Солнце с Востока

Иногда, чтобы выжить, нужно умереть. Похоронить себя заживо под толщей песка — и лишь тогда, став пустым сосудом, можно вынести тяжесть чужой воли.

☽☽☽

В комнате было тихо. Тэхён, уткнувшись в учебник по анатомии, водил пальцем по сложной схеме, пытаясь заставить мозг воспринимать информацию. И вдруг, за окном послышался шорох. Омега застыл, прислушиваясь к звукам. Наверное ветер, и попытался снова сосредоточиться на учебнике. Снова шорох. На этот раз четче. Тэхён медленно поднял голову, но за подсвеченной лунным светом с улицы, плотной тканью штор, ничего не было видно. Сердце его начало быстро биться, когда он встал и зашагал в сторону окна. Потом взялся за край бархатной шторы, сделав глубокий вдох, резко отдернул.  Он увидел только темные глаза Чонгука, стоявшего прямо под его окном, как в тот вечер, в их первую встречу, когда альфа вот так же поднял голову к его окну. И смотрел он прямо в душу омеги, видя все страхи и вопросы, которые Тэхён так тщательно хоронил. И шептал. Тэхён наклонился ближе к стеклу, чтобы понять о чем шепчет ему Чонгук. С каждым разом его шепот нарастал, но омега не мог разобрать, даже впиваясь взглядом в его губы, пытаясь прочесть по ним. И потом он резко перевел взгляд в сторону, за спину Чонгука. Там, у журчащего фонтана, в тени стоял Мустафа, смотрящий в спину Чонгука. Тэхён хмурился, пытаясь понять, что происходит. И тут Чонгук перестал шептать, опустившись на колени, склонив голову. И в тот же миг Мустафа вышел из тени, поднимая в руках пистолет и целясь прямо в спину Чона.  Нет. Тэхён в панике открыл рот, чтобы закричать, предупредить Чонгука. Но из него ничего не выходило. Он стал будто немым. Бил по стеклу, но и оно не поддавалось. И Чонгук больше не поднимал голову, не видел его отчаяния. Тэхён кричал изо всех сил беззвучным криком, в котором смешались ужас и невыносимая боль. Раздался выстрел, Чонгук просто испарился, рассыпаясь на тысячи частиц темного дыма, который тут же развеял ночной ветерок. На месте, где он только что стоял на коленях, не осталось ничего. — Нет! — с этим хриплым, сорванным воплем настоящего отчаяния, Тэхён распахнул глаза, резко дернувшись на кровати. Грудь вздымалась, выбивая из легких короткие и прерывистые, похожие на рыдания вздохи. По лицу струились слезы, смешиваясь с холодным липким потом на висках и шее. Ладони впились в простыни.  Еще слабый утренний свет робко пробивался через шторы. Это был кошмар. Всего лишь кошмар. Омега медленно разжал пальцы, чувствуя, как дрожь мелкими волнами пробегает по всему телу. Сглотнул. Горло саднило, будто он и вправду кричал часами. Он провел руками по лицу, смахивая влагу, и глубоко вдохнул, пытаясь загнать в лёгкие размеренный, спокойный ритм. — Это был просто сон, — шептал в тишину, но образ тех черных, исчезающих в дыме глаз, жег сетчатку. И чувствовал безмерную потерю.  Он остался сидеть, прислушиваясь к затихающему, бешеному стуку в груди, в то время как солнце за окном медленно и неумолимо заливало комнату светом нового дня.  Тэхён откинул одеяло и спустил ноги с кровати. Просидел так несколько секунд, обхватив голову руками, пытаясь загнать в клетку разбежавшиеся образы. За закрытыми веками снова всплыли темные омуты Чонгука. Не мог понять, почему он увидел этот сон? Может, Чонгук хотел ему что-то сказать? Или это было предупреждение от самого Мустафы? Тэхён вспомнил, как Чонгук смотрел на него в ресторане, будто пытался раздвинуть ребра, проникнуть за грудную клетку прямо к трепещущему сердцу и остаться там навсегда, как заноза. Омега встал и стянул с кровати одеяло, мокрые от пота простыни и наволочки. Скомкав все в бесформенную груду, он зашагал с ней в ванную и, бросив белье в стиральную машину, нажал кнопку старта. Пусть вода смоет этот кошмар. А потом сам шагнул под ледяные струи.  Стиснув зубы, Тэхён уперся ладонями в прохладную плитку и подставил потоки воды спине, лицу и грудной клетке. Холод выжигал остатки сна, приглушал внутренний жар, заставлял кровь бежать быстрее, вытесняя всю дрожь. Омега вышел из душа, завернувшись в чистое полотенце, встал перед зеркалом и встретился с собственным отражением. Кошмар был предупреждением о том, что в его размеренный и предопределенный мир ворвалась сила, способная все испарить. И, конечно же, еще одна сила, готовая убить, чтобы ничего не изменилось. А Тэхён — оказался в этом шторме мишенью.

☽☽☽

Возможно, еще до рождения вся твоя судьба была предрешена, а жизнь аккуратно расписана в тонкой книжице. С годами страницы прибавлялись, а главы множались, но когда-то история Тэхёна умещалась в ладони. Теперь же он потерял себя в ее бесконечных строках. Как ни хотелось вырвать из этой книги самые горькие страницы — он не мог. Это лишь испортило бы ее еще больше, нарушив хрупкую последовательность событий. Если бы жизнь Тэхёна была болью, он бы давно похоронил ее — где-то далеко, где никто не найдет, где-то глубоко под землей, где никто не достанет.  Он сорвал голос, крича в пустоту, но мир оставался глух к его отчаянию. Было бы так же больно, если бы папа был жив? Однозначно нет. Но теперь Тэхён остался один. С каждым днем борьба становилась невыносимее. Омега затерялся в этой пустоте, больше не чувствуя ничего, кроме долга. Он словно ангел без крыльев, сжигающий себя дотла, чтобы согреть других, и с каждым днем от него оставалось все меньше света, больше — пепла. Смерть папы украла у него последнее тепло. Маленький Тэхён, всегда державшийся за папину руку, вдруг остался в мире, лишенном красок. Омеге даже не позволили попрощаться с ним. Ему говорили, что папа болеет и находится в больнице. Месяц он не видел его, а потом сказали, что его больше нет. Если бы не дедушка, Тэхён сломался бы окончательно. Ахмед не заменил папу, но дал то, чего омега не успел получить, поставив его на ноги. Дедушка видел в нем то, чего другие не замечали, и верил, что внук станет прекрасным человеком — и не ошибся. Но когда Мустафа решил жениться на Тэхёне, даже Ахмед оказался бессилен. Хусейн не слушал папу, а Тэхён просто боялся.  Теперь его жизнь — клетка. Отец собственными руками заживо похоронил сына, отдав его монстру. Разбил его мечты. Украл будущее.  Тэхён больше не принадлежал себе.  — Тахир, ну поешь хоть немного! — Ахмед десять минут бегал за внуком, умоляя его перекусить перед работой.  — Дедушка, я опаздываю, — Тэхён стремительно спускался по лестнице, на ходу запихивая в сумку необходимые вещи. У зеркала в прихожей он на секунду остановился, поправляя волосы.  — Мой мальчик… Как же ты вырос, — голос Ахмеда дрогнул. — Такой красивый, — коснулся теплой ладонью щеки внука. — Буду вечером, — улыбнулся Тэхён, поцеловав дедушку в щеку, выбежал за дверь.  Чимин ждал друга в машине уже полчаса. Тэхён швырнул сумку на заднее сиденье и рухнул на пассажирское кресло. — Мир тебе, — поприветствовал Чимин друга.  — И тебе мир, — пробормотал Тэхён, выдыхая.  Окно было опущено, и ветер бил в лицо, пытаясь выдуть навязчивые мысли. Ещё три месяца — и свадебные одеяния станут саваном для его свободы. Мустафа всегда смотрел на него, как коллекционер, который желал поставить на полку эту хрупкую и редкую вещь, что принадлежала ему, запереть за стеклом, как бабочку и любоваться своим правом собственности. Любовь его пахла гробницей, где хоронят живые души. А где-то на краю этих мрачных мыслей вспыхнул утренний сон. Тэхён не успел прикрыть глаза, как к нему тут же явились те темные глаза Чонгука. Взгляд этот — выворачивал душу наизнанку, обнажая весь страх, что Тэхён так отчаянно прятал. Прошла уже неделя, а он все не мог стереть из памяти образ того альфы, чьего имени даже не знал.  Уже во снах ему являлся, заставляя Тэхёна думать о себе.  Его будущее выстраивалось вереницей запертых дверей. Он уже прошел через дверь послушания — и скоро войдет в дверь брака, а за ней будет только длинный и темный коридор с единственной комнатой в конце, в которой окна наглухо закрыты, и стены медленно и неотвратимо сдвигаются. — Тэхён? — Чимин дернул омегу за плечо. Тэхён вздрогнул и широко распахнутыми глазами уставился на Чимина. — Ты что-то говорил? — виновато улыбнулся он. — Извини, не расслышал. — Я уже пять минут болтаю в пустоту! — Чимин сделал обиженное лицо, но в его глазах читалось беспокойство. — О чем думаешь? — Ни о чем… — отмахнулся Тэхён, поворачиваясь к окну. Машина, тем временем, плавно остановилась у подъезда белоснежного научно-медицинского центра. Тэхён взял свою сумку и открыл дверь Порше.  — Спасибо, что подбросил, — кинул он уже на ходу, выходя из машины. Чимин лишь кивнул, глядя ему вслед. Этот разговор не был окончен, и он уже мысленно отметил, что узнает, о чем думал его друг. 

☽☽☽

Дни Тэхёна уже давно слились в одно бесконечное, монотонное колесо: работа — дом — учёба. Он безумно любил свою профессию. Врач — это не просто работа. Это дар, который он нес другим, даже когда сам был пуст. В глазах пациентов, в их благодарности и в спасенных жизнях он на секунду находил оправдание своему собственному существованию. И любил свою семью. Отца. Дедушку. Его.  Любил ли? Заставлял себя верить, что да — ведь Мустафа его брат.  Но в глубине души ненавидел. Он был в ловушке. Бежать? Да, но куда? Мустафа везде найдет.  Тэхён принадлежал ему.  Мустафа — монстр, но Тэхён не боялся его. Страх — удел слабых. Он его презирал. Презирал эту одержимость и жажду владения, лишенную уважения и самой сути любви. Омега не был вещью. И живым Мустафе он не достанется. Но альфа не отступит. Его одержимость была болезнью, а Тэхён — единственным его лекарством. Он был зависим от самой идеи обладания. И тот, кто посмеет приблизиться к Тэхёну, исчезнет.  В больнице омега натягивал улыбку, ведь он должен вселять надежду.  Но внутри был только пепел и ощущение, будто все живое в нем давно выгорело, оставив после себя лишь последний уголек, догорающий в камине.  — Ас-саляму алейкум, Тахир, — уже на пороге Наим вывел Тэхёна из своих мыслей, приглашая жестом руки в кабинет.  — Ва-алейкум ас-салям, — автоматически ответил Тэхён, входя в прохладное, залитое утренним светом помещение. — Как поживаешь? — он повесил легкую джинсовку на спинку стула и опустился напротив массивного стола. — Говоришь, будто я старик, — Наим фыркнул, откидываясь в кресле. — Мне всего тридцать пять, между прочим. А так… неплохо поживаю. Бумаги, отчеты, спасенные жизни — все как обычно. — Ну так бы сразу и сказал, директор, — рассмеялся Тэхён.  — Не называй меня так, — Наим надул губы, строя обиженное лицо. — Я всё ещё помню времена, когда мы с Йеримом сидели на кухне за чашкой чая, а ты весь сияющий вбегал, и кричал: «Братец Наим, нарисуй мне собачку!» Так что я все еще твой братец Наим, а не какой-то там директор. После этого Тэхён ничего не сказал, а лишь тихо вздохнул, вспоминая те времена и своего папу. Только сейчас омега начал понимать, что в тот момент он действительно был счастлив. Потому что тогда папа был рядом, и он чувствовал себя защищенным от всего плохого.  Тэхён ушёл в свои мысли и уже не слышал Наима. Сердце сжималось от одного лишь упоминания о папе. Оно давно кровоточило, и не было для этого лекарства. Ничто и никто не сможет исцелить это тоскующее и разбитое сердце.  — Тахир, родной? — Наим обеспокоился резкой сменой настроения младшего. — Тебя что-то тревожит? Ты чем-то расстроен? Скажи мне.  — Наим… — отчаянно прошептал Тэхён. — Отец уже обговорил все с Мустафой. Они планируют сыграть свадьбу через три месяца. Я не знаю, что мне делать… Я не знаю… — и единственная слеза скатилась с его длинных ресниц, падая на бумаги, лежащие перед ним на столе, оставляя на них мокрое пятнышко. Он закрыл лицо ладонями, как будто пытаясь спрятаться от всего мира.  Тэхён чувствовал страшную беспомощность, когда осознал, что все двери, кроме одной, ведущей в пропасть, для него заколочены. Предательство отца, которое вместо защиты давило на него всей тяжестью традиций и ожиданий. — Ох, мой маленький… — Наим моментально встал со своего места, и подойдя к столу Тэхёна, опустился на колени перед ним, беря его холодные и дрожащие руки в свои теплые ладони. — Слушай меня, ты только успокойся, — тихо начал старший. — Что говорит Ахмед? Он не пытался поговорить с твоим отцом? — Пытался… — Тэхён с трудом выдохнул, поджимая губы, чтобы они не дрожали. — Много раз. Отец не хочет его даже слушать. — Тогда твой отец просто еще не понимает, какую чудовищную ошибку совершает. — Наим крепко сжал его руки, пытаясь передать хоть каплю своей силы. — Но ты только не переживай так, слышишь? Уверен, к этому времени многое может измениться. Вот увидишь — ты обретешь свое счастье.  И поверх всех этих чувств, Тэхён наконец почувствовал благодарность за то, что в этой красивой и жестокой клетке, кто-то увидел напуганного и потерянного мальчика, чья душа кричала в беззвучном крике задолго до этого утра. Наим умел поддерживать и утешать, говоря, что это его дар. Он был как солнце после дождя, что согревало теплом и дарило миру яркую улыбку.  Отец Наима был известным врачом, возглавлявший одну из крупнейших больниц Абу-Даби, — и Наим пошел по его стопам. С папой Тахира они были лучшими друзьями: познакомились еще в те времена, когда Наим был интерном в больнице, где уже работал Йерим. Родители Наима были в разводе, и он жил в Абу-Даби с отцом, где родился и вырос, пока не встретил того самого альфу. Их знакомство произошло во время военных учений альфы в Абу-Даби. Завязались отношения, и вскоре последовало предложение. Наим вышел замуж и переехал в Дубай, в дом мужа, но счастье оказалось недолгим. Оно оборвалось в один миг, когда его мужа захватила в плен террористическая группировка. Его расстреляли на месте, а тело сбросили в море. Лишь через несколько дней останки нашли, а убийцу — только годы спустя. Наим не мог смириться и забыть. Полгода он жил словно в тумане, отказываясь верить, что самого близкого человека больше нет. Он потерял его навсегда.  А потом умер отец. С папой они и так редко виделись, потому что омега избегал встреч из-за его холодного отношения. Умер и Йерим, который всегда был рядом. Постепенно отвернулись даже родственники. Наим остался совсем один…  Но теперь у него был Тэхён.  Только он и его чистые глаза, в которых отражалась вся нежность мира, приносили ему свет. Тэхён для Наима — больше чем ученик. Наим для Тэхёна — больше чем наставник.  Им больше никто не нужен. Они есть друг у друга — и этого было достаточно.

