Покойники вещают. Нерассказанные истории

22 часа 6 минут и 4 секунды. Четверг. Я спустился с вахты наперевес с горячей кружкой чая, уселся за стол, достал учетный журнал. Век информационных технологий, а записи ведутся на бумаге! И ладно бы только на бумаге, потом же свои каракули надо ввести в компьютер, составить форму, распечатать, заверить… И так каждый божий де… Не день, а ночь, это во-первых, а во-вторых, не каждый. Всё же от ночных дежурств надо отдыхать, как бы я их не любил. Вот завтра отсыпной, послезавтра… Послезавтра у меня практика со студентами, потом работа, потом еще работа и еще. От нудных мыслей меня отвлек уже знакомый стук о жестяную стенку холодильника. Не услышав моей реакции на это, стук усилился. — Подожди, я заполню журнал, — я скривился, когда в ответ из холодильника застонали. Стоны звучали все протяжней и зловеще, застонало еще три или четыре голоса, кто-то пятый постукивал в дверь холодильника. Отбросив ручку, я встал: — Да иду я, иду! Что вам на том свете не сидится? — Так походить хочется, ножки размять, — прохрипели из 6 холодильника. — А вы, Геннадий Семёнович, за жизнь свою долгую не находились? Теперь мне специально досаждаете? — звякнула в ладони связка ключей, стоны стихли. Я отворил дверцу холодильника, выкатил кафельный стол. Сухое, голубоватое кое-где лицо 54-х летнего электрика открыло глаза и улыбнулось кривой ухмылкой. Я снял с него покрывало, оставляя тело в медицинских штанах и рубашке. Такие обычно носят медсестры и братья. Старик, скрипя столом, сел, свесил ступни и опустил их на холодные плиты пола. — Старика открыли, а нас! — Крикнул из 14 холодильника Миша. — Будете возмущаться-отправлю вас патологоанатомам в анатомический музей. Им как раз нужна была новая голова, — на меня со стола недовольно смотрел молодой парень двадцати трёх лет, в тех же медицинских штанах. Почти сразу он соскочил на пол и принялся разминаться. Я посмеялся: теперь уж зачем? — Хотя твою они вряд ли возьмут, — бросил ему в спину я и вставил ключ в следующий холодильник. — Это ещё почему? — Миша разогнулся и уставился на меня. — Мозгов маловато. Для музея-то, — ответил за меня Геннадий Семёнович неудачливому мотоциклисту. Дело в том, что Миша по-пьяне сел за руль своего стального коня и на скорости 120 км врезался в фонарный столб. Столб накренился, коня отправили на металлолом, а Мишу к нам. Врачи правда подлатали парня. Для открытого гроба-писаный красавец! Это все его мать настояла. Она завтра приедет за сыном. «Если его завтра увезут, то сегодня его надо протереть и придать чуть более живой вид. Косметологи, конечно, справятся лучше, но проследить за сохранностью надо. Сам он с этим не справился.» Последний кафельный стол выехал из холодильника. Покойники медленно просыпались и вставали. В двух шагах от меня откинул простынь профессор Исаак Абрамович. Еврей. Я молча подошел к своему столу, достал из шуфлядки ермолку, затем тонкую книгу в бумажной обложке. Профессор уже стоял подле меня. Ух и тихие эти мертвецы! Всегда пугают, если подходят совсем близко. Холодный пальцы взяли сначала шапочку и водрузили на почти лысую голову (человеку было 48 лет, а он уже лысый. Вот что значит работа в сфере образования). — Ага… — руки переняли у меня книгу, зашелестели страницы под пальцами, — Да. Спасибо, Игнат Олегович. — Да что вы профессор, — Исаак Абрамович раскрыл нужную страницу и уже принялся читать. — Неужели так интересно? — он поднял голову: — Очень, Игнат Олегович. Советую почитать, — он откланялся и бесшумно заскользил к лестнице, у которой стоял табурет и висела небольшая лампа. «Это ж какой там