увидел. Альфа уже начал подниматься, но сильная рука брата схватила его за предплечье, пригвоздив к стулу. — Сиди, — тихо, но железно произнес Хосок, не отрывая взгляда от меню, как будто ничего не происходит. — Это не наше дело. — Мне плевать, о чём они подумали, — процедил Мустафа сквозь стиснутые зубы. — Мне насрать на их мысли. — Подбирай выражения, — выдохнул Тэхён, пытаясь вырваться. — Не высказывайся так передо мной. — А иначе что? — Мустафа придвинулся еще ближе. — Что ты сделаешь? Поплачешь? Ведь только плакать ты и умеешь.  Тэхёну стало больно от этих слов. Ведь Мустафа прав. Что он сможет сделать? Ничего.  — Я буду выражаться так, как захочу. А ты кто такой, чтобы указывать мне, что делать? Знай свое место, — резко отпустил руку альфа, оттолкнув его прочь от себя.  Омеге стало ужасно стыдно от унижения перед чужим альфой, зная, что тот смотрел. Не думая ни о чем, он просто схватил свою сумку и, встав, направился в сторону выхода из ресторана.  Мустафа вскочил, и не обращая внимания на подошедшего официанта, чтобы принять заказ, бросился вдогонку. — Ты же видишь! — Чонгук бросил взгляд на Хосока. — Ему нужна помощь! — И что ты собираешься сделать? — Хосок зашипел, наклонившись к нему. — Напасть на нашего делового партнера из-за его омеги, которого ты даже не знаешь? Они сами разберутся. Не лезь, Чонгук. Я тебя предупредил.  Чонгук понимал, что Хосок прав. Это не его дело, но он не мог игнорировать то, что происходило только что перед его глазами. Мустафа настиг Тэхёна прямо перед выходом, схватив за талию, грубо притянул его обратно, спиной к своей груди. — Отпусти, — прошипел Тэхён, стараясь не повышать голос, чувствуя на себе любопытные взгляды пары гостей, ожидающих такси. — Люди смотрят. — Я же сказал, что мне плевать, — Мустафа пригнулся к его уху. — Не принуждай меня тащить тебя за волосы. Развернись и иди обратно в зал, — и сильнее сжал хрупкую талию в руках, показывая, что он не шутит. Омега сдался.  Чонгук видел, как Тэхён медленно, развернулся и, опустив голову, пошел обратно в зал, а Мустафа, положив тяжелую руку ему на плечо, повел его.  Чонгук с трудом опустился на стул, чувствуя, что сердце бешено колотится от ярости. Хосок что-то говорил ему о благоразумии, но он даже не хотел слушать брата.  Тахир в этот вечер потерял достоинство за одним столиком. Увидел бездну своего бесправия и понял, что одинок перед ней настолько, что даже взгляд со стороны лишь дополнительное унижение. А Чонгук, сидящий в нескольких метрах, впервые в жизни столкнулся с чем-то, что не мог купить, заказать или завоевать силой. Он столкнулся с чужой болью, которая вдруг стала острее собственной. И в этот момент в нём умер тот ветреный альфа, которому было плевать на всё. Таков закон песков: чтобы выжить, нужно быть либо каплей воды, которую ищут, либо ножом, что эту каплю добывает.