☽☽☽

Тишину кабинета разорвал резкий скрип двери. Чонгук медленно оторвался от монитора и поднял взгляд, который до этого момента сидел, утонувший в мерцающей синеве экрана. Хосок вошёл без стука, с небрежностью проходя вглубь кабинета. Младший брат не шевельнулся, лишь поднял брови, а в тёмных глазах вспыхнул вопрос: «Что тебе надо?» Хосок проигнорировал этот молчаливый взгляд и опустился на низкий диван из чёрной кожи в дальнем углу, закидывая одну ногу на другую.  — О чём задумался? — Спросил старший с безразличием. Чонгук проследил за ним, отодвигая ноутбук.  — Что ты знаешь о семье шейха? — вдруг спросил Чонгук, неожиданным деловым тоном. — Что насчет его мужа? Детей? — Муж умер давно. От какой-то болезни, кажется. — пожал плечами Хосок, не меняя позы. — А из детей… есть сын. Омега, — скользнул рукой по колену, сглаживая складку. — Тот, которого ты в ресторане видел, с Мустафой, — замолчал, изучая лицо брата, но Чонгук даже не выдал ни одну эмоцию, что видел эти пронзительные голубые глаза не в ресторане, а несколько дней ранее, в саду шейха, у фонтана, где тот омега казался не реальным человеком, а ангелом, призванным из самой пустыни. — Тебе-то какое дело до его семьи? Старший поднялся, подошёл к мини-холодильнику и, достав оттуда бутылку воды, открутил крышку, делая неторопливый глоток, а в этот момент его холодный взгляд встретился с горячим, но внешне абсолютно спокойный взглядом Чонгука. — Мне же надо узнать его получше, раз уж мы теперь коллеги, — ответил Чонгук, вытягивая свои губы в легкой усмешке. В голове бушевал вихрь мыслей, одна хитрее другой, сплетаясь в изощрённую паутину, где в центре, как мушка, запутавшаяся в шелку, сидел хрупкий силуэт с голубыми глазами. Хосок прищурился, будто пытаясь разглядеть сквозь привычный образ младшего брата — взбалмошного и непредсказуемого прожигателя жизни — контуры другого человека.  — Неужели за ум взялся? — опустился в кресло напротив, поставив бутылку на стеклянную столешницу. Чонгук лишь закатил глаза, коротко хмыкнув.  — А договор? — сменил он тему, беря карандаш, лежавший на столе, и начал его заостренным концом отбивать нервную дробь по глянцевой поверхности стола. — Шейх ещё не подписал его, ведь так?  — Нет. И не подпишет, — отрезал Хосок. — Мы для него чужие. Хусейн не дурак рисковать. Да, это сотрудничество выгодно ему, в первую очередь, но он слишком умен, чтобы действовать сразу. Не просто так тянет время. Он знает, что делает. Чонгук слушал, не перебивая, и внутри него клокотала ярость на эту паутину правил и вежливые улыбки. Но сквозь эту ярость пробился луч света и, внезапно перестав стучать, он улыбнулся, и Хосоку от этого стало только хуже. Он знал эту улыбку. Она всегда предвещала бурю. — Сын-омега, говоришь? — переспросил Чонгук, не переставая улыбаться и откинулся на спинку кресла.  В этот момент перед его взором снова возник тот образ омеги на фоне ночного неба, с босыми ногами в прохладной воде фонтана, с котом на руках, с глазами цвета зимнего неба, в которых жила вся печаль этого ослепительного и бездушного города. Дорога к шейху лежала через него. И это было так очевидно. Хосок понял всё сразу и, резко вскочив со своего места, за два шага он преодолел расстояние, и впился пальцами в воротник рубашки брата, притягивая его к себе. — Даже не думай, Чонгук! — прошипел он, угрожающе поднимая палец перед носом альфы. — Ты слышишь меня? Даже не думай! Но Чонгук лишь медленно поднял руку, оттолкнул его, неспешно встал и, поправив пиджак, подошел вплотную к брату, легко смахивая несуществующую пылинку с его плеча.  — Успокойся, брат, — убедительно сладко растянул он слова. Но глаза оставались теми же тёмными омутами, где водилась нечисть, что плескалась в безумном азарте. — Я просто хочу познакомиться, установить контакт и наладить человеческие отношения. А там, глядишь, расположишь к себе сына — расположишь и отца. И шейх наш драгоценный контракт подпишет. Всё просто, правда? Хосок стоял, сжав кулаки, чувствуя, как по спине ползет холодный пот от беспомощной ярости и леденящего предчувствия. Он знал, что если Чонгук что-то задумал, то остановить его сможет только катастрофа. — Ты не знаешь, как тут всё устроено, — с тяжестью в горле, начал он. — Он чужой омега, Чонгук. У него уже есть жених — Мустафа. Ты своими глазами видел, как тот с ним обращается. Слова брата раздражали Чонгука, заставляя чувствовать, как внутри закипает тёмная ярость. А когда Хосок произнес имя того альфы, ярость вырвалась наружу, превращаясь в вспышку острого, неожиданного гнева, что он сам не смог его понять. В памяти вспыхнула железная хватка на тонком запястье, испуганный взгляд, полный унижения, и самодовольная ухмылка того черноволосого альфы. Ему в тот момент захотелось набить тому морду и стереть его с лица земли, чтобы больше никогда не смел прикасаться к тому, что… к тому, что пока еще не было его, но не могло принадлежать никому другому. — Это для тебя не игры, а традиции. Если ты себя не жалеешь — пожалей хотя бы его. Ты не представляешь, что они с ним сделают, если заподозрят твой интерес к нему. Мы здесь ради одной цели, Чонгук! — выкрикнул последнее слово. — Прошу тебя придерживаться этой цели. Знакомства с местными омегами не входило в наши планы. Будь благоразумнее. Это Восток. Здесь другие законы и нравы. Здесь вера и обычаи важнее каких-то контрактов. Ты сломаешь ему жизнь! Младший, больше не слушая старшего,  молча обошёл его, прошел к двери и, остановившись на пороге, обернулся.  — Восток и другие нравы говоришь? — тихо и задумчиво проговорил он. — Ты его глаз не видел, Хосок. Ты не смотрел в них. Он не традициями и обычаями окружен, он заперт в клетке под названием «безысходность». Называй меня сумасшедшим, но кажется, в тот вечер только я смог разглядеть в его глазах эту тихую печаль. — Альфа сделал паузу, будто удивился своим же словам. — В наши планы не входило знакомство с сыном шейха, но никто и не говорил, что знакомиться нельзя. Ведь так? Снова улыбнувшись ошеломлённому Хосоку, вышел, плотно закрыв за собой дверь, оставив старшего в центре огромного кабинета один на один с эхом своих же пустых и никчемных обещаний о том, что «всё будет нормально». В коридоре, Чонгук прислонился к холодной стене, ощущая, как гнев пульсирует в висках сладким ядом. Им двигала навязчивая потребность снова увидеть его. Заглянуть в эти глаза. Познать его голос. Удостовериться, что тот ангел у фонтана не был миражом, порожденным луной и пустыней. А план с контрактом — всего лишь отговорка, за которой он прятал от самого себя зарождающуюся бурю, пытаясь убедить свой разум, что это — лишь хитрый тактический ход, а не первый шаг к самоуничтожению. Прежде чем нажать на кнопку лифта и шагнуть в кабину, альфа достал телефон и, пролистав контакты, остановился на нужном имени, и набрал его. После долгих, раздражающих гудков, в трубке послышалось хриплое, сонное: «Алло?» — Ким Намджун, — произнес Чонгук, растягивая губы в улыбке. — Не время спать. У меня для тебя одно интересное дельце созрело. Очень восточное. Он вступил в лифт, который мягко опускался вниз, унося его навстречу восточному солнцу, которое поглотит его своим светом, и из которого, как он чувствовал, не будет простого выхода.  

☽☽☽

Глухой удар раскатился по пустому складу. Вечер сегодня ощущался иначе — Мустафа чуял в воздухе сладкий запах новой победы. Ещё один триумф. Ещё одна душа, отданная Богу. И он знал — так и будет. Все понимали, что переходить Мустафе дорогу смертельно опасно. Но Абба рискнул. И теперь расплачивался. Продав акции и едва не потопив компанию, он попытался сбежать. Но его нашли слишком быстро. Мустафа любил растягивать расправу, наслаждаясь страхом, болью и последним хрипом жертвы.  Этот склад был его храмом. Внутри пахло страхом тех, кто когда-либо кончал здесь свои дни. Мустафа верил, что души ушедших цепляются за ржавые балки, впитываются в потрескавшийся бетон пола и смешиваются с тенями под потолком. Альфа дышал прахом былых предателей, сладостью абсолютной власти и терпкой нотой свежей крови. Здесь он чувствовал себя как дома. Здесь он правил.  — Бог тебя покарает, — прохрипел Абба, выплёвывая кровавую слюну. — Ты — дьявол. — А ты? Белый и пушистый? — усмехнулся Мустафа, развалившись на стуле. Закурил. — Всевышний меня простит. — Ты пожалеешь! Мои люди тебя разорвут! — закричал Абба, но тут же сгорбился от удара в живот одного бойца из людей Мустафы. Его вопль эхом разнесся по складу, теряясь в высоких и темных потолках. Мустафа неспешно выдохнул дым, наблюдая, как от боли вопит его жертва. — Твои люди? — переспросил он, издав смешок. — Интересно. А кто они? Назови хоть одно имя того, кто не сбежит, услышав мое. Абба молчал, прерывисто дыша. Мустафа повел плечом, делая неторопливую затяжку, и окинул взглядом пространство за своей спиной. Во мраке, за его стулом, стояли альфы в камуфляжных одеждах, в арафатках, скрывавших лица до самых глаз, а за их спинами висели автоматы. Они не делали ни шага вперед или назад без его приказа. Мустафа кивнул головой, и двое альф шагнули вперед. Один грубо вцепился в волосы Аббы, дернув его голову назад, обнажив грязное и искаженное болью лицо. Второй снова нанес удар прямо в живот. Абба подавился воздухом, и его тело выгнулось в судороге. — Каждый, кто посмеет перейти мне дорогу, расплатится самым жестоким образом, — ласково пророкотал Мустафа. — Я не оставлю никого в живых. Ни омег ваших, ни детей, ни стариков. Я выжгу род твой до седьмого колена, и пустыня поглотит пепел. Таков мой закон. Он встал и подошел к Аббе, приседая на корточки. Пальцами приподнял его голову за подбородок и наклонился ниже, шепча прямо в ухо: — Я же предупреждал не покидать город и не пытаться сбежать. Тебе нужно было всего лишь прийти в ту кафешку у офиса, и тогда, возможно, я бы смилостивился. Но глупцы… — он покачал головой с искренним сожалением, — так любят делать все наперекор. Словно в этом есть какая-то гордость. Мустафа улыбнулся и выпрямившись, повернулся к одному из стоявших позади альф, резким движением снимая с бронежилета мужчины кинжал. Альфа схватил Аббу за волосы, оттянув его голову назад, до хруста в позвонках. Приставил острие к основанию челюсти, где пульсировала сонная артерия, чувствуя ее бешеный и отчаянный стук под холодным металлом. — Отдай душу, — прошептал он. И провел клинком. Острота стали вошла в плоть, и поплыла вниз, рассекая кожу, мышцы и трахею. Абба даже не успел дернутся или закричать. Его тело замерло в напряжении, глаза закатились, и из открытого рта вырвался беззвучный выдох. Мустафа довел лезвие до конца, до противоположного уха, с тем же безжалостным и идеальным давлением. А потом короткий и мощный рывок, вверх и на себя. Раздался хлюпающий звук и голова отделилась от тела, зависая в руке альфы, а тело рухнуло на бетон с тяжелым стуком, и из перерезанного горла хлынул горячий поток алой крови.  Мустафа выпрямился, держа трофей за волосы. Кровь стекала по его руке, капая на ботинок. Он посмотрел на эти застывшие, широко открытые глаза, и кивнул, будто удовлетворившись качеством своей работы. Бросил голову к ногам одного из своих людей. — Приберитесь здесь, — произнес он, вытирая кинжал о штанину другого бойца, прежде чем вернуть оружие. — И отправьте его родственникам. Он повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Еще одна душа отдана Богу. Или забрана у Него. Для Мустафы это не имело значения. Имел значение только порядок. И он был восстановлен. Исмаил, до этого молча наблюдавший со стороны, наконец отделился от стены и в ногу с Мустафой направился к выходу. Мустафа не прощает врагов. Его не учили милосердию. Исмаил знал, чем кончится этот вечер. Он мог сам разобраться с Аббой, но оставил его Мустафе. Потому что тот умел наказывать красиво. Исмаил ценил в друге эту утонченную жестокость.  Они вышли под низкое, усыпанное звездами небо. Мустафа остановился, запрокинул голову и глубоко вдохнул, стараясь вытеснить из легких запах смерти. — Как прошла встреча с семьей Чон? — бросил взгляд на друга Исмаил, закуривая. Ему действительно было интересно, согласился ли шейх на сделку с семьей Чон. Это могло изменить все расклады. Мустафа некоторое время молчал, глядя в темноту за периметром заброшенного здания. — Дядя дал добро, — наконец сказал он. — Но бумаги пока не подпишет. Мало ли что… Смотрит, как они себя поведут на нашей земле, — докурил сигарету и, швырнув окурок под ноги, направился к своему Гелендвагену.  Исмаил зашагал следом.  — Надеюсь, без сюрпризов, — бросил он, открывая дверь с пассажирской стороны. Мустафа сел в машину, откидываясь на спинку сиденья и закрыл глаза. — Не в этом дело, — тихо ответил он, не открывая глаз. — Я знаю, что дядя сам со всем разберется. Он всегда разбирается. Меня Чон Чонгук беспокоит, — открыл глаза и посмотрел в темное стекло, где отражалось его собственное, внезапно задумчивое лицо. — Он не так прост, как кажется. И не так глуп, как пытается казаться. В его глазах нет страха, Исмаил. Нужно копнуть глубже и узнать, что он прячет. Исмаил кивнул, глядя на дорогу, когда Мустафа завел двигатель и вырулил на главную трассу. Доверять сейчас нельзя никому — это аксиома их мира. Но Исмаил не сомневался в словах друга. Если Мустафа захочет что-то узнать — это произойдет. Даже если придется вырвать правду у мертвого. Он подкрадется. Укусит в самое уязвимое место и разорвет на части ту показную и надутую уверенность, с которой этот кореец ступил на их землю. Гелендваген плавно ехал по трассе, оставляя позади поглощающую тьму, в которой тонул заброшенный склад. Впереди — Дубай, что встречает их огнями, но Мустафа не смотрел на эту красоту. Он чувствовал странную пустоту, что всегда наступала после акта абсолютной власти. Удовлетворение было, да. Но оно быстро угасло. Мир не стоит на месте. Убрали одну проблему — на горизонте уже маячит другая, более интересная и сложная. Чонгук. Мысль о нем не давала покоя. Глубоко внутри, в той части, где жила его настоящая сущность, уже начинала складываться новая мозаика.

☽☽☽

Гелендваген свернул с ослепительных проспектов в более тихий и престижный район. Небоскрёбы остались позади, уступив место высоким стенам, за которыми угадывались силуэты частных вилл. Особняк семьи Мустафы был в стиле хай-тек. Он был большим и современным, с гладкими и светлыми стенами, плоской крышей и огромными окнами. Вокруг — ухоженный двор с подстриженным газоном, парой пальм и аккуратной дорожкой к входной двери.  Мустафа и Исмаил вошли внутрь, что прохлада кондиционера сразу обняла их, смывая с кожи липкий жар и невидимую грязь прошедшего вечера. Интерьер был таким же: дорогие, но простые красные ковры ручной работы, с восточными узорами, темная деревянная мебель, длинные торшеры в коридоре, отбрасывающие свой свет.  — Мустафа, вас ждёт Валид Самин, — омега-слуга почтительно склонил голову, не поднимая глаз, когда альфы зашли в дом. Мустафа лишь кивнул, проходя мимо, и направился к широкой лестнице. Исмаил свернул в сторону большой и уютной кухни, откуда уже доносились аппетитные запахи. После работы всегда зверски хотелось есть. — О, сам Исмаил почтил нас визитом! — Джалил, младший брат Мустафы, развалившись на одном из стульев, ехидно ухмыльнулся.  — Твой брат прибьет тебя за такое обращение к альфе, — Исмаил в шутку, но с легким укором, пригрозил ему пальцем, направляясь к плите. — Плевать. Он слишком много мне запрещает. — Джалил… — Только не начинай ты тоже. Надоело все. Исмаил отмахнулся, открывая холодильник. Да, это не его дело. Мустафа и Джалил — пусть сами разбираются. Хотя… мысль зацепилась, хотелось вмешаться. Да, старший был слишком жесток к младшему. Но он просто пытался уберечь его от мира, в котором он сам и был злодеем. Но честь была для Мустафы дороже жизни. И он требовал того же от всех, кто носил их фамилию. Наверху раздался легкий и почтительный стук в дверь. Мустафа вошел в комнату папы. Здесь же было светлее и уютнее. Полки с книгами, старые семейные фото в простых рамках и тяжелые шторы, смягчавшие свет. Самин сидел в кресле у окна, читая. При виде сына его лицо озарилось теплой, но усталой улыбкой. — Ас-саляму алейкум, папа. — Мустафа опустился на колени перед Самином, почтительно склонив голову и беря его руки, чтобы поцеловать тыльные стороны ладоней.  — Ва-алейкум ас-салям, сынок, — тот погладил его по голове, пальцы на мгновение задержались в темных волосах. — Где пропадал весь день? Тебя не было с утра. — У меня были дела, — коротко ответил Мустафа, оставаясь на коленях. Он не лгал. Просто не мог сказать правду. — Оставь эти дела, я тебя прошу… — понизил голос до шепота Самин. — Я ведь знаю, что происходит. Ты не вправе решать, кому жить, а кому… нет. — А они вправе продавать мои акции и предавать нашу семью? — Мустафа резко встал, отворачиваясь к окну. — Я не терплю предателей. Никогда. Пожалуйста, папа, не вмешивайся. Не заставляй меня ругаться с тобой. Самин глубоко вздохнул. Ругаться было бесполезно. Мустафа всегда был горяч, как порох, и резок, как пуля. С шестнадцати он рос без отца. Тот ушел к другому омеге, бросив их, завел новую семью. И с тех пор Мустафа ненавидел его лютой ненавистью. Из-за этой раны, которая так и не затянулась, он и был резким в словах и беспощадным в действиях. Джалил, более мягкий, иногда навещал отца. Мустафа — никогда. Дверь в то прошлое была наглухо закрыта. Но Самина, своего папу, он защищал. Всегда. Даже сейчас, будучи взрослым и опасным мужчиной, перед которым трепетала половина города, он по-прежнему мог опустить голову ему на колени — как в том далёком детстве, до предательства, — и на миг позволить себе просто быть сыном. — Хочу навестить Хусейна. Увидеть Тахира… — Самин сменил тему, и улыбнулся, подумав о племяннике. — Он вечно занятой, бедняга. Учеба и эти практики. Ребенок совсем забывает про родных. Это родное имя пронзило Мустафу всего. Всё внутри него, только что сжатое в тугой и болезненный узел, мгновенно ослабло, разлившись беспомощной волной. — Навестим, — сказал он мягче. — Как только поедим. Альфа стоял у окна, и видел тонкую шею троюродного брата, где под кожей пульсирует жилка. Ее биение сводило его с ума. Он знал, как бы она натянулась, если бы он наклонился и прикоснулся к тому месту губами. Волнистые темные волосы, которые так и просились, чтобы их запустили в пальцы, потянули, заставив голову запрокинуться. Он мечтал почувствовать их тяжесть и шелк на своей коже, вдохнуть аромат шампуня, смешанный с чистым и дурманящим запахом цветов самого Тахира. Этот запах преследовал его. Он оставался в ноздрях и на языке даже здесь, вдали от него, как зависимость. Каждый день без Тахира — это ломка. В груди ноет пустота, а по телу пробегал жар — будто кожа помнит прикосновение, которого никогда не было, и тоскует по нему. Хочется не просто увидеть его глаза — он жаждет утонуть в них, удержать этот ледяной и чистый взгляд, чтобы тот оттаивал только для него. Хочется не просто вдохнуть его запах — он хочет им дышать, напиться им, вобрать его в себя, чтобы ни одна молекула не досталась никому другому. Прикоснуться. Провести пальцем по линии скулы. Прикусить мочку уха. Ощутить, как под его ладонью вздрогнет то хрупкое тело. Заставить его отреагировать. Смутиться. Испугаться. Любое чувство, но только чтобы оно было вызвано им. В голове проносятся мысли, как бы его губы прижались к виску, когда он спит. Как бы его пальцы впились в его бедра, прижимая к себе. Как бы тот тихий и мелодичный голос сорвался на стон.  Хочет слишком много? Нет. Потому что то, что есть сейчас — это капля для умирающего от жажды в пустыне. А он хотел выпить целый океан. Занять всё его пространство. Стать для него воздухом, которым он дышит, и землёй, по которой ступает. Чтобы каждый вздох Тахира был о нём. Чтобы каждая мысль возвращалась к нему. Хотел собственности. Он вздрогнул, чувствуя, как по телу разливается опасный жар. Альфа внутри него рычал, требуя, требуя, требуя. Нет. Ещё рано. Нужно терпение. Тахир — не лёгкая добыча. Он — хрупкая бабочка в стекле. Но мысль о том, что кто-то другой может увидеть этот взгляд, вдохнуть этот запах и вызвать робкую улыбку сводила с ума и разжигала в нём бездонную темноту, что заставляла рвать глотки предателям. — Пойду сполоснусь, — выдохнул он. Ему нужно было остыть. Смыть с себя этот лихорадочный жар желания, прежде чем он вырвется наружу. Он вышел, оставив папу, но унося с собой в груди бурлящий ураган. Это была не любовь. Любовь — для неудачников. Это была самая сильная и опасная одержимость из всех.  И Мустафа знал, что не успокоится, пока не приберёт к рукам то, что считал своим по праву сильного, пока Тахир не станет не просто его мужем, а его жизнью, его воздухом, его болезнью и его единственным лекарством.