сюжет, что даже собственная смерть не может помешать узнать развязку?» — я точно знал, что профессор читает какой-то новый зарубежный детектив. Его жена, когда передавала мне его тапочки (тапочки! В морг!), проплакала все уши: «Он же не успел книгу дочитать! И днем и ночью читал, и днем и ночью! А до конца не дожил…» Валентина Сергеевна, тучная дама 55 лет, этакое ископаемое на вид, откинула простынь и села. В бледно-синей сорочке, которая несмотря на свою просторность, тесно обтягивала ее тело, женщина придирчиво осмотрела свои ноги: — Не найдётся ли у вас халата? — не отрываясь от записей, я отодвинул большой ящик стола и достал аккуратно сложенный белый махровый халат. Третью ночь я выдаю его ей и каждый раз слышу одну и ту же фразу в ответ: — У вас здесь холодно, как морге. — Мы и есть в морге!!! — раздраженный крикнул я, пока Валентина Сергеевна натягивала халат на свои толстые руки и спину. Рядом с ней под простынёй все копошилась ещё одна усопшая. Катерина Евгеньевна, или как просила она сама, — просто Катерина, очень стеснялась светить телом, а потому обычно долго одевалась и почти не выходила к свету. Зверское убийство во время ограбления её квартиры оставило на шее, груди, спине, плечах и даже ногах широкие полосы от ножа. К ней не подпустили студентов-зашивали опытные, умелые врачи, но даже они не смогли сделать все идеально. Бледное и при жизни лицо похудело еще сильнее, осунулось, и даже не то, что посинело, а засветилось голубым свечением изнутри. Екатерина, как и все здешние ходила в медицинской сорочке, а поверх укутывалась в кофту с высоким горлом. Наконец женщина нерешительно подняла простынь, осмотрела присутствующих. Мимо проплыл Геннадий Семёнович: — Уже встали, Катерина Евгеньевна. С доброй ночью, с доброй ночью… — он прошагал к профессору под лампу и, устроившись за его плечом, присоединился к чтению. Екатерина на его приветствие лишь сильней сжалась, потуже затянула кофту на горле и села. — Милочка, да вы бы перестали, Бога ради, стесняться! — гукнула Валентина Сергеевна так, будто привычно себе пробивая товары на кассе. Я дернулся-ручка начертила на листе неугодный каракуль. А Валентина Сергеевна в это время встала и прошла к Мише, что делал зачем-то растяжку, закинув одну ногу на стол для вскрытий. — Если боитесь напугать нас до смерти, то не волнуйтесь-она уже всех нас обошла — женщина попробовала закинуть ногу так же, как Миша, но чуть не упала. — Я бы попросил! — отозвался я, параллельно счищая каракуль лезвием. — Ой да ладно вам, Игнат Олегович. И вам когда-нибудь помирать, чего уж. — Слушайте, отцепитесь от Катерины, — я бросил дело с журналом: теперь в странице зияла свеженькая дыра, — Миша, что ты делаешь? Надень рубашку. — Не хочу я. Жарко у вас тут, в морге. — Вам лишь бы попрекать всех! А ведь эта дурница и вправду думает, что нам есть дело до неё. — Валентина Сергеевна, — вмешался профессор, едва я открыл рот, — оставьте вы её в покое. Такое не каждому пережить суждено, а вы… — Ах что тут переживать! Её чик-чик и все! А меня врачи лечили непонятно от чего, оперировали, денег с меня, простой продавщицы, содрали! А умерла от совершенно другого! И уж я-то мало пережила? — А не ты ли больше всех интересовалась что в газете пишут? — вмешался Геннадий Семёнович. Его Валентина Сергеевна боялась до смерти. Уж если скажет-так в самую точку и заткнёт. Женщина сникла под его стеклянным взглядом, повернулась к Мише: — А вот растяжка — это правильно! Спорт-залог здоровой жизни! — Только зачем он трупам в морге? — нараспев спросил я пустоту. Миша прыснул, Валентина Сергеевна обиженно ушла куда-то