☽☽☽

Сидеть в офисе и копаться в кипах безликой макулатуры, никогда не входило в планы Чонгука. Но выбора, как это часто бывало в его существовании, у него не было. Пока он не вступит в брак и не произведёт на свет наследников, продолжающих династию Чон, он останется вечным мальчиком под железной дланью Чон Джихуна — и неважно, сколько тебе лет или сколько ночей потрачено впустую в попытках доказать обратное. Слово отца здесь было незыблемым законом. Он жил неплохо, конечно, но постоянно, на самой глубине, он чувствовал сосущую пустоту, будто чего-то важного катастрофически не хватает, будто он забыл что-то жизненно необходимое в том пьяном, разудалом Сеуле, который теперь казался другим, чужим сном. В Корее он был своим, пусть и плохим, но своим; здесь же, в Эмиратах, от пронзительных взглядов людей до тягучих призывов на молитву, от немого подчинения омег до неписаных правил чести, казалось непроницаемой стеной, в которую он бился с упорным бешенством. Как ни старался альфа, с его врождённым умением очаровывать и подчинять, влиться в это общество, стать своим, — ничего не выходило; он натыкался на вежливые, но ледяные улыбки, на настороженность, спрятанную за показной почтительностью. Может, со временем. А пока он останется собой. Тем необузданным и опасным Чонгуком, которого все боятся, и никто, даже всемогущий отец, не заставит его сломаться и втиснуться в прокрустово ложе их правил.  Чтобы выжить в чужой песчаной империи, нужны были свои козыри, и альфа уже запустил руки своей власти, дав задание одному из своих новых, доверенных лиц, достать для него полное досье на каждый шаг, каждый вздох и маршрут сына шейха: когда тот уходит на работу, с кем говорит, куда заглядывает по дороге и когда, точно отмеряя свою несвободу, возвращается в отцовский особняк. А ещё была встреча с Намджуном, чтобы договориться составить ему компанию, по сближению с омегой. Намджун, к его лёгкому удивлению, согласился почти без раздумий, будто и сам искал хоть какого-то отвлечения от собственных призраков.  Теперь, вернувшись в офис после того разговора, Чонгук уже второй час торчал за своим массивным столом, хотя рабочий день давно канул в лету и даже сотрудники разошлись по своим домам. Он с какой-то животной одержимостью искал хоть какую-нибудь зацепку или слабину в империи шейха Хусейна, но всё было тщетно — тот был хитер, тщательно заметал следы. Времени на раскачку не оставалось; нужно было немедленно заставить альфу подписать проклятые бумаги, иначе все планы рухнут, как карточный домик под порывом самума. Он не раз говорил отцу, что слепо следовать чужим правилам — смертельно опасно, что здесь, под этим ослепительным солнцем, прячется тень, готовая поглотить неосторожных, но Джихун и слушать не желал, упрямо веря в силу взаимной выгоды. И теперь вся эта шаткая конструкция ложились на плечи младшего сына. Скоро отец улетит обратно в Корею, и Чону придётся разгребать последствия в одиночку.  Дверь кабинета распахнулась, впуская внутрь молодого мужчину в безупречном костюме. — Директор Чон, — начал он, проходя к столу Чонгука, и протягивая ему тонкую папку темно-синего цвета. — Вот вся запрошенная информация о сыне шейха.  — Похвально, Ли, — Чонгук взял папку и раскрыл её, жадно пробегаясь взглядом по аккуратным строчкам расписаний маршрутов и привычек. Такой хрупкий и защищенный мир Тахира, теперь лежал перед ним, разобранный на составляющие. — Значит, завтра наш цветочный мальчик будет на работе? — спросил он с любопытством.  — До четырёх вечера. После — прямой путь домой. — Хорошо, — Чонгук отложил папку. — Можешь быть свободен. В этот самый миг дверь снова открылась, а в проеме появился Сокджин, своим взглядом сразу фиксируя присутствие незнакомого альфы, а затем, скользнув по папке на столе, устремился к Чонгуку. Ли, заметив нового гостя, ещё раз коротко поклонился и направился к выходу, но у самой двери, будто не удержавшись, задержался на долю секунды, бросив омеге чуть насмешливый взгляд хищника, узнающего другого хищника, пусть и раненого. Джин ответил ему абсолютно непроницаемой маской. Как только дверь закрылась, отсекая постороннего, маска Сокджина дала трещину. — Кто это был? — выдохнул он, шагая вперед.  — Не твоё дело, — отрезал Чонгук, даже не глядя на него, возвращая свое внимание к бумагам на столе. — Конечно, — парировал Джин, делая вид, что ему всё равно, но неприятное любопытство грызло его изнутри — этого человека, с его лисьей ухмылкой он раньше в компании не видел. Омега швырнул на стол перед Чонгуком другую папку. — Вот, ознакомься и подпиши, если, конечно, не слишком занят.  — Что это? — Чонгук медленно поднял взгляд и лениво потянулся к папке.  — Накладные на вчерашнюю поставку запчастей. Контейнер вскрыли сегодня утром для полной проверки… и, Чонгук, — омега тяжело опустился в кресло напротив, устало проводя ладонями по лицу, заставляя Чонгука насторожиться, — нам снова подсунули брак. Третий раз за эту неделю. Партия почти вся непригодна.  — Что? — Альфа резко выпрямился, отодвинув папку с информацией о Тэхёне. — Что значит «снова»? Я лично проверял все детали по тому заказу и говорил с поставщиком.  — А я лично принимал груз, — холодно ответил Джин, не отводя взгляда. — Третий самолёт за эту неделю не прошёл испытания. Отказала система управления. Разве не кажется тебе это… чересчур подозрительным? Это точно не случайность, Чон. Кто-то их очень аккуратно подменил уже на нашей территории. Внутри Чонгука закипела ярость. Это уже была война, объявленная врагами самим себе. Но перед Сокджином, омегой, чьё уважение Чонгук, как ни странно, тайно жаждал, он пытался сохранять спокойствие. Лишь желваки на скулах выдавали невероятное внутреннее напряжение. Кто бы это ни был — будь то сам шейх Хусейн, играющий в свои двойные игры, или какой-то внутренний предатель, — альфа докопается до правды. Он вырвет её с корнями, вместе с мясом. Всего неделя, как он официально в Дубае, и уже ни минуты покоя и той беспечности, что была в Сеуле. Там он жил, как хотел, сжигая жизнь на обочинах; здесь же этот проклятый семейный крест поглощал его целиком, без остатка, требуя ума, хитрости и грубой силы. И всё же, сквозь ярость, он с холодным удовлетворением осознавал, что справляется. Чонгук всегда разбирался в отцовском бизнесе лучше многих зануд-управленцев; у него был нюх на опасность и дар заставлять людей бояться, а значит — подчиняться. Хосок мог просидеть в этом кресле дольше, но младший Чон знал больше — знал, как бьются сердца у людей, где их слабые места. Его боялись. Ему завидовали. Его ненавидели. Но это не имело ни малейшего значения. В этом кабинете, в этой стране, в этой игре он был правителем. А все остальные — лишь пешки. И пора бы им это запомнить раз и навсегда. Чонгук не терпел неуважения, не терпел предательства — за это он карал жестоко и беспощадно, находя особое удовольствие в том, чтобы ломать тех, кто считал себя умнее. И тот, кто осмелился подсунуть брак, скоро, очень скоро об этом узнает. Пусть молятся Богу за свою жалкую, никчёмную жизнь, потому что Чон Чонгук не прощает предателей. От одной этой мысли ярость внутри него закипала с новой силой, становясь жаркой, как дубайское солнце, которое сейчас, за окном, садилось, окрашивая горизонт в цвета расплавленного золота и запёкшейся крови. Он любил эту погоду, обжигающую мощь стихии; иногда ему казалось, будто он и сам рождён где-то в самых глубинах Ада, чтобы нести огонь в этот несправедливый мир.  В кабинете появился Намджун, который по привычке зашёл без стука, но увидев Сокджина, застыл на полпути. — Входи, чего ты там застыл? — бросил Чонгук, наблюдая за этой арлекинадой. — Мы тут решаем производственные проблемы мирового масштаба. Еще один брак в запчастях. Весело, правда? Намджун кивнул, неуверенно шагнув вперёд, и взглядом невольно потянулся к Джину, ища хоть искры былого понимания, но встретив лишь непробиваемую стену, сел на свободный стул поодаль.  — Хосок просил передать, что завтрашняя встреча с поставщиками из Абу-Даби перенесена, — сказал Намджун, пытаясь говорить деловито.  — И? Что-то ещё? — Чонгук поднял бровь, всем видом показывая, что поглощён проблемой с браком, но на самом деле его внимание было приковано к другому, сверяя завтрашние планы с данными из папки Ли. — И что нужно окончательно утвердить бюджет на квартал, — добавил Намджун, чувствуя, как неловкость сковывает его всё сильнее под безмолвным взглядом Сокджина. Джин, сидевший напротив Чонгука, тяжело вздохнул и, не выдержав больше присутствия альфы, резко поднялся со стула.  — Мне нужно прогуляться, — произнёс он, не глядя ни на Чонгука, ни на Намджуна, устремив взгляд в окно, где уже зажигались первые огни ночного города. — Голова раскалывается от этих бумаг. Съезжу на рынок, к старому городу. Не хочешь составить компанию? — обратился он к Чонгуку, улыбаясь.   Чонгук, почувствовав в этом внезапном порыве отчаянную искренность, оживился. Ему и самому претило сидеть в четырёх стенах, когда за ними кипела жизнь, и когда в голове уже зрел план на завтра. — Было бы неплохо, — сказал он. — Мне как раз нужно кое-что прикупить. Освежить гардероб, эти костюмы уже надоели. — Он повернул голову к Намджуну, расплываясь в обаятельной улыбке. — Намджун, ты с нами? Развеемся, а то скоро тут совсем с ума сойти можно будет от этой бумажной волокиты. Сокджин, стоявший уже почти у двери, напрягся, выпрямив спину. Намджун же сразу понял эту внезапную готовность Джина бежать. Омега пытался сбежать не от работы, а от него и их общего прошлого, которое сдавливало горло стальными прутьями. И эта очевидная мысль заставила Намджуна сжаться изнутри. — Нет, я пас, — сказал он, натянув кривую улыбку. — У меня тут ещё немного работы осталось. А вы повеселитесь там. — Ну ладно, твой выбор, — Чонгук лишь пожал плечами с безразличием, и встав, потянулся, чувствуя, как позвонки похрустывают от долгого сидения, и накинул на себя тёмный пиджак, лежавший на спинке кресла.  — А что, отец уже разблокировал твои счета? — стоявший у двери и дожидаясь Чонгука, Джин не удержался и решил поддеть его. — А то ты как-то слишком быстро согласился. Или ты на моём кошельке кататься собрался? — Смешно, — Чонгук скривил губы в ухмылке и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь, выходя в коридор.  Джин, довольно усмехнувшись своей маленькой победе, шагнул следом, даже не оглядываясь на Намджуна, оставшегося в опустевшем кабинете, уставившись в замиравшие за окном сумерки, чувствуя, как знакомый и давний холод одиночества медленно заполняет комнату, поднимаясь от пола. Шум города доносился сюда приглушённо. Он был здесь так же чужд, как и Чонгук, но в отличие от него — у него не было даже иллюзии плана, цели или огня в крови. У него была только тишина и тяжёлый, солёный привкус вины на языке.

☽☽☽

Было уже около шести вечера, когда дубайское солнце начало медленно скатываться к зубчатому горизонту, окрашивая небо в нежные, пастельные тона абрикоса и лаванды. Улицы, до этого вымершие под солнцепёком, оживались, наполняясь гулом голосов, смехом, музыкой из открытых дверей лавок и торопливыми шагами тех, кто спешил закончить дела до наступления ночи. Особенно многолюдно было на знаменитом рынке, что раскинулся в старом квартале, недалеко от тихого особняка Тэхёна. Сегодня Тэхён решил вернуться домой не с водителем, как обычно, а на автобусе, растворившись в толпе простых людей. Доехав до остановки у самых ворот рынка, он вышел, и вдыхая полной грудью пряный, аромат корицы и кардамона, вспомнил, что время ещё есть, и свернул в лабиринт узких улочек, теряющихся между рядами с товарами. Он безумно любил бывать здесь, среди этого шумного хаоса, цветов и специй, искренних, открытых лиц. Среди этой жизни, которая была для него синонимом той самой свободы, что у него так жестоко пытались отнять с самого детства. В те далекие времена, его постоянным спутником здесь был папа, чья тёплая рука крепко держала его, пока они пробирались сквозь этот праздник красок и звуков, и именно тогда он навсегда отдал этому месту своё сердце. А сейчас его проводником в этот мир стал Чимин, заставлявший его смеяться до слёз, и открывавший для него рынок заново, с ещё более волшебных сторон. Омега остановился у одного из прилавков, заваленного сверкающими безделушками — недорогими, но оттого не менее прекрасными украшениями для омег: тонкими цепочками с полумесяцами, кольцами с цветными стёклами, витыми браслетами, звенящими при каждом движении, и серьгами, от которых исходили целые снопы радужных искр под светом тусклых лампочек, растянутых над рядами. Тахир, затаив дыхание, осторожно брал каждую вещицу, поворачивал в своих длинных и изящных пальцах, любуясь тем, как свет играет на гранях дешёвого стекла, превращая его в драгоценные камни.  — Сколько стоят эти серёжки? — тихо спросил он, указывая пальцем на пару изящных изделий с длинными цепочками, на конце которых висели крошечные, переливающиеся всеми цветами радуги капельки. — Пятьдесят дирхамов, мальчик мой, — прохрипел в ответ пожилой альфа-продавец с добрыми, усталыми глазами. — Можно… примерить? — робко улыбнулся Тэхён, заставив полные грусти глаза засиять чистым светом.  Усмехнувшись в седые усы, продавец кивнул и, достав заветные серёжки из-за стекла, протянул их омеге, мотнув головой в сторону маленького, потёртого зеркальца, висевшего на столбе чуть поодаль. Тэхён бережно взял украшения и, встав перед зеркалом, принялся примерять, закалывая цепочку на мочке уха. Он так сосредоточился, целиком погрузившись в созерцание того, как холодный металл оттеняет линию его шеи, что даже неосознанно высунул кончик языка, — будь здесь Чимин, он бы наверняка рассмеялся своим звонким смехом и сделал пару снимков для будущих подколов. — Тебе очень идёт, — вдруг прозвучал прямо у его уха тёплый и бархатный голос, предназначенный только для него одного, в котором чувствовалась такая уверенная нежность, что по спине Тахира пробежали мурашки. Омега вздрогнул, будто его хлестнули по коже, и резко обернулся. Перед ним, заслоняя собой шумный базар, вечернее небо и всю вселенную, стоял тот самый альфа, кого он впервые встретил в саду, кто с таким глубоким взглядом смотрел на него в ресторане, и тот, кто теперь поселился в его снах.  Сердце омеги в груди забилось в бешеном ритме, угрожая выпрыгнуть через горло. В голове пронеслась единственная, паническая мысль: «Откуда? Как он здесь? Почему?» И следом снова нахлынули воспоминания из ресторана. Унизительная хватка Мустафы на его запястье, и тот самый, пылающий, неотрывный взгляд этого незнакомого альфы со столика напротив, который тогда прожигал его насквозь, видя всю его жалкую, беспомощную дрожь и стыд, обжегший ему щёки изнутри. — Вы… — выдавил Тэхён, но вдруг его голос сорвался, затерявшись в гуле рынка. Губы онемели, язык стал ватным и непослушным. Он не знал, что говорить, как себя вести — бежать? Кричать? Притвориться, что не узнал? — Вот так встреча, — улыбнулся Чонгук, своими тёмными глазами, пристально изучая Тахира, не пропуская ни единой детали: вздрагивающих ресниц, легчайшего трепета у губ, того, как пальцы омеги судорожно сжали тонкие цепочки серёжек. — Или, может, судьба? — Наклонил он голову, пытаясь разглядеть бегающие глаза омеги.  Не выдержав этого взгляда, Тэхён быстро опустил глаза, уставившись в пыльную землю у своих ног, чувствуя, как его охватывает знакомая, удушающая робость. Он не имел права смотреть альфе прямо в глаза — это было неправильно и неприлично.  — Простите, — пробормотал он, и, резко развернувшись, прошёл мимо улыбающегося альфы, к прилавку, дрожащими пальцами снимая серёжки, и кладя их перед продавцом. — Спасибо… куплю в другой раз, — попытался натянуть улыбку, но получилась лишь жалкая гримаса и, схватив свою сумку, резко развернулся, решительно намереваясь уйти, убежать или скрыться, но тут же наткнулся на твёрдую, непреодолимую преграду и шагнул назад, снова встретившись с грудью Чонгука, который, оказывается, успел заступить ему дорогу. Чонгук не сводил с него глаз. Не мог, просто не хотел. Само время замедлило свой бег, и весь шумный рынок, со всеми этими людьми, запахами и цветами, отступили на второй план, оставив в центре мироздания только этого омегу, с его испуганными и прекрасными глазами. Он не верил своему везению, что привело его сюда, прямо на его путь. Этот омега не выходил у него из головы уже несколько дней, мучая его по ночам, заставляя строить хитроумные планы по «завоеванию» и «использованию», но сейчас, глядя на его бледное и искажённое испугом лицо, все эти планы показались жалкой, бумажной шелухой. Эти глаза. Эти большие, бездонные глаза, цвета светлого льда и незамутнённого неба после дождя, в которых сейчас плавала паника и стыд, но в самой глубине их таилась та самая, увиденная им у фонтана, вселенская печаль запертой птицы, которая забыла звук собственного пения. Тахир не мог выдавить ни звука, парализованный страхом, а Чонгук и не требовал слов, вся боль и несвобода этого существа читались в одном только испуганном взгляде, одновременно и мучая, и опьяняя. Собрав последние силы, омега попытался обойти альфу с другой стороны, делая шаг влево, но Чонгук, угадав его движения, снова легко преградил путь, не прикасаясь к нему, лишь своим телом закрывая путь. — Уже уходишь? — спросил Чонгук мягко, но настойчиво, улыбаясь. — Мы же только встретились. Тэхён, не говоря ни слова, отчаянно метнулся вправо, но снова упёрся в непробиваемую стену из мышечной силы. Отчаяние начало подступать к горлу комом. А Чонгука забавляла эта игра.  — Пожалуйста… отойдите с дороги, — выдохнул он, всё так же не поднимая глаз, глядя на обувь альфы. Это начало его уже раздражать.  Но Чонгук и не думал отступать. Он продолжал наслаждаться этой опасной игрой преследования и бегства, который разжигал в нём давно забытый азарт. Склонившись чуть ближе, альфа сократил и без того крошечную дистанцию между ними.  — Дай мне снова посмотреть в твои глаза, ангел, — выдохнул шепотом прямо в чужой висок, вызывая огромные мурашки по всему телу. — Подари мне ещё один взгляд и… быть может, я подумаю, стоит ли сегодня отпускать тебя. Эта дерзость и наглое нарушение всех границ возмутили Тэхёна до глубины души. Страх на секунду отступил, сменившись яростью, и, резко подняв голову, он вонзил свой взгляд прямо в тёмные глаза альфы.  Тахир не говорил, что будет стрелять, но выстрелил прямо в сердце Чонгука.  Альфа никак не ожидал встретить в этом хрупком, затравленном существе такого пронзительного и полного презрения взгляда. В этих голубых глазах, вспыхнувших, как полярное сияние, не было больше страха. Эта бездонная ярость, подобная удару клинка из чистого льда, пронзил Чонгука насквозь, что тот буквально физически почувствовал, как что-то острое и холодное вонзается ему прямо в грудь, останавливает дыхание и заставляет сердце споткнуться в ритме. Альфа чуть не отступил под этой внезапно обнажённой, хрупкой и такой опасной силой, и в нём проснулось дикое и неконтролируемое желание упасть перед ним на колени и вымаливать, чтобы эти полные такой святой, недоступной ярости и печали глаза смотрели на него вечно, чтобы они стали его единственным небом и последней исповедью.  Увидев замешательство, мелькнувшее в тёмных глазах альфы, Тэхён тут же опустил взгляд, снова став тем робким, запертым в себе существом и, пользуясь секундной растерянностью Чонгука, стремительно прошёл мимо него, наконец-то вырвавшись из невидимого круга. Но Чонгук мгновенно опомнившись, быстро метнулся вперёд и рукой схватил Тэхёна за запястье, ощущая под пальцами прохладу и нежность чужой кожи.  Омега, мгновенно вскрикнув, отшатнулся, с силой выдёргивая руку, и поднял на Чонгука злой, горящий холодным голубым огнём взгляд. — Что вы себе позволяете?! — вырвалось у него громко. — Не смейте ко мне больше прикасаться, если не хотите проблем. Оставьте меня в покое. — Чонгук, я тебя везде ищу! — в этот момент к ним подбежал запыхавшийся омега с тёмными волосами. Тэхён бросил свой испуганный, но всё ещё полный ярости взгляд с Чонгука на незнакомого омегу, а в голове пронеслись спутанные мысли, пытаясь понять, кто это. Его омега? Его… муж? Сердце, почему-то, ёкнуло от странной и непонятной боли.  «И кто вообще этот наглый альфа? Что он себе позволяет, разгуливая с одной стороны со мной, а с другой — с ним?» — А? Джин? — Чонгук на секунду отвлёкся, озаряясь широкой улыбкой, будто они с Сокджином встретились в самой безобидной из ситуаций. — Я же сказал подождать меня в машине. Он обернулся назад, на то место, где только что стоял Тэхён, надеясь продолжить их странный, мучительный разговор, но омеги уже и след простыл. Он растворился в толпе так же внезапно, как и появился, словно мираж, исчезающий при попытке к нему прикоснуться. Чонгук не стал бежать за ним, только усмехнулся, позволяя омеге уйти.