вглубь, профессор и электрик ухмыльнулись, не отрываясь от книги. Я подошел к Катерине. Она вздрогнула, повернулась: — Извините, Игнат Олегович… Из-за меня опять… — Да что ж вы в самом деле! — бросил Исаак Абрамович, — Вам точно извиняться не за что, так Игнат Олегович? — Так. Катерина, мне передали, что завтра вас хочет видеть муж перед тем как… — она не любила разговоров о похоронах. Много кто из них не любит. Никогда ведь не знаешь какого это: лежать в земле. Хотя на кладбище что тот же морг: встал ночью и броди себе под луной. Романтика… Говорят, что даже пары так находятся: не встретились при жизни, хоть после познакомились. В анатомическом музее тоже не так уж и страшно: один раз, на экскурсии, я шёл мимо стеллажа с формалиновыми головами, на котором стояла голова и моего недавнешнего друга. Так вот, клянусь вам, он мне подмигнул! И даже улыбнулся! Поболтать мы не поболтали, оно и понятно, люди ж кругом, но я часто захожу к нему, просто повидаться. А вот кремация… это темнота даже для меня. Наверное, именно её и можно считать «смертью», когда уже ничего от жизни не остается, только горстка пепла… — Хорошо, Игнат Олегович, -почти тут же ответила Катерина, — Спасибо, — мне было неловко говорить с ней. Такое убийство прогремело на весь город: газеты только о нём и строчили. Представители закона отбивались от прессы лопатами, ругались с трактовкой версий, вольной интерпретацией фактов, ломали голову: как поймать преступника. Свидетелей нет, улик нет. «Хоть мертвую и допрашивай!» — невесело сказал патологоанатомам затюканный следователь на осмотре тела. Сколько бы преступлений удалось раскрыть, знай люди, что мертвых можно спросить. Но мы Катерину не спрашивали. Только Валентина Сергеевна, едва Катерину спустили к нам, тут же бросилась с расспросами. Я грубо осадил пенсионерку. До сегодняшнего дня та не возникала. Тоже ведь интересный случай: женщине 55 лет, жила себе нормально, а тут раз и умерла. Халатность врачей: лечили женщину от приобретенного порока сердца, сделали одну операцию, направили на вторую. Положили в клинику за неделю до, и перед самой операцией, буквально за вечер, врач, не медсестра, именно врач, пришел к пациентке и сделал инъекцию дезинфицирующим раствором. Перепутал. И вместо операционного стола, Валентину Сергеевну уложили на кафельный в морге. По-моему, того врача посадили, а может и откупился. Чего не помню, того не знаю. Я отошел к столу разбираться с бумажками: надо было как-то залатать испорченный лист (лучше даже заменить, но там записей за три дня переписывать!), а покойники разбрелись по делам: Катерину Геннадий Семёнович увлек играть в шахматы, профессор читал свой детектив, Валентина Сергеевна попросила свежую газету-порешать кроссворд. Миша же еще порастягивал не тянущуюся плоть, бросил это где-то через минут десять, забрал из ящика стола старенький плеер и улегся на стол для препарирования. Так минула полночь. *** — Аппарат для механического воспроизведения звуков, 9 букв. — Граммофон, — отозвался Геннадий Семёнович, потирая подбородок. Очередная партия в этот раз шла плохо: Катерина легко делала ходы, Геннадий Сергеевич же все больше скрючивался и просил времени на обдумывание. — Подходит! — восторженная Валентина Сергеевна быстро нацарапала в клеточках буквы. — — Тот или те, кто живет в ди… диа… Да что ж за слово-то! Ди-а-мет-раль-но противоположных точках земного шара. — Ан-ти-по-ды, — не отрываясь от книги продиктовал Исаак Абрамович. За кроссвордом медленно текло медленно наше время. Точнее сказать, моё время, — для остальных в этой комнате оно остановилось и уже не играло никакой роли. ***