☽☽☽

Тэхён выбежал с рынка, не оглядываясь, и понесся вперёд по знакомым улочкам, пока гулкое биение сердца в висках не начало стихать, а дыхание не перестало срываться на прерывистые, болезненные рывки. Лишь убедившись, что за ним никто не гонится, он замедлил шаг, позволив усталости охватить всё его тело.  Омега медленно шёл, поправляя растрёпанные ветром и паникой волнистые пряди, ощущая, как дрожь в коленях постепенно утихает, сменяясь пустотой. Улицы сменяли одна другую, рынок с его ослепительными огнями и гулом остался далеко позади, и только теперь он начал осознавать глубину случившегося. Почему тот темный взгляд вызвал в нём не только страх, но и этот странный и пронзительный укол в саму душу? Будто кто-то тронул пальцем давно зажившую, но всё ещё чувствительную рану, напомнив о существовании чего-то, чего у него никогда не было и, вероятно, никогда не будет. Это был взгляд человека, который не знал страха, не знал границ, который смотрел на мир как на свою собственность. И на миг, всего на один опаляющий миг, когда их взгляды скрестились в яростном поединке, Тэхёну, к его собственному ужасу, захотелось частички этой безумной свободы. Той свободы, которой, как шептал ему иногда Чимин, пользуются омеги в других, далёких краях. Они могут смотреть прямо в глаза, могут говорить что думают, могут выбирать. Это желание было таким острым, запретным и таким горько-сладким, что от него снова перехватило дыхание, и он зажмурился, пытаясь вытеснить этот опасный образ из головы. Наконец он свернул за знакомый угол и начал подниматься по потрескавшейся плиточной дорожке, ведущей в гору, к его дому. Каждый шаг давался с трудом, будто он нёс на плечах невероятно тяжёлый груз. Дойдя до ворот, Тэхён остановился и, преодолевая себя, оглянулся. Город внизу тонул в вечерних огнях, рассыпанных по чёрному бархату ночи. Он глубоко вдохнул, закрыл глаза, и прохладный ветер с пустыни обнял его с головы до ног, смывая с кожи остатки рыночной пыли, запаха страха и чужого, навязчивого взгляда. Здесь, наверху, в этом тихом, отгороженном от мира уголке, не было навязчивого шума, суеты, оценивающих, голодных или осуждающих чужих взглядов. Только тишина, нарушаемая лишь шелестом пальмовых листьев и иллюзия свободы, купленная ценой абсолютного одиночества. Тэхён отворил ворота и вошёл во внутренний двор особняка, где зажигались уютные, тёплые огни в окнах.  Чонгука, его улыбку и опасный, манящий голос он оставил там, внизу, в шумном, чуждом мире. И закопал эти воспоминания и тревожные ощущения глубоко-глубоко, в самый дальний и самый тёмный уголок своего подсознания, и придавил их тяжёлым камнем страха. Больше он о нем не вспомнит. Но где-то в глубине, как крошечная трещина в толстом льду, теплилось смутное, пугающее знание, что некоторые встречи не забываются. И некоторые взгляды прожигают душу насквозь, оставляя неизгладимый след.

☽☽☽

Сокджин шёл рядом с Чонгуком по уже пустеющим улочкам обратно к машине, и видел этот взгляд, который Чонгук бросил вслед сбежавшему омеге. — Чонгук, — устало произнёс Джин и остановился, заставив альфу тоже замедлить шаг. — Тот омега… сын шейха? — Возможно, — уклончиво бросил Чонгук, не глядя на него и, открыв дверцу машины, скользнул за руль.  — «Возможно», — с горечью повторил Сокджин, усаживаясь рядом, на пассажирское сидение. — Я не слепой. Я видел, как ты на него смотрел, — он запнулся, подбирая слова, но ему не дали договорить.  — О, начинается, — вздохнул Чонгук, развалившись на сиденье и уставившись в потолок. Альфа все еще чувствовал на своей ладони ту нежность тонкого запястья, а перед глазами стоял яростный взгляд.  — Это не «начинается», Чонгук. Это уже произошло, — Сокджин резко обернулся к нему. — И ты знаешь, что это до безумия опасно.  — Вся жизнь — опасность, Джин, — произнёс Чонгук, усмехаясь и завел двигатель, выруливая на дорогу. — А он… оказался самой красивой опасностью из всех, что я встречал. — Сохрани хотя бы рассудок, — почти умоляюще выдохнул Сокджин. — Не натвори глупостей. — Ты закончил? — спросил Чонгук, следя за дорогой.  — Нет, не закончил! — возмутился Джин. — Ты здесь не для того, чтобы заводить романы на стороне… тем более такие самоубийственные! Ты здесь, чтобы работать и помочь брату. Чтобы, в конце концов, не угробить всё, что строил твой отец! Чонгук рассмеялся, качая головой, начиная отбивать нервный стук по рулю.    — Ты слишком много думаешь, Джин. Я знаю, что делаю, — бросил секундный взгляд на омегу, а потом снова вернул свое внимание на дорогу. — А что касается рассудка… — усмехнулся. — Мой рассудок говорит мне, что я наконец-то нашёл кое-что, ради чего стоит сломать пару-тройку неправильных правил. Но Сокджин понимал, что это неправда. Чонгук еще не знал, что начал падать в эту бездну, и остановить его теперь не сможет никто. Ни отец, ни брат, ни доводы рассудка. Только сам Тахир — своей болью, страхом или неожиданной силой.

☽☽☽

Суровая реальность обрушилась на Тэхёна ледяным ударом, едва его взгляд скользнул по двору и наткнулся на знакомый чёрный Гелендваген, стоявший у входа. Сердце упало куда-то вниз. Он замер на месте, непроизвольно впиваясь пальцами в ремень сумки и втянув воздух полной грудью, поправил воротник рубашки, переступая порог дома, и выхватывая из столовой приглушенные голоса. Омега медленно снял джинсовку, и повесил её на вешалку. В этот момент из столовой вышел Дауд. Увидев Тэхёна, он мгновенно улыбнулся своей теплой улыбкой.  — Ас-саляму алейкум, маленький принц. Добро пожаловать домой, — тихо проговорил он.  — Ва-алейкум ас-салям, Дауд, — губы Тэхёна растянулись в ответной улыбке. — С Мустафой еще кто-то приехал? — спросил он, уже зная ответ, но отчаянно надеясь ошибиться. — С господином Мустафой приехали его папа и брат, — мягко сообщил Дауд.  Тэхён поджал губы и кивнул, не в силах что-либо сказать сейчас, и обхватив сумку обеими дрожащими руками, зашагал в сторону столовой. Он переступил порог пропитанной властью и притворством столовой.  — Ас-саляму алейкум, — заставляя себя улыбнуться, тише поздоровался Тахир.  — Ва-алейкум ас-салям, Тахир, родной! — Самин мгновенно вскочил со стула и устремился к племяннику, обвивая его в крепких объятиях. — Как же я по тебе соскучился! Совсем от рук отбился — не поймать! Тэхён, захваченный врасплох этой показной нежности, машинально обнял дядю в ответ. Он смущённо опустил глаза, держа улыбку на губах. Перед этими людьми он должен был играть и изображать покорного сына, племянника и жениха, делая вид, что их присутствие хоть каплю греет его душу, а не прожигает её насквозь. Ахмед с доброй улыбкой кивнул внуку, жестом приглашая за стол. Джалил, подпирая щеку ладонью, лишь язвительно цокнул и закатил глаза, всем видом показывая, насколько эта сцена семейного умиления ему противна. С самой первой секунды, как Тахир пересёк порог, Мустафа не отводил от него взгляда. Он сидел, откинувшись на спинку стула, будто в трон упакованный, и взгляд этот был похож на взгляд опасного хищника, который уже мысленно впился зубами в тонкую шею жертвы, почувствовал под клыками пульс жилки, уловил запах страха, смешанный с чистым, невыносимо манящим ароматом кровавых роз, что сводил его с ума всегда.  Мустафе было невыносимо тяжело сидеть в двух метрах от того, кто по всем законам, данным свыше и установленным семьей, уже принадлежал ему. Видеть, как свет скользит по его волнистым волосам, как трепещут длинные ресницы, как нервно сжимаются пальцы. И при этом — не иметь права просто встать, перешагнуть эту дурацкую черту, схватить его за подбородок и заставить поднять эти ледяные глаза. Заставить увидеть в них себя. И только себя. Правила? Ему было плевать на правила. Он требовал, чтобы другие их соблюдали, но для себя оставлял право быть исключением. Высший закон, который он мог придумать — это его желание. Если он захочет Тахира — возьмет. Называйте это любовью, одержимостью или болезнью — без разницы. Тахир уже стал его дыханием и собственностью.  Но самая жгучая мука заключалась в том, что Тахир его не любил. Он ненавидел. И Мустафа видел эту ненависть, которая превращала его желание в навязчивую идею, и терпение — в отсчет времени до той секунды, когда он сможет эту ненависть либо вырвать с корнем, либо сломать о нее самого Тахира, чтобы на руинах его воли построить то, что ему нужно. — Как ваше здоровье, дядя Самин? — начал Тахир, уже сидя за столом. — Отец упоминал, вы неважно себя чувствовали. Надеюсь, сейчас всё хорошо? — Спасибо, что спросил, родной. Теперь все хорошо, хвала Всевышнему, — тронутый этим вниманием, старший омега улыбнулся и положил свою морщинистую руку поверх тонкой ладони Тахира, слегка сжав. — Ты же знал, что папа болел. Почему интересуешься только сейчас? — и тут вступил Джалил.  Тахир удивленно перевел взгляд в сторону Джалила, а в груди проснулось то самое раздражение, когда Джалил всегда вот так вмешивался куда его не просят. Он никогда не желал Джалилу зла, никогда не завидовал ему, потому ему было непонятно, откуда в этом омеге взялась такая неутолимая злоба, будто Тахир лично украл у него что-то самое ценное. — Я был занят всю неделю и не мог приехать, — парировал он тем же ровным, холодным тоном. Спорить не хотелось, но и позволить себя растоптать он не мог. — Мог хотя бы позвонить, — не отступал Джалил, наслаждаясь моментом. Терпение Тэхёна трещало по швам. Глупая перепалка за столом, при отце и гостьях было слишком унизительно. Но и молча сносить эти уколы было невыносимо. — Не тебе меня учить, — резко вырвалось у него. Почему он, всегда следующий правилам, вынужден оправдываться перед тем, кто эти правила презирает лишь из каприза? — Довольно! — встрял Хусейн в эту глупую словесную перепалку двух младших омег. Тэхён дернулся на месте от голоса отца и медленно поднял на него свои глаза.  — Отец, я… — начал он, надеясь, что к нему хоть раз прислушаются.  — Тахир, я сказал — довольно! — но Хусейн, как всегда.  Тахир резко склонил голову, уткнувшись взглядом в стол. Все внутри сломалось и рухнуло в бездонную яму унижения. Он снова проиграл. Снова оказался слабым. Снова его голос не имел веса. Но в тот же миг, Ахмед под столом протянул свою руку и положил на колено внука, пытаясь хоть как-то поддержать. Тэхён едва сдержал новый приступ дрожи.  А Мустафа сидящий через стол от Тахира, наблюдал за ним, показывая, что недоволен его поведением. Он был недоволен и Джалилом, затеявшим этот цирк.  — Тахир, я вот смотрю на тебя, и не могу поверить, как же ты вырос! — воскликнул Самин, пытаясь разрядить обстановку, и его взгляд скользнул по лицу племянника. — Таким красивым стал… Боюсь, тебя еще украдут! Надо бы поторопиться со свадьбой, — Самин говорил это, будто в шутку, но Тахир знал этих людей очень хорошо, и что скрывается за их фальшивыми улыбками.  Мустафа, до этого молча наблюдавший, довольно усмехнулся. Он мысленно уже надевал на палец Тэхёна кольцо, ощущал вес его тела в своих руках и чувствовал вкус его губ. Это было невыносимо сладко.  Тэхён же был уже бледным. Он перевел шокированный взгляд с улыбающегося Самина на каменное лицо отца. — Зачем торопиться?! — вырвалось у него громко.  Джалил фыркнул, прикрыв рот ладонью, но его глаза ликовали. Он ловил каждую секунду его унижения. Хусейн не шелохнулся, но бросил на сына убийственный взгляд. — То есть… — Тэхён попытался взять себя в руки, — я ещё не готов… Под взглядами отца и Мустафы, голос Тэхёна окончательно угас, превратившись в жалкий шёпот. Он был готов провалиться сквозь землю. Исчезнуть. — Тахир прав, Самин, не стоит спешить, — мягко, но твёрдо вступил Ахмед. — Он только оканчивает университет, вся жизнь впереди. Пусть молодые сами разберутся, когда придет время. — Может, оно и к лучшему, — учуяв новую возможность укусить, Джалил склонил голову набок. — Лучше бы мой брат выбрал кого-нибудь другого. Ты, Тахир, ему не пара. — Я и сам не в восторге от этого, — Тэхён поднял глаза, бросая через стол, впиваясь ими прямо в Джалила. Мустафа слегка подался вперёд. Мышцы его плеч и шеи напряглись, а пальцы сжались в кулаки. Его охватило дикое желание встать, перевернуть стол, схватить этого дерзкого омегу за горло и заставить замолчать, заставить понять, кто здесь решает. Он едва сдержал себя. Только железная воля и присутствие Хусейна удерживали его на месте. — Такую невежду надо перевоспитывать, — с наслаждением констатировал Джалил, видя реакцию брата. — Надеюсь, Мустафа справится с этим.  — Ему и тебя хватает, — отстрелился Тэхён, уже не думая о последствиях. Больше он не мог дышать этим воздухом, полным ненависти и фальши, резко отодвинув стул, встал, и, не глядя ни на кого, выбежал из столовой, оставив за спиной гробовую тишину.  Он выскочил во двор, и понесся прочь от дома, к высокой финиковой пальме в углу сада и прислонился к шершавому стволу. Почему? Почему этот мир так беспощадно настроен против него? Что он сделал? Почему именно он должен страдать?  Зачем отцу было так яростно, так упрямо отдавать его именно Мустафе? Разве статус и выгодный союз важнее, чем счастье собственного сына? И за тем столом не было ни капли искренности. Только ложь. Сквозь пелену отчаяния, в памяти всплыл образ самого дорогого человека. Папа. Он бы никогда не допустил этого. Он бы встал между Тэхёном и Хусейном, бросил бы вызов целому миру, но защитил бы своего мальчика. Он бы обнял его сейчас и прошептал, что всё будет хорошо, и Тэхён бы поверил, потому что в его объятиях мир действительно становился безопасным. Но его не было. Его забрали. Оставили Тэхёна одного в этом чужом и жестоком мире, где его сердце разрывали на части, а помочь было некому. Первая капля скатилась по щеке, оставив на коже обжигающий след. Потом вторая. Третья. Он сполз по стволу на землю, прижал колени к груди, закрыл лицо руками и тихо, безнадежно заплакал.  Никто не придёт. Никто не спасёт. Он принадлежал системе, традициям, воле отца и жадным рукам Мустафы. Его чувства, слезы и разрывающееся сердце — не стоили ничего. Мустафа вышел на задний двор и сразу нашел сгорбленную фигуру у пальмы, это жалкое и трясущееся от рыданий существо.  Он быстро подошел к нему и, схватив за локоть, безжалостным рывком поднял его с земли, заставив встать на ноги. Тэхён вскрикнул от неожиданности и полные боли и слез голубые глаза впились в лицо альфы. — О чем ты думаешь, скажи мне? — Низко прорычал альфа.  — Оставь меня в покое, пожалуйста, — дёрнулся Тэхён, пытаясь вырвать руку. — Пусти! — Это уже второе предупреждение, Тахир, — прошипел Мустафа, не ослабляя хватки. Его пальцы впивались в тонкую кость локтя, там скоро синяк появится. — Перестань позорить меня перед всеми. Клянусь, если такое снова повторится — забуду, что ты мой брат. — Брат? — Тэхён, все еще всхлипывая, медленно поднял на него взгляд и истерично рассмеялся. — Ты на мне жениться собрался, о чем ты?! Мы не братья. Мы никогда ими не были. Ты мне — никто. — «Никто»? —повторил Мустафа мягко, слегка склонив голову, будто изучая его. — Ты ошибаешься, любимый. Я — твое будущее, закон и наказание. А брат, не брат… — он пожал плечами. — Родство крови — это просто условность, а то, что я хочу тебя — нет. Я просто заберу то, что считаю своим, как и всегда делаю. — Твоим? — Тэхён выпрямился во весь рост, ему было плевать, что будет дальше, но молчать уже не мог. — Ты ничего не получишь. Никогда. Ты можешь заставить отца продать меня тебе. Можешь надеть на меня кольцо и запереть в четырех стенах, но душа моя всегда будет свободна! Я буду ненавидеть тебя с каждым вздохом и с каждым ударом моего сердца, пока оно не остановится! Мустафа вдохнул жгучего воздуха и со всей своей силой и жестокостью, дал омеге пощечину. Тэхён резко вскрикнул, а голова его дернулась в сторону от силы удара. В ушах зазвенело, щека горела обжигающим огнем. Он схватился за пылающую кожу, сжимая зубы, чтобы не заплакать.  Мустафа наблюдал, как по лицу омеги разливается алое пятно, как в его широко раскрытых глазах боль и ненависть сменяются шоком и стыдом. И был доволен восстановленным порядком. Омега снова узнал своё место. В этот момент из дома вышел Самин. Его взгляд скользнул от Мустафы к Тэхёну.  — Мустафа, брат Хусейн зовет тебя. Мустафа задержал взгляд на Тэхёне еще на одну долгую и тяжелую секунду, затем резко развернулся и ушел в дом.  Самин, дождавшись, пока дверь закроется, быстро подошел к племяннику. Он осторожно протянул руку, пытаясь взять Тэхёна за запястье. — Тахир, родной, как ты? Дай посмотреть… Тэхён резко дернулся, вырвав руку.  — Тахир, ты же знаешь его нрав, — тихо, сказал Самин, оглядываясь на дом. — Не надо говорить лишнего. Не провоцируй его. Тэхён медленно посмотрел на него и удивленно вскинул брови. Почему он должен молчать? Почему его заставляют глотать оскорбления и удары, а тому, кто их наносит, все сходит с рук.  — Я не стану молчать, — твердо сказал младший, — когда ваш младший сын поливает меня грязью, а старший поднимает на меня руку. Я не обязан терпеть! Самин вздохнул, и на его лице появилась какая-то странная и грустная улыбка. Он снова попытался коснуться Тэхёна, погладить его по руке. — Упрямый… Весь в своего папу. Такой же горячий и непокорный. Йерим тоже никогда не молчал, когда считал, что прав. — Не смейте говорить о моем папе! — вырвалось у Тэхёна. — Никто из вас не имеет права говорить о нем.  Его папа. Йерим. Человек с чистой душой и сердцем, в котором хватало любви на весь мир. Человек, который умел смеяться так заразительно. Который защищал его от всех бед, какими бы маленькими они ни были. Самый прекрасный, самый сильный и самый добрый человек на этой проклятой земле. И ни один из тех, кто сидел за тем столом не стоил и мизинца на его руке. Тэхён больше не смотрел на Самина. Он резко развернулся и зашагал к дому. В дверях столкнулся с Джалилом, который, услышав шум, вышел посмотреть на продолжение спектакля. Не замедляя шага, Тэхён задел его плечом и прошёл мимо него, оттолкнув с такой силой, что тот едва удержал равновесие. Он вбежал в холл, пронесся мимо изумленной прислуги, взлетел по лестнице и, хлопнув дверью своей комнаты, упал на кровать.  Дверь открылась, впустив в комнату Ахмеда. Он подошел к кровати и аккуратно сел, протягивая руку, кладя на темные волосы внука. В эту секунду Тэхён больше не сдерживал себя, развернулся, и уткнувшись лицом в грудь старика, тихо заплакал. — Дедушка… — вырвался у него разбитый шепот сквозь рыдания. — Дедушка, я не могу… Я не хочу за него… Ахмед обнял его крепче, прижал к себе, позволяя ему выплакаться, и его рука не переставала гладить его по голове и спине.  — Не плачь, милый, — прошептал он, еле сдерживая свои эмоции. — Мое сердце разрывается, глядя на тебя.  — Разве отец не видит? — Тэхён выдохнул, отрывая мокрое лицо. Его голубые и покрасневшие глаза искали в морщинистом лице дедушки ответа, которого тот не мог дать. — Разве ему все равно на меня? — Отец твой, Тахир, видит не то, что чувствуешь ты, — глубоко вдохнул Ахмед. — Он видит выгоду и силу, которую даст этот брак, — покачал головой.  — Но это неправильно! — воскликнул Тэхён. — Это моя жизнь! Я лучше умру, но не выйду за него! — Не говори так, — резко, с непривычной суровостью сказал Ахмед, сжимая его плечи. — Твои слова только ранят меня, Тахир.  Тэхён снова притих, прислушиваясь к стуку старого сердца у своего уха. — Что мне делать? — спросил он уже без надежды, — Они не отступят. Мустафа не отступит. — Сейчас нужно терпение и ум, — сказал Ахмед, качая внука в объятиях и целуя в макушку. — Не давай им повода усилить контроль над собой. Учись. Работай. Будь сильным. И жди. Твоё время придёт, Тахир. Мир не вечен, и ветер перемен дует даже в самых глухих пустынях. А до тех пор... — он крепче обнял, — до тех пор помни, что ты не один. Я всегда рядом.  И Тэхён, прижавшись к нему, тихо кивнул. Он сделает, как сказал дедушка. Будет терпеть и будет ждать своего часа. Потому что отступать ему было некуда.  Боль никогда не уйдет. Ее можно только заглушить, но легче не станет. Твоё сердце поймет лишь Тот, кто его создал. 

☽☽☽

Резкий запах медикаментов ударил в нос, заставляя Чонгука на мгновение моргнуть и с лёгким отвращением сморщиться от этого едкого смрада, столь отличного от пряных ароматов рынка. Он оставил Намджуна греться в раскалённой машине на улице, а сам шагал по длинному, залитому холодным светом коридору клиники с горделивой уверенностью. Взгляды окружающих скользили по высокому, незнакомому и уверенному альфе в идеально сидящем тёмном костюме, но он их попросту не замечал. Ему был нужен лишь один человек в этой всей бездушной системе — и даже сам он, стоя на пороге, не мог до конца осознать, почему это желание было таким внезапным и физически ощутимым, будто кто-то натянул тетиву у него в груди, и любое движение было лишь шагом к её отпусканию. — Салам, — небрежно бросил он омеге за стойкой регистратуры.  Тот, не отрываясь от монитора, приподнялся в почтительном жесте и коротко кивнул, не задавая лишних вопросов.  — Чем могу помочь? — пробурчал омега, задержав пальцы над клавиатурой.  — Я ищу одного оме… — начал Чонгук, на мгновение запнувшись, но оборвал себя на полуслове, потому что в этот миг до него донесся аромат кровавых роз.  Он медленно обернулся, и там, в конце увидел Тахира, только что вернувшегося с обхода, с чёрной кожаной папкой, прижатой к груди, в белом медицинском халате, слегка расстёгнутом на тонкой шее, который делал его ещё более хрупким и потерянным.  Но главное — глаза.  Огромные, чистые, как горные озёра в самый ясный безветренный день, вобравшие в себя всю синеву неба и всю глубину льда; они смотрели на альфу с ужасом, будто перед ним явилось воплощение кошмара.  Широкая и опасная улыбка тронула губы Чонгука. — Больше не ищу, — произнёс он тихо. — Он сам меня нашёл. И, не спеша, засунув руки в карманы брюк, направился к нему. С каждым шагом расстояние между ними сокращалось, и с каждым метром Чонгук видел всё больше деталей. То, как омега сильнее вцепился руками в папку, как он чуть отступил на шаг, и как нервно облизал пересохшие алые губы. Альфа остановился в двух шагах, нарушая все допустимые границы личного пространства, и наклонил голову, позволив своей ослепительной и безжалостной улыбке озарить лицо. — Мир тебе, Тахир, — сказал он тихо, не замечая чужих глаз и ушей. Тэхён сглотнул, и Чонгук это заметил. Омега почувствовал, как по спине пробежала ледяная дрожь, смешанная с приступом жара от стыда. — И в-вам мир… — выдавил он наконец, сорвавшись на хрипоту, и судорожнее прижал к груди чёрную папку, будто этот кусок картона мог защитить его. В своей белой униформе, с широко распахнутыми глазами, он выглядел потерянным и беспомощным ребёнком, заблудившимся в чужом, враждебном и непонятном мире, а не врачом. — Вам… — он заставил себя продолжить, отчаянно пытаясь звучать уверенне. — У вас что-то болит? — спросил он, и сам ужаснулся глупости этого вопроса, но больше его мозг, застывший от паники, ничего предложить не мог.  Он упорно старался не поднимать взгляд выше ворота рубашки альфы, уставившись в тёмную ткань.  Чонгук мягко покачал головой, искренне восхищаясь этой жалкой попыткой сохранить дистанцию. В его стране, омеги такой робостью не обладали, по крайне мере, ему еще не доводилось встречать таких.  — Нет, — ласково ответил он. — Ничего не болит. По крайней мере, ничего, что можно вылечить таблетками, — произнёс, улыбаясь. — Я пришёл, потому что хотел увидеть тебя, и только. Оказалось, одного взгляда на рынке мне было недостаточно. Глаза Тэхёна, против его воли, округлились ещё больше, и он, наконец, поднял их на альфу. Всего на крошечный миг, но этого мгновенья хватило, чтобы увидеть бездну и глубину в этих тёмных глазах, в которых смешались стойкость, опасная скука мира, который он покорил, и пожирающая одержимость, направленная сейчас исключительно на него. Это пугало и притягивало.  Словно смотреть в глаза тигру в клетке, зная, что решётка ненадёжна. — Простите, но… зачем я вам? — прошептал омега, передавая через голос всю невыносимую боль от непонимания. — Откуда вы знаете моё имя? Почему вы пришли ко мне? Я же… я вчера просил… — ему не дали договорить, мягко перебив.  — Ты просил оставить тебя в покое, — закончил за него Чонгук, делая улыбку чуть грустнее, будто он сожалел о невозможности выполнить эту просьбу. — Я помню. Но видишь ли, есть вещи, которые сильнее наших просьб, — сократил дистанцию между ними до неприличной близости, и если бы он заговорил шёпотом, его слова услышал бы только Тэхён. — Твои глаза, Тахир. Они не дают мне покоя. Являются ко мне каждую ночь. Я закрываю свои — и вижу твои, такие же ясные и печальные, как два пленённых озера, которые просят о свободе, но не знают, как её взять. Мне пришлось прийти, чтобы вновь убедиться, что они настоящие. Тэхён отступил на шаг назад, спиной наткнувшись на прохладную стену, ощущая на себе десятки любопытных, осуждающих и сплетничающих взглядов. Всё это складывалось в невыносимый гул, давящий на виски. И так неправильно. Его и так шаткое положение в глазах отца могло в миг рухнуть из-за одного этого визита альфы. — У меня нет времени на этот бред, — пробормотал он, пытаясь взять себя в руки. — Меня работа ждёт… — и резко развернулся, намереваясь бежать, чтобы скрыться от этого пылающего взгляда. Но голос Чонгука снова остановил его:  — Я буду ждать, Тахир. Тэхён в ужасе остановился, и не оборачиваясь спросил: — Что?  — Я сказал, что подожду тебя, на улице, до конца твоей смены, — проговорил Чонгук. Тэхён ничего не ответил, только собрав остатки достоинства, зашагал прочь, ускоряя шаг, пока не скрылся за поворотом коридора. В глубине души, куда он сам боялся заглядывать, теплилась крошечная, предательская искорка. Надежда, что альфа всё-таки уйдёт, а это была лишь очередная, мимолётная прихоть избалованного мужчины. Но вопреки этому, пробилась более страшная надежда, от которой ему самому стало стыдно — надежда на то, что он не уйдёт, и кто-то в этом огромном, холодном мире будет ждать именно его. Чонгук не стал его преследовать, только наблюдал, провожая взглядом исчезающий вдали белый силуэт, пока тот не скрылся за поворотом. Потом медленно развернулся и тем же неторопливым шагом направился к выходу, оставив за собой в воздухе коридора лёгкий аромат своего естественного запаха кориандра и смущённый шёпот. Охота была официально объявлена. И он только что дал своей добыче понять, что отступления ждать не стоит. Чонгук, выйдя из плена больничных стен, опёрся о холодные перила парадной лестницы, глубоко, вдохнув этот воздух, насыщенный запахами вечернего города. Он усмехнулся своим же мыслям. Омега в коридоре выглядел испуганным. Казалось, он был подобен хрустальной вазе, которой коснулась грубая рука, и от этого нелепого сравнения, альфе стало ещё смешнее.  Достав сигарету, он прикурил, позволив едкому дыму заполнить лёгкие, и медленно выпустил его в закатное небо. Солнце клонилось к горизонту. Взгляд его машинально упал на часы — без четверти четыре. В тени чуть поодаль, в салоне машины, сидел Намджун. Чонгук чувствовал на себе его изучающий взгляд, полный вопросов. Чонгуку вдруг стало искренне смешно от всей нелепости ситуации, в которую он сам себя загнал с таким энтузиазмом. Ещё каких-то несколько недель назад он яростно кричал отцу, что ни за что не поедет в эту «пыльную песочницу», а сейчас стоял, как какой-то влюблённый паж, у лестницы больницы и ждал, когда закончится смена у сына местного шейха, омеги, который от одного его вида готов был раствориться от страха.  Разве это не верх иронии судьбы? Разве не смешно, что его, того, кому всегда всё принадлежало по праву рождения и силы, теперь заставляло ждать хрупкое и пугливое существо, даже не подозревающее о своей власти над ним? Он докурил, раздавил окурок каблуком о белый камень и направился к своему Урусу, решив подождать в прохладе. — Ну что, повелитель сердец, — раздался спокойный и слегка насмешливый голос Намджуна с пассажирского сиденья. — Получил аудиенцию у сына шейха? Чонгук, откинувшись на кожаном сиденье, бросил на него искоса взгляд, в котором плескалось раздражение и смутное удовлетворение. — Аудиенция — это когда говорят с тобой, стоя на коленях и опустив взор, — парировал он, глядя в лобовое стекло на вход в больницу. — Здесь все было иначе и взор он свой на этот раз не опустил, а смотрел на меня, как на духа, явившегося исполнить самое страшное желание. — И какое же страшное желание ты явился исполнить? — Намджун повернулся к нему и нервно усмехнулся.  — Узнать, какого цвета его глаза при дневном свете, — честно ответил Чонгук, сам же удивляясь своей правдивости на данный момент. — Могу поклясться, что мне показалось, что они ещё светлее. Но я не смог их разглядеть так, как мне бы хотелось. Он не позволяет мне.  Намджун тихо присвистнул. — Господи, ты сейчас заговорил, как герой дешёвого романа. У тебя что, в самом деле крыша поехала? Я надеюсь, ты понимаешь, на что замахиваешься? — попытался достучаться до младшего старший. — Чон, он не очередная красивая игрушка из ночного клуба, которую можно взять на одну ночь и забыть. Он сын Хусейна и его единственный наследник. И, судя по всему, человек с хрупкой душой. Ну а ты, мой друг, играешь с огнём, причём в самом центре порохового склада. — Я всегда играл с огнём, Намджун, — парировал Чонгук, начав постукивать пальцами по рулю. — И пороховые склады меня не пугают. Меня пугает лишь то, что я не хочу его взять на одну ночь и забыть, — тихо признался Чонгук. — Не хочу его ломать. Намджун молчал несколько секунд, переваривая сказанное. Он знал Чонгука долго, видел его в разных ипостасях, но такого — никогда. — Тогда будь осторожнее, чем когда-либо, — сказал он. — Иначе… одно неправильное движение — и разобьешь вдребезги. Склеить не получится. В этот момент дверь больницы распахнулась, и наружу выплеснулась небольшая группа омег. Среди них был Тэхён, который что-то тихо говорил другим омегам, кивал, натягивая все ту же вымученную улыбку. Попрощавшись, он развернулся и направился к первому выходу из больницы, чтобы там подождать водителя, но взглядом невольно скользнул в сторону второго выхода, где за ограждением стоял внедорожник, внутри которого сидел Чонгук. Омега всего на долю секунды остановился, увидев в полумраке салона знакомый, пытливый взгляд, а затем, быстро развернулся и почти побежал в противоположную сторону, надеясь раствориться в вечерней толпе. Чонгук не раздумывая, резко толкнул дверь и вышел, несколькими длинными шагами догоняя его, и преграждая дорогу. — Я ждал тебя почти полчаса, — произнёс он без упрека в голосе и, скрестив руки на груди, принялся изучать испуганное, отведённое в сторону лицо. — А ты даже минуты не можешь уделить мне? Как-то нечестно получается, не находишь? Тахир все так же не решался поднять взгляд на альфу, уставившись куда-то в район его ботинок, судорожно сжимая ремешок сумки в руках. — Что вам от меня нужно? — выдохнул он.  Чонгук ухмыльнулся, наслаждаясь этой хрупкой и отчаянной обороной. — Разве я что-то просил? Я просто ждал, чтобы ещё раз увидеть, как закат отражается в твоих глазах. Разве это слишком много? — До свидания, — прошептал Тэхён и попытался обойти его, сделав шаг в сторону, но Чонгук с лёгкостью снова преградил путь. — Подожди, — сказал он уже серьёзнее, и внезапно запнулся. Мысли в голове не складывались, спотыкаясь, и попытался подобрать красивые слова на ломаном арабском. — Твои глаза… они… как… — он замялся, разочарованный собственной беспомощностью, которая против воли окрасило его лицо. И тут Тэхён, не поднимая глаз, неожиданно для Чонгука, тихо произнёс на корейском: — Говорите на корейском. Я его знаю… немного. Бровь альфы медленно поползла вверх от искреннего изумления. — Откуда? — спросил он, уже на родном языке, смягчая свой голос. — Мой папа… был корейцем, — ответил Тэхён, сжав губы, и Чонгук почувствовал эту боль в его голосе. — Был? — не удержался от уточнения, и тут же пожалел. — Извините, мне пора, — бросил Тэхён, и, резко отвернувшись, снова попытался уйти. Инстинкт и желание удержать Тахира хоть ещё на мгновение, заставил Чонгука снова совершить ту же ошибку, что вчера — протянуть руку и схватить его за запястье, чтобы остановить. Тэхён дёрнулся от испуга, развернулся обратно к альфе, с силой вырывая руку, и поднял на него полные слез глаза от унижения и внезапно прорвавшейся ярости. — Я же просил вас не трогать меня! — тут же сорвался на крик. — Почему вы продолжаете это делать? Я вам дал какой-то повод?  — Что… — только и смог выдохнуть Чонгук, потерянно.  — Скажите, я дал вам повод считать меня… наивным и легкодоступным? Что вы приходите ко мне на работу, говорите эти… эти странные слова и касаетесь меня? Что я такого сделал? Наблюдавший за этой сценой из машины, Намджун открыл дверь, намереваясь вмешаться, но Чонгук, не отводя взгляда от Тахира, поднял руку, отрезая ему дорогу, и приказывая оставаться на месте. Эти отчаянные слова, эти слёзы, катившиеся по смуглым щекам, и эта боль, обрушились на Чонгука разом. Он стоял и смотрел на дрожащего Тахира, не имея права коснуться его и успокоить. Он не хотел этого. В его планах не было причинять боль или унижать. В его мыслях не было ничего грязного или похабного. Ему вдруг нестерпимо захотелось стать ближе. Но его собственные, необдуманные действия превратили этот хрупкий момент во что-то уродливое, заставившее эти прекрасные глаза наполниться такой ненавистью и обидой, что острая и незнакомая боль от этой мысли, вонзилась ему прямо в сердце.  — Тахир, я… — сделал маленький шаг в его сторону, но резко оборвал себя.  Омега развернулся и пошёл прочь, срываясь на бег, упрямо вытирая рукавом слёзы с щёк. А Чонгук, опомнившись, кинулся за ним. — Стой, прошу тебя! — умолял. — Прости меня, пожалуйста! У меня даже в мыслях не было ничего подобного! Я не хотел тебя обидеть, клянусь! Тэхён не останавливался, продолжая идти в сторону места, куда должен был подъехать его водитель. Чонгуку он сейчас казался таким маленьким и таким бесконечно далёким. — Прошу тебя, остановись… ради Всевышнего, выслушай меня! — крикнул Чонгук в отчаянии. Эти слова заставили Тахира остановиться, медленно обернуться, и мокрыми от слез и печальными голубыми глазами посмотреть на альфу.  — Не говорите мне о Всевышнем, — прошептал он, — если не можете держать свои желания при себе. Полное и безоговорочное поражение.  Чонгук почувствовал жгучий стыд, ползущий к горлу и, опустив голову, медленно кивнул, сдаваясь. — Ладно. Хорошо, — снова поднял на Тахира глаза, уже без той привычной насмешки или уверенности. — Я обещаю тебе, Тахир. Клянусь, что никогда больше не коснусь тебя. И не подойду ближе, чем на метр, пока ты сам… пока ты сам не разрешишь, — сделал паузу, чтобы вобрать в легкие немного воздуха, которого ему вдруг стало катастрофически не хватать. — Прости меня, у меня не было в мыслях переходить границы дозволенного, веришь мне? Я сожалею, что так вышло. И сейчас я искренен в своих словах, как никогда. Тэхён стоял, глядя на него, слёзы медленно высыхали на щеках, дыхание выравнивалось и, подождав несколько долгих секунд, устало отвел свой ещё влажный взгляд в сторону. — Я прощаю вас, — тихо произнёс он. — Но больше не приходите ко мне, пожалуйста. И развернувшись, сел в подъехавший Мерседес. Машина тронулась с места, увозя его прочь, растворяясь в потоке вечерних огней, оставив Чонгука стоять одного под опустевшим, быстро темнеющим небом. Альфа долго стоял посреди тротуара, не двигаясь. Ветер трепал его волосы, но он не чувствовал окружающего мира. Он не понимал, почему с того самого вечера у фонтана его так неудержимо тянуло к этому омеге. Не понимал, почему он, никогда никому не уступавший, только что отступил и сдался. Не понимал, почему слова о его папе отозвались в нём такой щемящей болью, будто речь шла о его собственной потере. Не понимал, почему слёзы на тех ресницах причинили ему невыносимую боль, будто он своими руками осквернил этого чистого и нетронутого омегу.  Сквозь боль и унижение поражения, пробивалось странное, тревожное чувство, что каждая секунда этой встречи уподобилась глотку чистой воды после долгой жажды в пустыне. Он хотел его увидеть — и увидел. Хотел услышать его голос — и услышал. И сейчас, стоя здесь, Чонгук мог с абсолютной честностью признаться самому себе, что мечтает теперь услышать и его смех, порожденный счастьем.  Он хотел большего. Потому что он — Чон Чонгук — всегда привык получать всё и сразу. Но он вдруг, с кристальной ясностью, понял, что с Тэхёном нельзя торопиться. Он не очередной омега из длинной череды ночных утех. Он другой. Он чистый, как первый снег на вершинах далёких гор, хрупкий, как утренний иней, и такой сильный в своей чистоте, что её нельзя испортить — её можно только беречь. С ним нужно быть осторожным. Всю свою жизнь Чонгук был хищником. Он подкрадывался незаметно, брал то, что хотел, переделывал под себя, ломал или бросал, когда надоедало. Его мир был миром захвата и обладания. Но что, если теперь, пытаясь завладеть Тахиром, ему придётся измениться самому?  Что, если эта охота превратится не в погоню, а в приручение?  А хищник в этой погоне сам, шаг за шагом, будет учиться ждать, протягивать руку и заслуживать. Весь мир пытался остановить Чонгука. Весь мир кричал, что это неправильно.  Но что миру знать о правильности?  Они говорили, что это святыня, к которой нельзя прикасаться руками, запачканными в грехе. Но Чонгук, уже ослеплённый Солнцем с Востока, думал иначе. Видел птицу внутри клетки, куда её загнали и слышал тишину её песни, которую никто, кроме него, не различал в гуле большого города. Чувствовал жар, что поднимался от песков пустыни и прожигал его насквозь, выжигая изнутри все сомнения, страхи и чужие голоса. Неправильно? Возможно. Но Солнце с Востока диктовало свои законы. Оно учило, что то, что рождено в пустыне, не боится жажды, а то, что отмечено печатью такой печали, уже оплачено самой высокой ценой, а значит, принадлежит по праву тому, кто эту цену готов заплатить. Они видели грех, а Чонгук видел спасение. И неважно, чьё — того хрупкого создания за решёткой или своего собственного, давно потерянного среди ночных огней и пустых объятий. Пусть весь мир встанет на его пути стеной. Он станет тем, кто будет ходить сквозь стены. Пусть кричат и называют это безумием, но он наконец-то начал видеть единственную правильность, которую он узнал за всю свою неправильную жизнь. И обещает себе идти прямо, даже если солнце сожжет его дотла. Даже если от него в итоге останется лишь горстка пепла и нерушимая, тихая уверенность, что это было правильно для этой странной и болезненной истории, что начиналась под палящим, безжалостным и прекрасным восточным солнцем.  Развернувшись, Чонгук медленно пошёл к своей машине. Сел за руль и завёл двигатель. Смотрел вперёд, на дорогу, но видел перед собой лишь два огромных, синих озера, полных слёз и печали, впервые в жизни понимая, что ему не всё равно на ответ. — Хорошо, — начал он тихо, обращаясь к себе или Намджуну. Альфа, сидящий рядом, не понял. — Я отступлю… на метр. Но только на метр. И только до тех пор, пока он не привыкнет к тому, что я рядом. А потом мы посмотрим, чья воля окажется сильнее: его чистота или моё терпение.

☽☽☽

Огромный вечерний пляж Дубая оглашался громкой музыкой, смешивающейся с шумом прибоя. Вдалеке, на шезлонгах, двое темноволосых альф вели неторопливый, но оживлённый разговор. Вечернее небо плавилось, переливаясь от золота в сиреневую гладь.  Чёрный Ламборгини Урус резко остановился у самой кромки песка и из машины вышел Чонгук. На нём были широкие черные брюки, и рубашка-поло того же цвета, подчеркивавшая рельеф плеч и груди. Он потянулся, наслаждаясь легкой усталостью в мышцах.  Его взгляд скользнул по пляжу, выхватывая силуэты. Полуголые в ярких купальных шортах омеги-туристы, смеялись, позировали для фото в свои соц.сети, раскинулись на шезлонгах и пили коктейли. Их загорелые в соляриях и подкаченные в спортзалах тела заставляли альф невольно тянуться к ним. Год назад, месяц, даже неделю назад его взгляд задержался бы на них, оценивая и наслаждаясь игрой. Сейчас же это зрелище вызвало в нем лишь скучную пустоту. Как смотреть на дорогую, но безвкусную картину — красиво, но душу не тянет, потому что, заполняя эту пустоту, из самого нутра, из-под ребер, всплыли ледяные голубые глаза, которые обжигали его изнутри, будто тыкали раскаленным в огне ножом по всем его внутренним органам, превращая их на миг в тлеющий пепел. И парадоксально — ему это нравилось. Четыре года назад, когда учился здесь, он так же приходил сюда. Сидел на этом песке, смотрел на тот же закат, пил те же коктейли. Но тогда внутри была лишь эгоистичная свобода. Сейчас было все иначе. Он вырос. Стал жестче и опаснее. Но и пустоты внутри прибавилось. Пустоты, которую вдруг начал заполнять ангел с ледяным взглядом. Может быть, это и есть тот самый поворот в его жизни? Маленькое и робкое существо, случайно встреченное в саду шейха, способно изменить его? Подойдя к шезлонгам, где вальяжно расположились Хосок и Намджун, он лениво опустился на свободный, немного откидываясь на спинку.  — Пьете без меня? Непорядок, — бросил он с фальшивой обидой, беззастенчиво забирая бокал с каким-то коктейлем из рук брата. — Где ты был? — Хосок смотрел на него недовольно. Проблемы в компании нарастали с каждой минутой, а младший брат, казалось, продолжал жить в параллельной вселенной, где существуют только его собственные правила и порывы. — Там, где был — меня уже нет, — парировал Чонгук, лениво отхлебывая из бокала. — С каких пор ты так интересуешься моими делами? Неужто заботишься? — Хватит, Чонгук, — тише отозвался Хосок. — Я пытаюсь понять, что с тобой происходит, —  выпрямился. — Зачем ты ездил в ту новую клинику?  — Дела у меня там были, — издал смешок Чонгук.  — Дела? — фыркнул Хосок, но не совсем от веселья. — Твои дела — это тот омега? Чего тебе, в самом деле, не хватает? — Хосок пытался сдержать ярость. — Вокруг тебя, если ты не заметил, целый гарем этих омег, которые только и ждут, когда ты на них обратишь внимание. Тебя на чистого потянуло? Глаза Чонгука с каждым словом брата начали темнеть.  — Хосок, — младший будто прорычал имя старшего. — Ты переходишь черту. — Я пытаюсь тебе втолкать, что это неправильно! — Хосок резко встал, не в силах больше сидеть. — Его семья просто сожрет тебя, Чонгук. Они не оставят в покое ни тебя, ни его. Хосок не злился, а боялся, видя, как его безрассудный брат готов был поджечь очередной фитиль.  Чонгук тоже медленно поднялся. — Ты прекрасно знаешь меня, Хосок, — проговорил Чонгук, сжимая кулаки. — Если я за что-то берусь, то я довожу это до конца. Ты меня слышишь? — сделал шаг вперед, ближе к брату. — Я не отступлю. Ни перед тобой, ни перед его отцом, ни перед его женихом и этим городом. Так что сделай мне одолжение… — наклонился чуть ближе, и его глаза впились в глаза брата, — больше не поднимай при мне эту тему. Хосок смотрел в эти темные и непоколебимые глаза, видел в них то, чего боялся больше всего — одержимость своей идеей. Он отступил на шаг, отводя свой тяжелый взгляд к морю.  — Ладно, — выдохнул. — Ты предупрежден, Чонгук. Но когда начнется ад, не говори, что я тебя не пытался остановить. Чонгук лишь наклонился к шезлонгу, и взяв бокал отхлебнул последний глоток и поставил его на столик. После разговора братьев, вокруг стало настолько тихо, что это было невыносимо, и Намджун просто откашлялся, пытаясь разрядить обстановку.   — Через час приедут поставщики, — сказал он, вставая. — Нам надо быть на складе, если вы не забыли. Чонгук лишь кивнул, не глядя на брата, заправляя поло обратно в брюки.  Троица молча двинулась к парковке, где стояли их машины. Чонгук шел первым, и его взгляд снова, уже по привычке, скользил по вечернему пляжу. Омеги вокруг действительно были прекрасными, изящными и манящими. За ним, сохраняя дистанцию, шагал Намджун, а Хосок отставал на пару шагов. И в этот миг в кармане брюк старшего Чона раздался звонок. Он замедлил шаг, и достав телефон из кармана, поднес его к уху. — Да? — устало прозвучало, но, когда в трубке начали говорить, его лицо мгновенно побледнело. — Что? — резко вырвалось, и его брови сошлись у переносицы. — В какой больнице? Чонгук и Намджун, уже почти дошедшие до машин, разом обернулись на этот тон. Они мимолетно переглянулись.  Хосок стоял неподвижно, будто врос в песок, слушая короткие и отрывистые объяснения в трубку. — Сейчас приеду, — сказал он глухо, и выключив звонок, с силой засунул телефон обратно в карман. Он провёл дрожащей ладонью по лицу и волосам, пытаясь собраться, но в его глазах читалась паника, которую он уже не мог скрыть. — Хосок, что случилось? — сделал шаг в его сторону Намджун.  — Езжайте без меня. — Посмотрел он на Намджуна. — Юнги стало плохо. Его скорая забрала в больницу, — стало тихо, и в эту тишину, Чонгук лишь цинично вздохнул. — Ну, конечно, — закатил глаза младший брат.  Хосок повернул голову,и впился своим недовольным взглядом в Чонгука. Он знает, что его омега и брат не ладят и часто ругаются. Чонгук считал Юнги слабым, а Юнги считал Чонгука незрелым.   — Чонгук, — сдавленно проговорил Хосок, требуя заткнуться и резко отвернулся. Время текло сквозь пальцы, каждая секунда была на счету. — Держите меня в курсе по поставщикам, — бросил он сухо через плечо Намджуну, и зашагал к своей машине быстрыми шагами, стараясь не показывать слабость, хотя внутри все разрывалось от страха за мужа. Альфа открыл дверь своей Ауди, рухнул на сиденье, и через секунду машина отозвалась ревом мотора, сорвавшись с места, оставив на асфальте черные полосы ярости и беспомощности. Через мгновение серый силуэт растворился в потоке ослепительных огней ночного Дубая, будто его и не было. А Чонгук остался стоять, все так же скрестив руки, и смотрел в пустоту, оставленную братом. Хосок не представлял жизни без Юнги. Это был физиологический факт. Юнги был воздухом в его легких, светом за веками и самой чистой частью его души. Представить мир, где части его души нет, было все равно что попытаться вообразить собственное небытие — немыслимо, абсурдно и чудовищно. Хосок боялся за Юнги каждый день и каждую секунду. У омеги была сердечная недостаточность, и за ним требовался присмотр. Но Хосок не мог быть рядом всегда. И это бесило его до боли в сжатых челюстях. Они были одним целым. Если бы Хосок был морем, то Юнги — его берегом, который определял форму, смысл и покой. Без него он был бы лишь безликой, бесконечной и безумной пустыней воды. Хосок без Юнги — не человек. Он стал бы тенью, отбрасываемой без солнца. Альфа устал. Страшно, до дрожи в коленях, до пустоты под ложечкой устал от этого вечного страха. Но разве могло быть иначе? Юнги был его маленьким и хрупким счастьем, вокруг которого вращалась вся его Вселенная. Если бы не он, Хосок, наверное, давно бы сдался течению, как обессилевший пловец, переставший бороться с волнами. Юнги был тем маяком, ради которого стоило плыть, даже если вода ледяная, а силы на исходе. Стоя на светофоре он крепче сжал руль, прикрыв глаза, и под веками сразу же возник образ Юнги, его прекрасное и маленькое лицо, узкие и темные глаза, в которых застыл страх, который омега так мастерски прятал за улыбкой. Хосок мог бы смотреть в них вечность, будто в последний источник света перед вечной тьмой. Держать его такую маленькую ручку в своей, и чувствовать, будто в этой ладони зажат весь хрупкий мир. И произносить его имя снова и снова, как будто других слов и не существовало. Хосок был готов отдать за него свою жизнь. Но сейчас это было невозможно, потому что парадокс их любви заключался в том, что для Юнги он и был этой жизнью. Он — воздух, которым омега дышал и фундамент, на котором стоит весь его мир. И потерять его для Юнги означало бы то же самое, что для Хосока — потерять самого Юнги. Это был порочный и бесконечный круг.

☽☽☽

Длинный и стерильно-светлый коридор казался бесконечным тоннелем в чистилище. Врачи в белых халатах проносились мимо, а на лицах посетителей застыла одна и та же усталая маска ожидания. Хосоку казалось, что с их последней встречи прошла вечность, хотя виделись они сегодня утром — Юнги проводил его на работу, крепко обняв и пожелав хорошего дня.  В голове роились темные мысли, но он упорно гнал их прочь, сжимая виски пальцами. Он сбился с пути, глаза бегали по непонятным табличкам на дверях в коридоре, выхватывая обрывки слов: «…терапия», «…реанимация». Руки вспотели, он вытирал их о дорогие брюки, оставляя на ткани влажные пятна. Уже направился к стойке информации, готовый схватить за руку первого же медбрата, как вдруг услышал сзади знакомый басистый голос: — Чон Хосок! Хосок резко обернулся. Его взгляд впился в лицо доктора Чхве Тэуна. — Где Юнги? Что с ним?! — сорвался Хосок в сторону доктора.  Доктор, кореец лет сорока, слегка поднял руку, успокаивающе. — С ним все хорошо, господин Чон. Сейчас его осматривает кардиолог, — спокойно произнес доктор Чхве. — Пойдёмте ко мне в кабинет. Нам нужно поговорить. Хосок молча кивнул, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и послушно последовал в кабинет. Войдя, доктор указал на диван, и Хосок опустился на его край.  — Чон Хосок, — начал доктор, откашлявшись, вставая и опираясь о край стола. — Мы с вами уже обсуждали ход лечения и риски… — Хватит тянуть! — сорвался Хосок уже не контролируя эмоции. — Говорите прямо. Доктор Чхве сделал паузу, снял очки и потер переносицу. — Состояние Юнги ухудшается, — произнес он отчетливо, глядя Хосоку прямо в глаза. — Ему срочно нужна операция, но сейчас ее провести невозможно.  — Почему? — вырвалось у Хосока.  — Он беременный. Примерно третья неделя, — как только доктор произнес это, Хосок, кажется перестал дышать. — Беременность является абсолютным противопоказанием при его болезни и к операции на сердце. Риск летального исхода для него превышает девяносто процентов. Хосок смотрел сквозь врача, в какую-то черную пустоту. — Что… что надо делать? — наконец выдавил он с трудом.  — Аборт, — ответил доктор. — Юнги должен прервать беременность, как можно скорее.  — Юнги… не захочет, — прошептал Хосок, закрывая лицо ладонями. — Он так хотел забеременеть… После прошлого раза… Он не переживет этого снова. Доктор тяжело вздохнул и, обойдя стол, сел рядом, положив тяжелую руку ему на плечо. — Господин Чон, он уже морально готов. Мы обсуждали с ним такую возможность ещё при планировании операции. Он понимает риски. Хосоку в этот миг хотелось просто закричать. Захлебнуться криком, который рвется из самой глубины, где живет его самая большая любовь и самый сильный страх. Он любил Юнги больше жизни. И теперь ему предстояло самому стать палачом их общего будущего, чтобы спасти ту жизнь, ради которой это будущее должно было существовать. — Я понимаю, когда дело доходит до решения и выбора, эмоции берут верх. Он послушает только вас, Чон Хосок. Вы должны убедить его и объяснить, что это единственный способ сохранить его жизнь.  — Я… — Чон сглотнул ком в горле. — Я поговорю с ним. И сейчас Хосок не мог позволить страху парализовать себя, потому что Юнги нуждался в нем.  — В какой он палате? — Он в триста четвертой. Постарайтесь… быть мягким, но твердым. Времени на уговоры у нас нет. Хосок вскочил с дивана и шагнул к двери. Теперь у него была цель — убедить любовь всей своей жизни отказаться от мечты. Он вышел в коридор, и ему предстояло увидеть глаза Юнги и начать самую трудную битву за его жизнь ценой их общего счастья. Хосок помнил, как семь лет назад верил, что любовь — это навсегда. У него был омега, с которым он готов был построить дом, семью и будущее. Он видел себя самым терпеливым и сильным отцом, а своего избранника — нежной и прекрасной опорой у его плеча. Он был готов отдать за это счастье все.  Но так думал только он. Тот, кому он доверил свое сердце, искал новых ощущений на стороне. Романы с другими, а потом и измены. Вскоре правда всплыла на поверхность и Хосок узнал обо всем. Начались конфликты и ссоры. Альфа не смог простить. Не потому, что был гордым, а потому, что вера — хрупкая вещь. Разбившись однажды, она уже не склеивается, лишь режет осколками каждый раз, когда пытаешься ее взять в руки. Он решил, что с него хватит и утонул в работе с головой, чтобы хоть как-то отвлечься. Дал себе клятву, что больше не вступит в отношения и никогда не женится. Он думал, что все омеги такие. — Раз предал один, предадут и другие.  А того омегу он любил так сильно, что долгие годы не мог забыть.  Видя это медленное саморазрушение, вмешался Хэвон, его папа и однажды за ужином предложил сходить на одно свидание с сыном его коллеги, добавив, что тот омега очень хороший и воспитанный.  Хосок отказывался и говорил, что больше в сторону ни одного омеги не посмотрит. Но Хэвон был настырным, как любящий родитель, который видит пропасть под ногами своего ребенка и бросает в нее веревку, даже если тот не хочет хвататься. В итоге альфа сдался и сказал, что пойдет только на одну встречу, чтобы от него все наконец отстали.  Хосок пришел в указанный ресторан с опозданием в десять минут и увидел за столиком у окна совсем юного омегу. Тот сидел, аккуратно сложив руки на коленях, и смотрел в меню, будто это была важнейшая книга. Хэвон не соврал. Он был… прекрасен. Маленькое лицо, розовые аккуратные губки, узкие темные глаза, которые поднялись на него и короткие, непослушные черные волосы.  Хосок подошел и сухо представился. Омега тихо ответил, что его зовут Юнги.  Тот вечер был странным. Юнги был невероятно вежлив и с интересом ловил каждое слово альфы. А Хосок говорил мало. Говорил сквозь зубы и стену своего собственного цинизма. И под конец, Хосок выдал, что он даже не хотел приходить, что его заставили. И резко добавил, что парой они никогда не станут, а это всего лишь игра, которую затеяли их родители.  Он ждал, что этот милый омега встанет и уйдет, но Юнги просто посмотрел на него и грустно улыбнулся, лишь кивнув, сжимая салфетку в кулачке. Хосок видел состояние омеги и понимал, что поступает подло, но, что делать, если он знал, что ничего из этого не выйдет? Или так думал только он? Когда альфа, достав кошелек, кинул несколько купюр на стол, расплачиваясь за ужин, Юнги вдруг резко схватился за грудь, в области сердца. Его лицо исказилось в боли и закашлялся, не в силах вдохнуть или выдохнуть.  Хосок уставился на омегу и все его принципы, клятвы и цинизм рассыпались в прах перед этим страхом за омегу. Он не думая, вскочил со своего места и кинулся к Юнги, подхватив невесомое и хрупкое тело на руки, понес к выходу, и умолял Юнги продержаться, убеждая его, что все будет хорошо.  В больнице врач сообщил ему, что у омеги сердечная недостаточность.  Хосок не знал об этом и сейчас он прибывал в полном шоке. Он не мог уйти и оставить этого котёнка с больным сердцем, которого он, своим черствым цинизмом, чуть не… Он даже думать не хотел об этом. Хосок в тот день остался в больнице. Просидел всю ночь на жесткой скамейке у палаты. А под утро, когда Юнги пришел в себя, он не стал звать ни папу, ни отца, которые так же находились в коридоре больницы, а сразу вспомнил о Хосоке и своим слабым голоском позвал его. В тот миг Хосок понял, что его будущее, счастье и искупление само пришло к нему. И оно смотрело на него темными и доверчивыми глазами. И выпускать его из рук он уже не собирался. Никогда. Хосок зашел в палату, и его сердце сжалось в ледяных тисках, когда увидел сидящего на краю больничной кушетки Юнги, залитый холодным светом неоновой лампы, и смотрящего в окно, где уже горели ночные огни города. Он был бледным и таким беспомощным. Одна рука лежала у него на колене, а другая — нежно гладила еще абсолютно плоский живот. В этот момент, видя своего Юнги у Хосока в горле встал ком. Ему стало физически больно, будто кто-то взял его самое дорогое сокровище и выставил на всеобщее обозрение под безжалостный свет болезни. Юнги услышал шаги и медленно повернул голову. Увидев альфу, на его бледном лице расцвела улыбка. — Хо… Это заставило альфу сделать последний шаг и опуститься перед ним на корточки. Он взял холодные, тонкие руки Юнги в свои большие ладони, пытаясь согреть их.  — Как ты? — шепотом спросил альфа.  — Все хорошо, — ответил Юнги, продолжая слабо улыбаться. — Просто… немного испугался. Хосок улыбнулся в ответ, и прикоснулся к щеке омеги, проводя большим пальцем по нежной коже под глазом. Юнги осторожно взял его руку, которая только что гладила его щеку, и положил ее себе на живот, накрывая ее сверху своей ладонью. — Чувствуешь? — прошептал он с гордостью в голосе.  Хосок чувствовал под ладонью лишь тонкую ткань футболки и хрупкие контуры тела любимого. Но в ушах уже стучало крошечное и теплое биение сердца.  Он не смог выдержать и отвел глаза куда-то в сторону.  И Юнги это заметил. Улыбка погасла, а ладонь, которая секунду назад так крепко прижимала руку Хосока, обмякла и безвольно упала. В палате воцарилась полная тишина.  — Скажи что-нибудь… — голос Юнги стал тише и в нем больше не было ни уверенности, ни гордости. — Пожалуйста. Хосок зажмурился, собирая волю в кулак. — Юнги… — начал он. — Милый, мы же уже говорили об этом. После прошлого раза… — сглотнул, не в силах что-либо сказать. — Я не могу. Я не могу рисковать тобой. Прошу тебя, пойми. — Нет! — сдавленно прокричал омега. И вскочил с кушетки, отшатнувшись назад. Слезы не мог уже держать. — Я не сделаю аборт! Ты меня не заставишь! Я буду рожать! — Послушай меня! — Хосок подскочил за омегой, резко выкрикивая, и хватая его за плечо. — У тебя скоро операция. Беременность только навредит. Ты меня понимаешь? Я не могу тебя потерять. Юнги лишь мотал головой, беззвучно шепча «нет, нет, нет». Его ноги подкосились, и он начал оседать, но Хосок подхватил его, и бережно усадил обратно на кушетку, не отпуская из объятий. Потом, не говоря ни слова, подошел к окну и распахнул его. В палату ворвалась прохладная ночная свежесть.  Хосок закрыл глаза, возвращаясь на пять лет назад — и увидел того восемнадцатилетнего и испуганного Юнги. И улетев, он захотел обратно. Внезапно просто, вот взял и что-то вспомнил. Его запах.

☽☽☽

— Почему мы должны это делать? — хмыкнул Чимин и, подняв руку с ножом, остановился, прорезав помидор, который Тэхён так любезно подсунул ему. — Тебя никто не заставлял. Ты сам вызвался помогать, — закатил глаза Тахир, раздражённо отмахиваясь.  — Чимин, ты живёшь в Дубае уже столько лет, — раздался неторопливый голос Ахмеда, который стоял в стороне, мягко улыбаясь. — Пятница — не просто день недели. Это особый день для нашего народа и всех мусульман. В этот день мы раздаём милостыню, чтобы очиститься от грехов и стать ближе ко Всевышнему. А сегодня мы принимаем партнёров Хусейна. Если они разделят с нами ужин, это будет равноценно подаянию. В такой день омеги готовят сами, без помощи поваров — за это ждёт великая награда.   Тэхён и Чимин слушали, не перебивая. Мудрые слова Ахмеда всегда завораживали. Его хотелось слушать и слушать. — Понял, — пробормотал Чимин и опустил взгляд. — Больше ни слова.  Прошёл час, и стол в просторной столовой походил на щедрый пиршественный алтарь. На белоснежных скатертях сверкали медные подносы с бараниной, тающими в меду, рисом, усыпанным фисташками и изюмом, салатами. Гости прибывали один за другим, и шейх Хусейн, как ему полагается, облачённый в белую кандуру, встречал их у входа с гостеприимной улыбкой. Джихун, Хосок, Намджун — все заняли свои места на низких диванах. Мустафа сидел напротив пустого места, предназначенного для Чонгука, но тёмный и пристальный взгляд то и дело скользил в сторону кухонной двери, где мелькала тёмная макушка Тахира. Тахира охватила лёгкая паника. Он не ожидал, что придёт столько людей, но волнение мигом смешивалось с радостью — для семьи это было важно. В этот момент его мысли прервал дедушка, сунувший ему в руки миску с салатом из зелени, овощей, граната и жареного хлеба. — Подай гостям, — легонько подтолкнул Ахмед застывшего внука, держащего в дрожащих руках большую миску. Омега переступил порог кухни, и все взгляды устремились на него. Чонгук, который полулежал в углу, с бокалом гранатового сока в руках, мигом выпрямился, позволив себе не скрывать интерес, своими тёмными и неспокойными глазами, медленно проходясь по фигуре омеги в белой широкой рубашке с завязками на воротнике, которые беспардонно висели вдоль тела, обнажая хрупкую линию шеи. Затем его взгляд, устремившись к тёмным волнистым волосам, падающих на лоб, пополз вниз, снова цепляясь за шею, следом к тонким запястьям, слегка обнажённым на время поддерживания миски с салатом. Тэхён поднял голову и, столкнувшись с глазами Чонгука, зарисовывающего каждый изгиб незнакомой, желанной земли, поспешил отвести взгляд, но тут же уронил его на Мустафу, который смотрел совсем иначе, тяжёлым взглядом впиваясь в Тэхёна, немо требуя покорности и обещая расплату за каждый вздох, направленный не в ту сторону. Почувствовав, как под этими внимательно исследующим и испепеляющим взглядом в груди закипает странная дерзость, Тэхён сделал отчаянный и нерешительный шаг прямо к Чонгуку, хотя должен был сначала подать еду отцу, старшему из гостей или жениху. Шейх Хусейн слегка сжал чашку чая в руке, но продолжал сохранять на лице каменную маску гостеприимства, и обещал себе, что со всем разберется позже, без лишних глаз.  Не поднимая своих красивых глаз, Тэхён остановился перед Чонгуком, и запах кровавых роз ударил альфе в лицо, опьяняя. Рука с миской задрожала, когда омега попытался наклонить её для удобства, а та чуть не перевернулась, опрокинув все содержимое, но твердая рука Чонгука не дала этому случиться, поддерживая снизу, пока Тахир накладывал салат в тарелку альфы. Он чувствовал на себе этот неотрывный взгляд, с жадностью поглощающий то, как ресницы трепещут, как смуглые щёки алеют, и как чуть приоткрытые губы, кажутся невыносимо мягкими. Когда Тэхён закончил и попытался отступить, его взгляд на миг встретился с глазами Чонгука, но в этих тёмных глубинах он увидел лишь благодарность.  — Благодарю, — прошептал Чонгук и улыбнулся.  Тахир лишь кивнул и поспешил обойти остальных гостей и, оставив на тарелке Мустафы лишь щепотку зелени, удалился из столовой, едва слыша за спиной тяжёлый стук отодвигаемого стула Мустафы, который следом за омегой покинул столовую, выходя на задний двор, чтобы набрать в легкие свежего воздуха.  На кухне, прислонившись спиной к прохладной кафельной плитке, Тахир медленно сполз на пол, зарывая лицо в колени. В ушах стоял звон, а перед внутренним взором плясали чёрные, бездонные глаза, втягивающие в себя, как водоворот, и холодные, разочарованные, сулящие расплату глаза отца, но под грудью, поверх стука сердца, теплился крошечный, грешный уголёк торжества того, что бросил вызов Мустафе. Пусть это было страшно, но он сделал это. Дверь приоткрылась, впуская Ахмеда, который тут же присел рядом, положив на голову внука тёплую руку. — Зачем, дитя моё? — спросил он с печалью. Дедушка не ругал его. Он никогда его не ругал, просто хотел понять. — Ты обошел главу семьи, старшего из гостей и почтил последнего в списке сверх меры. — Я хотел… — выдавил Тэхён сквозь стиснутые зубы, не поднимая головы. — Просто хотел, чтобы Мустафа знал, что я не вещь. — Этим ты лишь сильнее приковал его к себе, Тахир, — вздохнул Ахмед, поднимаясь. — Чимин, — обратился он к омеге, который стоял в стороне, молча наблюдая, — иди, посмотри, всё ли в порядке у гостей, не нужно ли им ничего. И… побудь рядом с ними, — когда Чимин вышел, Ахмед посмотрел на внука. — Чтобы я больше такого не видел. Обещай мне. — Обещаю, — прошептал Тэхён, зная, что это ложь. И дедушка знал. После того как белое видение растворилось за дверью, столовая наполнилась тишиной, которую нарушил лишь отдалённый, приглушённый скрип отодвигаемого стула Мустафы и его тяжёлые, удаляющиеся шаги. Шейх Хусейн, будто ничего не заметив, поднял руку, и слуга тут же подбежал, чтобы долить чаю гостям. Чон Джихун, сидевший напротив Хусейна, скользнул взглядом с лица сына, который медленно пробовал поданный ему салат, на шейха и первым нашёл в себе силы нарушить молчание. — Хусейн, по вашему сыну видно, что он воспитан в глубоком уважении к гостеприимству, — произнёс он на безупречном арабском. — Такая… личная внимательность к каждому гостю говорит о многом, — слишком двусмысленно, будто Джихун напоминал Хусейну, что они понимают, что только что произошло и хотел доказать ему, что они как бы тоже не дураки.  Хосок же чуть напрягся, зная отца, тот, как и Чонгук не умел молчать.  — Благодарю, Джихун, — Хусейн медленно поднял на Джихуна свой тёмный взгляд, натягивая улыбку. — Тахир — моя гордость. Он чтит традиции, даже если иногда его рвение может показаться излишне прямолинейным для непривычного глаза. Мы, на Востоке, ценим искренность, — отпил чая, давая понять, что тема закрыта. Один из советников шейха, альфа лет пятидесяти, решил сменить тему, обратившись к Хосоку: — Господин Чон, ваш дубайский филиал показывает впечатляющие цифры по грузоперевозкам. Особенно по маршруту в Восточную Африку. Не возникало ли сложностей с новыми таможенными регламентами в Момбасе? Разговор плавно перетёк в деловое русло. Альфы говорили о колебаниях цен на авиатопливо, о новых моделях грузовых самолётов и перспективах освоения маршрутов в Центральную Азию. Шейх Хусейн неожиданно повернулся к Чонгуку, который сидел, слегка откинувшись, а в руках неторопливо вращал пустую чашечку на блюдце и казался рассеянным, острым взглядом блуждая по потолку. — А ты, Чонгук, — вдруг подал голос шейх, — что думаешь о наших восточных краях? Кроме, конечно, нашего гостеприимства и кулинарии. Все взгляды снова устремились на младшего Чона. Чонгук медленно опустил чашечку и встретился взглядом с шейхом, передавая всю свою серьезность, в котором наглости больше не наблюдалось. — Думаю, — начал он не громко, — что Восток — это стальные нервы и умение ждать, пока солнце не сделает за тебя половину работы, и наносить удар точно в момент, когда противник ослаблен зноем, — сделал небольшую паузу, откашлялся. — Ваша земля учит терпению, но также учит, что даже самый бескрайний родник начинается с вовремя найденной капли воды. И порой эта капля ценится выше всех сокровищ в мире, — Чонгук говорил о философии власти, и делал это на языке, который шейх Хусейн не мог не уважать. Шейх смотрел на него, даже чуть переоценивая. Этот кореец явно был опаснее, чем казалось. — Мудрое наблюдение для человека, который провёл здесь так мало времени, — наконец произнёс шейх, не скрывая легкого интереса в голосе. — Но нужно же учитывать, что тот, кто находит воду в пустыне, о которой вы говорите, редко делится ею просто так. Обычно он начинает требовать что-то взамен. Такова природа вещей. — Природа вещей, — повторил Чонгук, не моргнув глазом, — еще учит тому, что тот, кто слишком жадно охраняет свой колодец, рискует однажды обнаружить, что вода в нём отравлена его же собственным страхом. Не лучше ли иногда позволить путнику напиться? Кто знает, может, в его котомке лежит карта к гораздо большему источнику. Как ни странно, но сейчас эта их беседа походила на дуэль, построенный на намёках, а Чонгук только что доказал, что он — достойный противник. — Интересная философия, — медленно кивнул шейх и сдержанно улыбнулся. — Возможно, стоит обсудить её в более подходящей обстановке. — С огромным удовольствием, — ровно ответил Чонгук, почтительно склоняя голову.  Вскоре Хусейн предложил гостям осмотреть своё самое экзотическое владение — частный зверинец в глубине сада.  — Львы пустыни, — сказал он гордо, — требуют такого же уважения, как и деловые партнёры. Сила должна знать силу.  Группа альф двинулась за ним в ночь, к массивным, подсвеченным снизу вольерам, откуда доносилось низкое, грудное урчание. Чонгук отстал от процессии на первом же повороте аллеи. Звери, даже царственные, не интересовали его, потому что интересовала его уже более хрупкая и трепетная добыча, которая осталась в доме. Он развернулся и бесшумными шагами вернулся к освещённым окнам.  Дверь на кухню была приоткрыта. Чонгук приостановился на пороге, наблюдая за одинокой фигурой в белом, прижавшейся к стене, которая о чем-то разговаривала с дедушкой. Затем Ахмед вышел, и Чонгук, дождавшись, мягко толкнул дверь, а Тэхён вздрогнул и резко поднял голову. Чонгук вошел на кухню, и пройдя несколько шагов, остановился у массивной столешницы, скрещивая руки на груди, принимаясь медленным взглядом изучать Тэхёна снова, будто пытаясь запомнить эту картину отчаяния и неповиновения навсегда. — Я был удивлен, — начал он тихо, облокотившись о столешницу. — Когда ты подошёл ко мне первым. В этом доме, как я понимаю, это непростительная дерзость. Но знаешь… — позволил своим глазам медленно пройтись по всему телу Тэхёна, от босых ног, прижавшихся к холодному кафелю, до дрожащих губ. — Мне это безумно понравилось. Тэхён не мог пошевелиться, чувствуя, как каждый волосок на его коже приподнимается, реагируя на эту опасную близость. Ладони вспотели, губы онемели, а слова встали поперек горла, превратившись в комок. Этот взгляд, голос и наглая, обезоруживающая прямота Чонгука сводила с ума, но он даже думать о таком в своих мыслях боялся. И не знал, что ему ненавистнее — страх или странное чувство, что поднималось из глубины, откликаясь на эти слова. — Молчишь? — уголок губ Чонгука дрогнул в полуулыбке.  — Молодой человек, — раздался голос Ахмеда, который так вовремя появился на кухне. — Почему вы здесь? Не заблудились случайно? Чонгук медленно перевёл взгляд на старика и выпрямился.  — Не заблудился, — спокойно ответил альфа. — Всего лишь хотел поблагодарить вашего внука за вкусный ужин.  — Благодарность за угощение уже выражена за столом, — лицо старшего оставалось все таким же серьезным. — Кухня — место семьи и слуг. Гостям здесь не место. Прошу вас, вернитесь к другим альфам. — Прошу прощения, если нарушил покой, но моя благодарность была поверхностной. Я хотел выразить её лично тому, чьи руки это готовили, — снова посмотрел на Тахира и улыбнулся. В этот момент дверь на кухню с силой распахнулась, впуская внутрь бурю в человеческом обличье. Мустафа тяжело дышал, а лицо исказилось яростью, когда он заметил Чонгука.  — Что ты здесь делаешь? — практически прорычал Мустафа.  — Я уже ответил на этот вопрос, — Чонгук даже не пошевелился, лишь чуть повернул голову, встречая его взгляд. — Я благодарю за угощение, — парировал он. — Он не нуждается в твоей благодарности, — прошипел Мустафа.  Чонгук же не обращая внимания на Мустафу, повернул голову к Тэхёну и, скользнув взглядом по его лицу, задержался на глазах. — У вас прекрасный внук, дядя, — уже обращаясь к Ахмеду, сказал Чонгук. — Особенно глаза, рассказывающие целые истории, которые не каждому дано услышать. Мустафа шагнул вперёд, но его остановил ледяной взгляд Ахмеда, который встал между ними.  — Благодарность принята, — тихо сказал дедушка, кладя руку на сердце. — Теперь, я должен попросить вас вернуться к остальным гостям. — Разумеется, — кивнул Чонгук и, склонив голову в почтительности, направился к выходу. Мустафа, бросив быстрый, яростный взгляд на Тэхёна, развернулся, чтобы уйти.  — Я с тобой ещё не закончил, — произнёс альфа, обращаясь к Тэхёну через плечо.  — И что ты сделаешь? — обернулся к нему Чонгук в коридоре. — Продолжишь отчитывать его? — Ты не понимаешь, с чем играешь, кореец, — выдохнул он, выходя в коридор, и сжимая кулаки. — Здесь не твой Сеул. Здесь свои правила и законы. Я не буду марать руки в доме дяди, но выйди за порог, и узнаешь, насколько длинна и безжалостна тень пустыни для тех, кто посмел потянуться к чужому солнцу. — Правила и законы меняются, — усмехнулся Чонгук. — А свое солнце я выберу сам, не переживай об этом.  — Не смей больше подходить к нему.  — Угрожаешь? — бросил через плечо, давая понять Мустафе, что его слова ничего для него не значат.  — Предупреждаю.  Чонгук поправил пиджак и, повернувшись, зашагал прочь по коридору. Мустафа не стал его останавливать. В глазах, следящих за удаляющейся тёмной фигурой, кипела беспощадная одержимость, готовая ради сохранения своего сокровища растоптать любые границы, сделки и человечность. Его терпение, и без того тонкое, треснуло. Обещание, данное самому себе — быть осторожным ради дела дяди, — растворилось в кислотной волне ревности и властного инстинкта. Он снова взглянул на бледного Тэхёна, стоявшего за спиной Ахмеда. А вдали, в глубине особняка, Чонгук улыбнулся и понял, что теперь в этой игре появилась ставка. Нужно учитывать, что ставкой стала душа того, чьи голубые глаза видели в нём не монстра, а человека.

☽☽☽

Глубокой ночью, когда гости уехали, в главном зале царил мрак, нарушаемый лишь одним источником света. За столом, в кресле сидел шейх Хусейн, скрестив с тяжелыми перстнями пальцы в замок. Весь вечер того унизительного пренебрежения сыном и взгляд того корейца оседало в нём слоями раскалённого песка, требуя выхода. Альфа поднял голову и подозвал к себе одного из слуг, стоявшего у дальней стены.  — Приведите ко мне Тахира, — произнёс Хусейн. Слуга склонился в поклоне и растворился в темноте коридора, направляясь в сторону лестницы, ведущей на верх.  Тэхён сидел на полу в своей комнате, прислонившись спиной к стене, чертя бессмысленные линии карандашом в своем скетч буке. Он слышал, как уезжали машины, как в доме постепенно затихали звуки, надеясь, что пронесло, и что отец, наверное ничего не заметил, но Хусейн все прекрасно заметил, все прекрасно запомнил и записал в своей памяти. — Молодой господин, — донёсся из-за двери безжизненный голос слуги. — Вас требует к себе шейх. Тэхён закрыл глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он хотел крикнуть, что не выйдет и забиться в самый дальний угол, но сжимая свое сердце в груди, встал и на ватных ногах поплелся к выходу из комнаты.  Дверь в главный зал была приоткрыта и слуга молча отступил в сторону, пропустив омегу вперед и Тахир переступил порог. — Подойди сюда, — кивнул сыну Хусейн.  Тэхён подошёл, опустив голову. — Подними глаза, — приказал отец. — Я хочу увидеть, что за демон вселился в тебя сегодня и заставил выставить своего отца и своего жениха жалкими дураками перед приезжими псами. Но омега все не решался поднять глаза. Руки задрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь подавить дрожь.  — Отец, я…  — Молчи, — перебил его Хусейн. — Объясни мне, какое право ты, омега, имел проходить мимо меня, своего отца, чтобы обслужить первым это… корейское отродье?! Какая муха тебя укусила? Или, может, это не муха была? — наклонился вперёд, чтобы тот услышал его шипящий шепот. — Может, он уже успел что-то тебе пообещать? Уже посмотрел на тебя такими глазами, что у тебя между ног всё затрепетало, и ты забыл, кто ты и чей ты?! — Нет, отец! — резко поднял глаза Тахир. — Я… я просто… — задыхался, язык заплетался. Не мог слышать эти грязные слова из уст отца.  — Я сказал — молчать! — перебил его шейх и ударил рукой по столу, заставив Тахира вздрогнуть и снова опустить взгляд. — Нет ничего «просто» в том, что ты сделал! Ты публично, на глазах у моих партнёров и своего будущего мужа, выставил себя доступным. Ты показал всем, что к тебе можно подойти, и что на тебя можно смотреть. Ты повёл себя не как сын шейха, а как… — он замолчал на секунду, губы искривились в мерзковатой ухмылке, — …как попрошайка у входа на рынок, который ждёт, кто первый кинет ему монетку. Тахира от этих грубых слов и от себя же повеяло такой грязью, что стошнило. Слёзы хлынули из глаз, стекая по розовым щечкам.  — Ты думаешь, я слепой, и не видел, как ты смотрел на него? — шейх встал, медленными шагами подходя к сыну. — Как дрожал, когда он на тебя смотрел? — Отец… прошу, — Тахир не выдерживал слов отца. Было нестерпимо стыдно, хотелось скрыться. — Клянусь, я… — Клятвы шлюхи ничего не стоят! — прошипел Хусейн, за два шага преодолевая расстояние и, прежде чем Тэхён успел отшагнуть, впился ему в шею, перекрывая дыхание. Тэхён захрипел, расширяя глаза от ужаса и боли. — Ты опозорил меня! — кричал Хусейн прямо в его лицо, брызгая слюной. — Ты опозорил нашу семью и дал этому грязному корейскому выбросу увидеть в тебе дешёвую потаскуху, готовую на всё за одну улыбку! Ты превратил то, что должно быть неприкосновенным, в товар на витрине! — Я… не м-могу дышать… отец…  — Тебе и не надо дышать, — прошипел альфа. — Тебе надо слушать и запоминать. Ты — моя собственность. Пока я не передам тебя Мустафе, ты принадлежишь мне. И если я захочу, я выколю эти твои голубые глазки, которые так понравились тому ублюдку! Понял меня?! С силой дёрнув Тэхёна, швырнул его на ближайшую стену. Спина омеги с глухим стуком ударилась о деревянную панель, а голова откинулась, но Хусейн не отпускал шею, прижимая его к стене, впиваясь пальцами всё сильнее. — Я тебя спрашиваю — ты понял меня?! — заорал он прямо в его лицо.  — Да… понял, простите… — Тэхён захлёбывался слезами и кашлем, хватая ртом воздух, слабо упираясь руками в грудь отца, но это было бесполезно. — Пожалуйста… отпустите. — Будешь делать то, что я скажу! — Хусейн тряхнул его, будто тряпку. — Выйдешь за Мустафу, будешь улыбаться ему, будешь рожать ему детей и забудешь, как выглядел этот Чонгук! И если я замечу на тебе ещё один его взгляд — я не стану его трогать. Я сломаю тебя, запру в подвале, куда не доходит свет, и буду кормить с рук, как животное, пока от тебя не останется только послушная, дрожащая тень! Ты мне веришь?! Он прижал его к стене ещё сильнее, и Тэхён почувствовал, как тёмные пятна поплыли перед глазами от нехватки воздуха. Затем резко ослабил хватку, отпуская, и Тэхён медленно сполз по стене, опускаясь на колени на холодный пол. Он рыдал, плечи тряслись, а шея горела жгучей болью от синяков, которые уже проступали. — Простите, отец, я больше не опозорю вас… — Смотри на меня, — приказал Хусейн, стоя над ним. Тэхён, с трудом поднял заплаканное лицо. — Если завтра Мустафа посмотрит на тебя и увидит в твоих глазах хотя бы каплю той глупости, что была сегодня — тебе конец. Теперь иди. И смой с себя эту грязь. Чтобы к утру от него не осталось и следа. Тэхён, шатаясь, поднялся, и не смотря больше в лицо отцу, развернулся и поплелся к двери, спотыкаясь, прижимая ладони к ушибленной шее. Приглушенные рыдания ещё долго были слышны в пустом коридоре. Хусейн медленно провел ладонью по лицу и, вернувшись к своему креслу, взял графин с водой и отпил прямо из горлышка. Гнев ушёл, оставив лишь удовлетворение. Страх — лучший учитель. А унижение — самый прочный замок на клетке. Урок был преподан. Теперь эта непокорная вещь будет помнить своё место. А что до корейца… Возможно, этого наглеца ещё можно будет использовать. Заставить его совершить ошибку и вышвырнуть из страны, как мусор. И Тахир будет смотреть на это, понимая, что происходит с теми, кто смеет идти против него.  После того как Тэхён вышел в коридор, ему было тяжело идти. Ноги, подкашиваясь, несли его по мрачному коридору. Физическая боль от удара о колонну и сдавленного горла была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Липкий стыд едкой лавой разливался по венам, прожигая всё на своём пути. Слова отца вращались в голове бесконечной и ядовитой каруселью, нанося ещё больше ударов. Он чувствовал себя грязным и осквернённым. Тот поступок у стола, который в момент совершения казался дерзким и безобидным, теперь под перспективой отцовского взгляда превратился в неприличное вещество. Стыд был таким сильным, что ему хотелось стереть с себя кожу и содрать её клочьями, чтобы избавиться от этого невыносимого ощущения пачканины. По венам разлился ужас от осознания, что человек, который должен был защищать, может в любой миг превратиться в палача. Он боялся теперь Хусейна все сильнее. Каждая клетка его тела дрожала и выла, помня прикосновение тех рук, и Тэхён знал, что отец может действительно убить его. Его сегодня заставили ползать, рыдать и умолять. Абдалла Тахир, студент-медик, мечтавший помогать людям, — валялся на полу, у ног отца, умоляя о прощении, а достоинство его, что он лелеял втайне, было растоптано и размазано по полу ботинком. Но самым страшным была безысходность. Сквозь пелену стыда, страха и унижения пробивалось ясное понимание, что выхода нет. Тахир дополз до своей комнаты, захлопнул дверь и, прислонившись к ней спиной, медленно сполз на пол. Обхватив себя руками, пытался удержать распадающиеся на части осколки собственной души. Он остался сидеть на полу, в темноте, прижав колени к груди, и смотрел в одну точку. Внутри была тишина могилы, в которую заживо похоронили последние проблески его воли. И где-то в самой глубине, под всеми этими слоями боли, теплилась крошечная искорка ненависти к отцу, Мустафе, этому дому, и даже, как это ни парадоксально, к Чонгуку.  Пятница, второго сентября была ночь, когда Тэхён умер.  Восточное солнце для него погасло, уступив место долгой и беспросветной полярной ночи.

☽☽☽

Наблюдать за закатом с огромной закрытой яхты — поистине завораживающее зрелище. По всей глади моря растекались алые и золотые отблески восточного солнца. От этой картины захватывал дух. Приятное тепло разливалось по телу с головы до пят, а в глазах плясали огненные блики.  Мужчина сидел в черном кожаном кресле на палубе и медленно пил кофе. Горький привкус чёрной жидкости обжигал изнутри. Сегодня напиток и вправду был отвратителен — точь-в-точь, как те новости, что ему только что доложили. Все началось три дня назад, когда Мустафа приказал поставщикам семьи Чон подменить часть деталей в их поставке на бракованные. Он объяснил, что это была проверка, хотел увидеть, как поведут себя эти корейцы — заметят ли подмену, начнут ли выяснять отношения, или промолчат, чтобы не рисковать выгодным контрактом. Семья Чон же промолчала. Но не потому что, им так было выгоднее или все равно. Их молчание можно было понять по-разному. Возможно, они были слишком осторожны, или у них были свои причины не привлекать внимание. Но сегодня Мустафа снова отдал приказ отправить бракованные детали, и на этот раз это была уже не просто проверка. Альфа сделал это, чтобы доказать Чонгуку, что правила здесь устанавливает он, и что тому не стоит тягаться с ним. И главное — он хотел дать понять, чтобы Чонгук даже не смотрел на то, что Мустафа давно считал своей собственностью. Шейх задумался. Ситуация становилась сложнее. Если раньше это была только проверка партнеров, то теперь в дело вмешались глупые личные амбиции и ревность. Контроль начал ускользать, а он терпеть не мог, когда что-то шло не по его плану. — Ты возомнил, что можешь решать за меня? — его пальцы судорожно сжимали хрупкую фарфоровую чашку. — Ты хотя бы понимаешь, какую ошибку совершил? В первый раз — это был всего лишь тест. Мы уже поняли с кем имеем дело. Но во второй раз — это уже глупость. Мустафа молча опустил взгляд, но через мгновение поднял его снова. — Я осознаю все, дядя. Но выбора у меня не было, — ровно сказал он. — После первой поставки Чон Хосок промолчал и скрыл от нас, что получил брак. Значит, он либо подозревает, что мы замешаны, и хочет убедиться в этом, либо… не хочет ссориться. В любом случае, он не дурак и понимает, как здесь все устроено. Шейх медленно поставил чашку. — И что из этого следует? — спросил он, понизив свой голос. — Ты думаешь, он и теперь промолчит? — Именно так, — Мустафа сделал шаг вперед. — Он соберет информацию, возможно, узнает, кто замешен, попытается понять, зачем мы это делаем. А пока он думает — мы действуем. Если они не поднимут свой самолет, до того, как узнают, что это мы, наши акции не рухнут. А если попытаются все же поднять — у нас уже есть все, чтобы обвинить их в неисправности самолетов. Аэропорт все же наш и контракт тоже наш. Они уже в ловушке, даже если еще не знают об этом. — усмехнулся альфа и откинул волосы со лба.  — Ладно, — сказал шейх, соглашаясь. — Но смотри в оба. Нельзя допустить, чтобы моя репутация пошатнулась, — он взял чашку, сделал глоток мерзкой жидкости, и задумчиво уставился своим взглядом в племянника. — После соколиной охоты Джихун улетает обратно в Сеул. Его сыновья останутся здесь одни. Без отца за спиной они будут действовать смелее, глупее или, что хуже, умнее. Они будут руководствоваться только своими принципами, поэтому я приказываю тебе не спускать с них глаз. Ни на секунду. Особенно с Чонгука. Этот… мне уже не нравится. В его упрямстве я чую угрозу для всего, что нам дорого.  — Чонгук? — переспросил Мустафа. — Он для меня — не проблема, дядя. Всего лишь щенок, который еще не знает, чья здесь территория. Одно мое слово — и его не станет. Вы даже не заметите, как он исчезнет, — Мустафа лишь констатировал очередной факт.  Шейх несколько секунд молча смотрел на него.  — Я полагаюсь на тебя, — наконец произнёс он, кивая. — Не подведи меня. Мустафа почтительно склонил голову. — Будет сделано. Он развернулся и твердыми шагами направился к трапу. Шейх же остался сидеть в кресле, провожая его взглядом.  Как только Мустафа спустился по трапу на причал, его взгляд упал на Тахира, идущего по плиточной дорожке прямо к яхте.  Омега шел, уткнувшись в экран своего телефона, который держал перед собой, как зеркало. Ветер с залива трепал его волнистые волосы, и Тэхён, прихватив непослушную прядь пальцами свободной руки, старательно пытался уложить ее обратно, придать своей внешности хоть какую-то приличную форму. Он был так поглощен этой мелкой, бытовой борьбой с ветром, что совершенно не замечал ничего вокруг, особенно высокую фигуру альфы, остановившуюся прямо на его пути. Мустафа лишь замер, наблюдая за этой картиной с легкой усмешкой. В этом юношеском смущении перед лицом стихии, Тэхён казался ему невероятно настоящим и хрупким. Следующее мгновение Тэхён врезался лбом в сильную грудь альфы и резко отстранился, испуганно подняв глаза. Широко раскрытых от неожиданности взгляд ледяных глаз, встретился с темными, прищуренными глазами Мустафы. На лице альфы играла усмешка от того, что омега вот так, сам, попал в его пространство. Тэхён сглотнул, стараясь вернуть себе дыхание. — Мир тебе, — выдохнул он тише.  Мустафа нежно протянул руку, пальцами касаясь тех самых растрепанных ветром волос у виска Тэхёна, и аккуратно зачесал непослушную прядь за ухо омеги, почувствовав под подушечками пальцeв шелковистую прохладу волос. — И тебе мир, милый, — наконец сказал он, ласково растягивая. — Будь осторожнее. Старайся смотреть вперед.  Тэхён закусил изнутри нижнюю губу и кивнул, не в силах выдержать этот пронизывающий взгляд. — Хорошо. Я… шел к отцу. — Я вижу, — альфа медленно убрал руку и сделал шаг в сторону, освобождая дорогу. — Ступай. Тэхён проскользнул мимо, стараясь не задеть альфу плечом, и побежал по оставшемуся участку причала к трапу. Мустафа не двинулся с места, стоя, повернув голову, и смотря, как омега взбегает по ступенькам на палубу роскошной яхты и растворяется в ее светлом силуэте. Только когда Тэхён полностью исчез из вида, Мустафа медленно развернулся и направился к своему Гелендвагену.  Каждая встреча с Тэхёном, даже такая мимолетная, была для него и мукой, и наркотиком. Он так сильно любил его. Любил его скромность и голубые глаза, в которых, как ему казалось, можно утонуть и забыть о грязи бизнеса, цинизме дяди и собственной жестокости. Он так хотел, чтобы Тэхён смотрел только на него, чтобы его голос звучал только для него, чтобы его такая редкая и драгоценная улыбка была подарена только ему.  Скоро, думал он, глядя в темнеющее окно на огни уходящей набережной. Скоро эта игра в ожидание закончится. Скоро он больше не будет стоять на причале и смотреть ему вслед, пока тот будет подниматься по ступеням на яхту отца, потому что будет смотреть на то, как он поднимается по ступеням в его дом.  Он с силой сжал руль в руках. Этот кореец с наглым взглядом был конкретной причиной стыда в голубых глазах в пятницу за столом. Дядя приказал особенно следить за Чонгуком, как будто Мустафа, сам этого не понимал.  Медленно достав телефон, альфа пролистал контакты, и найдя нужный номер, не долго думая нажал на вызов.  Несколько долгих гудков, трубку наконец сняли и том конце раздалось тяжелое дыхание.  — Омар, это я. Шейх приказал тебе следить за Чон Чонгуком. — проговорил Мустафа, смотря прямо перед собой, в руке все ещё сжимая руль. — С этого момента всё, что ты видишь, ты должен докладывать сначала мне лично, прежде чем доложить кому-либо ещё. Шейху ты отчитываешься только после того, как отчитаешься мне. Тебе ясно? Мустафа ответа не дождался. Омар, казалось бы, его даже не понял. Поэтому Валид решил объяснить доходчивее.  — Если хоть одно его движение или встреча останется мне неизвестной, — продолжил альфа, — то следующее задание, которое получит твой брат-омега в офисе портовой логистики, окажется для него последним. Теперь мы поняли друг друга? На том конце провода раздался резкий выдох, потом глухой голос: — Понял. Связь прервалась. Мустафа кинул телефон на соседнее кресло и опустил вторую руку на руль. Он больше не стоял внизу, ожидая милости, а протянул руку и перехватил нити управления. Двигатель завелся, и альфа сорвался с места. Взглянув в зеркало на уменьшающийся силуэт яхты, он не ощутил ничего, кроме подступающей уверенности. Чонгук теперь был его проблемой и добычей, а когда придёт время убирать эту проблему — а оно придёт, Мустафа в этом не сомневался, — это будет его решением. И Тахир, его голубоглазый ангел, даже не узнает, какая буря была усмирена ради его спокойствия.